И вот наконец, 13 октября 1890 года, Чехов отплыл с Южного Сахалина на пароходе «Петербург» домой. Плывет мимо Японии, Китая, через Гонконг, Сингапур, на Цейлон, Суэц и архипелагом в Одессу. Это уже жизнь, что-то естественное и человеческое, хоть и проникнутое иногда глубокой горечью. «Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал».

Впечатления от поездки воплотились в рассказах «Гусев» (1890), «Бабы» (1891), «В ссылке» (1894), «Убийство» (1895). «Гусев» – о трагедии, свидетелем которой стал Чехов на пароходе по пути домой. Умирает от чахотки в корабельном лазарете Гусев, и тело его сбрасывают в море: «Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко… Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.

– Благословен Бог наш, – начинает священник, – всегда, ныне и присно и во веки веков!

– Аминь! – поют три матроса.

Бессрочноотпускные и команда крестятся и поглядывают в сторону на волны. Странно, что человек зашит в парусину и что он полетит сейчас в волны. Неужели это может случиться со всяким?.. Вахтенный приподнимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и – бултых! Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение – и он исчезает в волнах».

В рассказе «В ссылке» дело происходит на Иртыше. На берегу у костра сидят перевозчики – ссыльнопоселенцы. Мерзнут, разговаривают. Молодой татарин тоскует по Симбирской губернии, где у него осталась красивая жена. Напарник его, Семен Толковый, несколько лет на поселении и ни о чем уже не тоскует. Все ему стало безразлично. Пусть татарина зря сослали на поселение – убил богатый дядя и откупился, общество указало на этого, – ну и что. Привыкнет, успокоится…

«– Привыкнешь! – сказал Толковый и засмеялся. – Теперь ты еще молодой, глупый, молоко на губах не обсохло, и кажется тебе по глупости, что несчастнее тебя человека нет, а придет время, сам скажешь: дай Бог всякому такой жизни».

А в конце рассказа, когда Толковый укладывается спать в избушке, то «со двора послышались звуки, похожие на собачий вой». Это татарин плакал. «– Привы-ыкнет! – сказал Семен и тотчас же заснул».

А сколько по пути домой увидел Чехов необычайного и красочного! Цейлон – место, где был рай. Красное море хотя и унылое, но ведет к Синаю: «Я умилялся на Синай», «Хорош Божий свет. Одно только нехорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения». Из Одессы прибыл Чехов в Тулу, где встречать его собрались все родные. Вернулся он в обществе мичмана Глинки, возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный священник острова Сахалина иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и Глинкой в Россию. Антон Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусту, и, когда они обедали, эти мангусты становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки.

Михаил Павлович Чехов вспоминал: «После трогательного свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон, и все пятеро покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуста, брат Антон вез с собой в клетке еще и мангуста-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его и продал ее тоже за мангуста».

Мичман Глинка и А. П. Чехов с мангустами на руках

Эти зверюшки доставили семейству Чеховых много хлопот. Мангуст «совал свою острую мордочку положительно повсюду, в каждую щелочку, в каждое отверстие. Ничего не ускользало от его внимания. Он выскребывал грязь из узеньких щелочек в паркете, отдирал обои и смотрел, нет ли там клопов, прыгал на колени и совал нос в стаканы с чаем, перелистывал книги и залезал лапкой в чернильницу. Раза два или три он поднимался на задние лапки и заглядывал в горящую лампу сверху… К сожалению, сожительство с ним в тесной квартире, да еще зимой, и в особенности с пальмовой кошкой, на которую он ожесточенно нападал, оказалось очень неудобным. В своих экскурсиях за мухами, пауками и вообще из-за необыкновенного любопытства мангус так много портил вещей, так много рвал одежды, обоев и обуви, а главное – ставил Антона Павловича в такое подчас неловкое положение перед посещавшими его знакомыми, что все мы с нетерпением ожидали лета, когда можно будет выехать на дачу и предоставить мангусу свободу на лоне природы. Когда к нам приходил кто-нибудь из гостей и оставлял в прихожей на окошке шляпу или перчатки, можно было смело ожидать, что мангус найдет способ туда проникнуть, вывернуть наизнанку перчатки и разорвать их и сделать кое-что неприличное в цилиндр…».

И вот два замечательных требования, которые Чехов тотчас же после своей сахалинской поездки поставил перед собой с особенной силой: «Работать надо, а все остальное к черту. Главное – надо быть справедливым, а остальное все приложится». Но знакомым и родным он о своих странствиях говорил в обычном ироническом тоне. «Да, Сашичка, – писал он старшему брату. – Объездил я весь свет, и если хочешь знать, что я видел, то прочти басню Крылова „Любопытный“. Какие бабочки, букашки, мушки, таракашки!» Хотя вернулся он сильно кашляющим, с перебоями сердца.

Ну а брат Александр, неугомонный остряк, тотчас же по его возвращении приветствовал его такими словами: «Кругосветный брат, дошли до меня слухи, что ты, шляясь по свету, растерял и последний умишко и возвратился глупее, чем уехал». Внутренне же поездка произвела на него действие огромное. И лишь Суворину он об этом пишет откровенно: «Как Вы были не правы, когда советовали мне не ехать на Сахалин! У меня… чертова пропасть планов… какой кислятиной был бы я теперь, если бы сидел дома. До поездки „Крейцерова соната“ была для меня событием, а теперь она для меня смешна и кажется бестолковой. Не то я возмужал от поездки, не то сошел с ума, черт меня знает».

С ума он не сходил и всего менее был к этому расположен, но «возмужал» – верно сказано. Обыденность же стала казаться еще обыденней. «После сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанской и скучной, что я готов кусаться».

После грандиозного путешествия жизнь в Москве показалась Антону Павловичу скучной, и он уже через несколько дней уехал в Петербург повидаться с Сувориным. Тот с сыном собирались в марте 1891 года за границу, и Суворин пригласил Чехова поехать вместе в Италию и Францию. До того Чехов об Европе, об Италии и Франции понятия не имел и рос в семье, для которой земля, в сущности, ограничивалась родными местами – Таганрогом с окрестностями. Тем удивительнее видеть, как остро он воспринимал все в путешествии – возможно, и противоположность с Сибирью, Сахалином и азиатскими странами тоже роль сыграла.

Они посетили Вену, Венецию, Рим, Неаполь, Монте-Карло, Париж. Письма его из Вены восторженны. Вот, например, о Вене: «Церкви громадные, но они не давят своей громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев», «Все великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство». Но возбужденность у него такая, что остановиться он уже не может. И женщины красивы, и лошади превосходны, и кучера фиакров франты и «одних галстухов в окнах миллиарды», и вежливость, предупредительность… «Да вообще все чертовски изящно».

Венеция его тоже восхитила. Остановились они с Сувориным «в лучшем отеле, как дожи». В Венеции же оказались в это время супруги Мережковские, Дмитрий Сергеич и Зинаида Николаевна. «Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга». Но сам Чехов от него не отставал. «Замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел», «Здесь собор Св. Марка – нечто такое, что описать нельзя, дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь».

«Здесь в мире красоты, богатства и свободы нетрудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество». Флоренция тоже понравилась, несмотря на дождливую погоду. Позже, уже в России, Чехов пишет Суворину все же, несмотря на дождь, тоже понравилась: «Я тоже скучаю по Венеции и Флоренции…»

Рим Чехову уже не так понравился, слишком утомил хождением с утра до вечера. Писал: «…горят подошвы», «Рим похож в общем на Харьков». Но в общем об Италии впечатление хорошее: «Очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уже о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство есть в самом деле царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

Франция отозвалась в нем бледнее. Он и раньше, еще не увидев Францию, отзывался о ней критически. «Когда я во вторник после обеда читаю сей журнал, то он напоминает мне Францию: цветущая, богато одаренная, но несомненно вымирающая нация». Но и тут впечатлений много… Странно, но во Франции Чехов довольно часто вспоминает о России, о том русском, что там видел. В Ниццу попал на шестой неделе Великого поста, в Вербное воскресенье отправился в русскую церковь. Вместо верб видел пальмовые ветви, удивился, что в хоре вместо мальчиков поют дамы, но нашел, что поют хорошо. В этом деле он разбирался еще со времен Таганрога и отцовского хора с кузнецами. «Великолепно пели „Херувимскую“ № 7 Бортнянского и простое „Отче наш“».

В Монте-Карло попробовал играть в рулетку. В Париж попал всего на несколько дней и, конечно, узнать его не успел. Но все-таки посетил опять русскую церковь – это был храм на rue Daru, где отпевали Тургенева. Чехова удивило здесь, что пели французы. «Церковь в Париже велика, размерами напоминает Митрофановскую, но было тесно и душно. Греки слушают вместе с русскими, да и французов понабилось много».

Видел Эйфелеву башню, побывал и в Салоне. Но нашел, что Левитан выше французских пейзажистов. Но все это быстро, наспех, из Парижа уехали прямо домой – Чехов заранее поручил брату Михаилу, недавно получившему место в Алексине, найти дачу на лето – во что бы то ни стало.