Наконец Чехов прибывает на остров Сахалин, достигнута цель его долгого и трудного путешествия. Сахалин означает по-маньчжурски «скалы черной реки», или «остров черной реки». По пути на Сахалин остановились у мыса Джаоре. На самом мысу, на горе, стоит одиноко избушка, в которой живет морской офицер г. Б., ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а за избушкой непроходимая дремучая тайга. Командир послал г. Б. свежего мяса; Чехов, жаждущий новых знакомств и впечатлений, воспользовался этим случаем и поплыл вместе с матросом на шлюпке к мысу. Но какой ужас! Пока они взбирались на гору и подходили к избе, их окружили тучи комаров, буквально тучи, было темно от них, лицо и руки жгло, и не было возможности защищаться. «Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума», – писал Чехов.

Хоть Сахалин на карте выглядит маленьким островом, но на самом деле, как писал Чехов, он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании. И вот первые впечатления Чехова от самого острова Сахалин. В общем-то оказались они далеко не такими трагическими и гнетущими, как он ожидал. Но, как честный человек и художник, он не усиливает негатива, а описывает все как есть: «Две версты от пристани до Александровского поста я ехал по превосходному шоссе. В сравнении с сибирскими дорогами это чистенькое, гладкое шоссе, с канавами и фонарями, кажется просто роскошью. Рядом с ним проложена рельсовая дорога. Но природа по пути поражает своею бедностью… Ни сосны, ни дуба, ни клена – одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная…»

Александровский пост, или Александровск, представлял собой небольшой благообразный городок сибирского типа, тысячи на три жителей. В нем ни одной каменной постройки, а все было сделано из дерева, главным образом из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары. Здесь резиденция начальника острова, центр сахалинской цивилизации. Тюрьма находилась близ главной улицы, но по внешнему виду она мало отличалась от военной казармы, и потому Александровск совсем не носил того мрачного острожного характера, какой Чехов ожидал здесь увидеть.

Поначалу Чехов поселился у крестьянина из ссыльных. Жилище – пять просторных, чистых комнат, кухня, но ни следа мебели. Хозяйка – молодая бабенка замужем за крестьянином из ссыльных, стариком. Вошел хозяин и стал жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк. Не желал уезжать с Сахалина, но все время жаловался. Уж так здесь было принято, ругать все окружающее. Вскоре Чехов переселился в более удобную квартиру, к местному доктору.

Заключенные на Сахалине. 1891 г.

Чехов стал присматриваться к местной жизни: «Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? „Сапожки почистить, ваше высокоблагородие“. Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными».

Вскоре на остров прибыл генерал-губернатор барон А. Н. Корф. На другой же день по приезде он приступил к осмотру тюрем и поселений. Всюду поселенцы, ожидавшие его с большим нетерпением, подавали ему прошения и словесно заявляли просьбы. Генерал-губернатор встретил и Чехова и произвел на него самое благоприятное впечатление. Он обеспечил писателю открытый доступ повсюду на Сахалине: «Я разрешаю вам бывать, где и у кого угодно. Нам скрывать нечего. Вы осмотрите здесь всё, вам дадут свободный пропуск во все тюрьмы и поселения, вы будете пользоваться документами, необходимыми для вашей работы, – одним словом, вам двери будут открыты всюду. Не могу я разрешить вам только одного: какого бы то ни было общения с политическими, так как разрешать вам это я не имею никакого права».

Чтобы побывать во всех населенных местах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, Чехов прибегнул к приему, который казался ему единственно правильным. Он сделал всеобщую перепись. В селениях, где он был, обошел все избы и записал хозяев, членов их семей, жильцов и работников. Чтобы облегчить его труд и сократить время, ему любезно предлагали помощников, но так как, делая перепись, он имел главною целью не результаты ее, а те впечатления, которые дает самый процесс переписи, то пользовался чужою помощью только в очень редких случаях.

Голодать и вообще терпеть какие-либо лишения во время разъездов по Сахалину Чехову не пришлось. Хотя, готовясь к путешествию, он прочел, будто агроном Мицуль, исследуя остров, терпел такую нужду, что даже вынужден был съесть свою собаку. Но с тех пор обстоятельства совершенно изменились: «Теперешний путешественник ездит по отличным дорогам; даже в самых бедных селениях есть надзирательские, или так называемые станки, где всегда можно найти теплое помещение, самовар и постель. Исследователи, когда отправляются вглубь острова, в тайгу, то берут с собой американские консервы, красное вино, тарелки, вилки, подушки и всё, что только можно взвалить на плечи каторжным, заменяющим на Сахалине вьючных животных».

«На Сахалине каторжные работы разнообразны в высшей степени; они не специализировались на золоте или угле, а обнимают весь обиход сахалинской жизни и разбросаны по всем населенным местам острова. Корчевка леса, постройки, осушка болот, рыбные ловли, сенокос, нагрузка пароходов – все это виды каторжных работ, которые слились с жизнью колонии. Привычный взгляд на дело для того, кто ищет на каторге прежде всего рудников и заводских работ уже не годится. Александровск – это сахалинский столица, ее Париж. Здесь теперь располагаются помещения для чиновников и канцелярий, церковь, склады, лавки и проч. Здесь же находит себе соответствующие общество… городская публика… На улицах деревянные тротуары, всюду чистота и порядок, и даже на отдаленных улицах, где теснится беднота, нет луж и мусорных куч. В центре поста находится его официальная часть: церковь, дом начальника острова, его канцелярия, почтово-телеграфная контора, полицейское управление с типографией, дом начальника округа, лавка колонизационного фонда, военные казармы, тюремная больница, военный лазарет, строящаяся мечеть с минаретом, казенные дома, в которых квартируют чиновники, и ссыльнокаторжная тюрьма с ее многочисленными складами и мастерскими. Дома большею частью новые, на европейский лад, крытые железом и часто выкрашенные снаружи… Каторжные составляют треть всего числа хозяев. Устав о ссыльных разрешает жить вне тюрьмы и обзаводиться хозяйством только каторжным разряда исправляющихся, но этот закон постоянно обходится ввиду его непрактичности; в избах живут не только исправляющиеся, но также испытуемые, долгосрочные и даже бессрочные. Не говоря уже о писарях, чертежниках и хороших мастерах, которым по роду их занятий жить в тюрьме не приходится, на Сахалине немало семейных каторжников, мужей и отцов, которых непрактично было бы держать в тюрьмах отдельно от их семей: это вносило бы немалую путаницу в жизнь колонии.

Почти половина населения получает пособие от казны в виде арестантских пайков и детских кормовых. Есть и заработки. Более ста человек заняты в казенных мастерских и в канцеляриях».

В общем-то все, что Чехов увидел, было не так уж и грустно. Но тут же Чехов задал себе вопрос: а достаточно ли арестантских пайков и мелких заработков для городской жизни? И ответил на него: «У мастеров предложение несоизмеримо превышает спрос, а чернорабочие, например плотники, работают за 10 коп. в день на своих харчах. Население здесь перебивается кое-как, но тем не менее все-таки каждый день пьет чай, курит турецкий табак, ходит в вольном платье, платит за квартиры; оно покупает дома у крестьян, отъезжающих на материк, и строит новые. Около него бойко торгуют лавочки, и наживают десятки тысяч разные кулаки, выходящие из арестантской среды».

Александровскую ссыльнокаторжную тюрьму Чехов посетил вскоре после приезда. Это был большой четырехугольный двор, огороженный шестью деревянными бараками казарменного типа и забором между ними. Ворота всегда открыты, и около них ходил часовой. Двор чисто подметен; на нем нигде не видно ни камней, ни мусора, ни отбросов, ни луж от помоев. Эта примерная чистота производила хорошее впечатление. Двери у всех корпусов открыты настежь. Небольшой коридор. Направо и налево двери, ведущие в общие камеры. Над дверями черные дощечки с белыми надписями: «Казарма № такой-то. Кубического содержания воздуха столько-то. Помещается каторжных столько-то».

Чехов посетил и камеры. «Помещение на вид просторное, вместимостью около 200 куб. сажен. Много света, окна открыты. Стены некрашеные, занозистые, с паклею между бревен, темные; белы одни только голландские печи. Пол деревянный, некрашеный, совершенно сухой. Вдоль всей камеры по середине ее тянется одна сплошная нара, со скатом на обе стороны, так что каторжные спят в два ряда, причем головы одного ряда обращены к головам другого. Около нар прогуливается сытая кошка. На стенах одежда, котелки, инструменты, на полках чайники, хлеб, ящички с чем-то».

Он отмечает, что «арестанты, живущие в Александровской тюрьме, пользуются относительною свободой; они не носят кандалов, могут выходить из тюрьмы в продолжение дня куда угодно, без конвоя, не соблюдают однообразия в одежде, а носят что придется, судя по погоде и работе. Подследственные же, недавно возвращенные с бегов и временно арестованные по какому-либо случаю, сидят под замком в особом корпусе, который называется „кандальной“. Самая употребительная угроза на Сахалине такая: „Я посажу тебя в кандальную“. Вход в этот своего рода карцер стерегут надзиратели».

Каторжные в то время уже не работали на рудниках, а преимущественно использовались как обсуживающий персонал: «В тюрьме каждый день работают кашевары, хлебопеки, портные, сапожники, водоносы, поломойки, дневальные, скотники и т. п.». Каторжным трудом пользуются также военное и телеграфное ведомства, землемер; около 50 человек прикомандировано к тюремному лазарету, неизвестно в качестве кого и для чего, и не сочтешь тех, которые находятся в услужении у господ чиновников. Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько Чехов мог убедиться, может брать себе неограниченное количество прислуги. Даже доктор, у которого он квартировал, живший сам-друг с сыном, имел повара, дворника, кухарку и горничную.

Когда кончался срок, то каторжного освобождали от работ и переводили в поселенцы. Задержек при этом не бывало. Новый поселенец, если у него были деньги и протекция у начальства, оставался в Александровске или в том селении, которое ему нравится, и покупал или строил тут дом, если еще не обзавелся им, когда был на каторге; для такого сельское хозяйство и труд не обязательны.

Генерал-губернатор в разговоре с Чеховым выразился так: «Каторга начинается не на каторге, а на поселении». То есть труд его становился более тяжелым на поселении. «На новое место, обыкновенно болотистое и покрытое лесом, поселенец является, имея с собой только плотничий топор, пилу и лопату. Он рубит лес, корчует, роет канавы, чтобы осушить место, и все время, пока идут эти подготовительные работы, живет под открытым небом, на сырой земле».

Почему переселенцы уезжали с Сахалина? По наблюдениям Чехова это происходило не по причине тяжкой местной жизни, а по другой причине: «Главная же причина – это страстное желание хотя перед смертью подышать на свободе и пожить настоящею, не арестантскою жизнью. А Уссурийский край и Амур, о котором говорят все, как о земле обетованной, так близки: проплыть на пароходе три-четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи… Те, которые уже переселились на материк и устроились там, пишут своим сахалинским знакомым, что на материке подают им руку и водка за бутылку стоит только 50 коп. …О материке они говорили с любовью, с благоговением и с уверенностью, что там-то и есть настоящая счастливая жизнь».

Не было здесь еще настоящих сахалинцев, для которых остров этот стал бы малой родиной. «Старожилов очень мало, большинство составляют новички; население меняется каждый год; одни прибывают, другие выбывают; и во многих селениях жители производят впечатление не сельского общества, а случайного сброда».

Сосланные на каторгу женщины находились здесь на особом положении ввиду дефицита дам. «Как правило, в тюрьме они не сидят, а приписываются к поселенцу такому-то, в селение такое-то – и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги. Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба».

Каторжных работ для женщин на острове нет. «Когда их везут на остров, то думают не о наказании или исправлении, а только об их способности рожать детей и вести сельское хозяйство. Каторжных женщин раздают поселенцам под видом работниц, на основании ст. 345 „Устава о ссыльных“, которая разрешает незамужним ссыльным женщинам „пропитываться услугою в ближайших селениях старожилов, пока не выйдут замуж“». «Здесь, за недостатком женщин, мужик сам и пашет, и стряпает, и корову доит, и белье починяет, – говорил Чехову барон А. Н. Корф, – и уж если к нему попадет женщина, то он крепко держится за нее. Посмотрите, как он наряжает ее. Женщина у ссыльных пользуется почетом».

Ссыльный знает, что она у него незаконная и во всякое время может бросить его и уйти к другому. Понятно, что ссыльные жалеют своих женщин не из одной только этой опаски. Как ни просто складываются на Сахалине незаконные семьи, но и им бывает не чужда любовь в самом ее чистом, привлекательном виде. В Дуэ Чехов видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая жила в избе своего сожителя, тоже каторжного. «Он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: „Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!“… Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба, 40 зол. мяса, около 15 зол. крупы и разных приварочных продуктов на 1 копейку; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы… Для сравнения в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта…»

Но, как бы то ни было, Чехов свидетельствует, что «Мертвого дома», описанного Достоевским, уже нет. На Сахалине среди интеллигенции, управляющей и работающей в канцеляриях, ему приходилось встречать разумных, добрых и благородных людей, присутствие которых служит достаточной гарантией, что возвращение прошлого уже невозможно. Теперь уже не катают каторжных в бочках и нельзя засечь человека или довести его до самоубийства без того, чтобы это не возмутило здешнего общества и об этом не заговорили бы по Амуру и по всей Сибири. Наказание плетями или розгами все еще практиковалось и полагалось за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное. Самое употребительное наказание – розги. Туз на спине, бритье половины головы и оковы, служившие в прежнее время для предупреждения побегов и для удобнейшего распознавания ссыльных, утратили свое прежнее значение и сохранялось теперь лишь как позорящие наказания. По «Уставу о содержащихся под стражей», вес кандалов должен быть от пяти до пяти с половиною фунтов. Из женщин при Чехове была закована только одна Золотая Ручка, на которой были ручные кандалы.

И опять слово Чехову: «Чаще всего провинившемуся дают 30 или 100 розог. Плетьми наказывают редко. Плети применяются только вследствие приговоров окружных судов. Перед таким наказанием их освидетельствует врач. Из отчета заведующего медицинскою частью видно, что в 1889 г. „для определения способности перенести телесное наказание по приговорам судов“ было освидетельствовано врачами 67 человек».

Сонька – Золотая Ручка (Софья Блюфштейн) на сахалинской каторге

Как наказывают плетьми, Чехов увидел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35–40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии… Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке (он был прислан на каторгу за то, что отрубил своей жене голову), кивает Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли.

Начинается экзекуция – 90 плетей:

– Ра-аз! – говорит надзиратель дьячковским голосом…

Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.

– Это за убийство, а за побег еще будет особо, – поясняют Чехову, когда все возвращаемся домой.

Но хочется напомнить читателю, что 90 плетей получил бродяга Прохоров за убийство казака и двух его внучек. То есть не только взрослого убил, но и расправился с двумя детьми. Просто садист какой-то! И, зная состав преступления, это наказание представляется еще очень мягким. Но почему-то во всех биографиях Чехова описывается наказание плетьми как что-то страшное, немилосердное, бесчеловечное и что только при жестоком царском режиме такое было возможно. Но тут хотелось бы напомнить о казнях и расстрелах без суда и следствия через 27 лет при большевистском режиме. Но не будем распространяться. Не время и не место. Хотя надо сказать, что даже у первейших критиков царизма – у писателей Короленко и Горького – после революции произошла почему-то полная переоценка ценностей. И они оба отважились свои протесты издать, хотя для населения эти публикации остались неизвестны. Видимо, революционная цензура была много сильнее и серьезнее, чем при царях.

Чехов писем с Сахалина почти не пишет, не до того было, но зато позднее получилась книга «Остров Сахалин». Некоторые места из этой книги мы опубликовали выше.

Южный Сахалин. А. П. Чехов (стоит справа) на пикнике в честь японского консула. Октябрь 1890 г.