В конце XIX века остров Сахалин были еще мало изучен, ведь история его как российской территории была недолгой. 22 сентября 1853 года на самом юге Сахалина руководитель Амурской экспедиции адмирал Геннадий Невельской учредил военный сторожевой пост Муравьевский. По его приказу был поднят российский флаг, а сама земля была объявлена территорией России. Но после этого начались территориальные споры с Японией, в результате которых в 1875 году Сахалин был окончательно включен в состав Российской империи. Либеральные реформы императора Александра II привели к всплеску революционного движения и к росту терроризма и преступности. Ссыльных стали перемещать в Сибирь, а затем и на Сахалин.

18 апреля 1869 года Александр II утвердил «Положение Комитета об устройстве каторжных работ», которым Сахалин официально определялся как место каторги и ссылки. Первых каторжан доставляли небольшими этапами, в 1870 году на Сахалин прибыло 250 ссыльных, а в 1871 году – 165. С каждым годом число заключённых стремительно росло. Поначалу заключённые шли этапом из Сибири по два года. Чтобы облегчить и ускорить этот процесс, возникла идея отправлять каторжников на Сахалин кругосветным морским путём. Первый «сплав» на Дальний Восток сделал пароход «Нижний Новгород». Он вышел из Одессы 7 июня 1879 года, корабль вёз на борту 600 каторжан и казённые грузы для тюремного ведомства. В последующем сахалинских колонистов доставляли регулярно – осенью и весной.

В 1875 году, после заключения Санкт-Петербургского договора, в административном отношении остров разделили на Южно-Сахалинский и Северо-Сахалинский округа. Начальники округов подчинялись военному губернатору Приморской области. В 1879 году при Министерстве внутренних дел было образовано Главное тюремное управление (ГТУ).

13 мая 1880 года утвердили положение «О штатах управления каторжными тюрьмами на Сахалине». Спустя четыре года правительство провело реформу управления краем, образовав Приамурское генерал-губернаторство с центром в Хабаровске. В него вошли Амурская, Забайкальская, Приморская области и остров Сахалин, имевший тогда особенный статус.

Всеми сахалинскими делами руководил генерал-губернатор, а на местном уровне за порядком на острове следил назначенный из военных генералов начальник. При нём служил небольшой штат чиновников: заведующий медицинской частью, инспектор сельского хозяйства, инженер и другие. Резиденция начальника острова находилась в посту Александровском. Управленец обладал правами губернатора и исполнял обязанности политического надзора за частными лицами. Тогда Сахалин делился на три округа: Александровский, Тымовский и Корсаковский. В ведении начальников округов и окружных полицейских управлений находились поселения и тюрьмы. Каторга была официально отменена в 1906 году.

Каторжники, отбыв наказание, переходили в категорию ссыльнопоселенцев и составляли основной «колонизационный элемент» заселения острова. В 90-х годах XIX века он составлял около 800 человек в год, и селения на Сахалине стали появляться одно за другим. Таким образом, за 12 лет, с 1886 по 1897 год, на острове было основано более ста селений. Жизнь островитян в то время сильно зависела от путей сообщения и связи. В 1881 году впервые телеграфный кабель соединил ДУЭ с материком. Спустя три года линию телеграфа провели от поста Александровского до селения Рыковского, а к 1892 году – до поста Корсаков. К 1900 году 80 из 130 селений соединились проезжими дорогами, протяжённость которых составляла около 600 верст.

По данным первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 года, на Сахалине проживало 28,1 тысячи человек. В Александровском округе – 11,1 тысячи, в Тымовском – 8,4 тысячи, в Корсаковском – 8,6 тысячи человек. В начале XX века население Сахалина выросло до 40 тысяч человек. Количество ссыльных уменьшилось, а число свободных крестьян, которыми, как правило, становились бывшие заключённые, стало больше. Важными отраслями экономики острова были добыча каменного угля и добыча рыбы и морепродуктов.

Влияние каторги негативно отражалось на демографии населения, 73 % которого составляли мужчины. Первая школа на острове появилась уже в 1875 году в посту Корсаковском. Её учащимися были дети военных и ссыльных. Учили ребят офицеры местного гарнизона, неотъемлемую часть образования взял на себя священник Симеон Казанский. В середине 90-х годов XIX века на острове было создано 39 школ, из них 23 сельские. Уровень грамотности сахалинцев был выше, чем в других регионах империи. Свободное время поселенцы проводили за весёлыми посиделками. Мрачную жизнь скрашивали и церковные торжества. По праздничным дням в окружных центрах устраивали гулянья. В селе Рыковском в конце 1890 года создали настоящий театральный балаган. Его держала лавочница Софья Блювштейн, известная в криминальных кругах как Сонька Золотая Ручка.

Важную роль в жизни населения в то время играла Русская православная церковь. К концу XIX века на Сахалине действовало полтора десятка православных церквей, их содержали на средства тюремного ведомства. Главным и единственным украшением поста Александровского считалась Покровская церковь, построенная в 1893 году.

Важные сведения о языке и быте айнов собрал военный врач Михаил Добротворский: после его смерти в 1875 году издан айнско-русский словарь, кстати не потерявший своей актуальности и сегодня. Лев Штернберг, сосланный на Сахалин за участие в народовольческой организации, увлёкся этнографией аборигенов. Его главный труд – описание древней формы семьи, сохранившейся у нивхов. Серьёзно обогатили мировую науку исследования родоплеменных отношений и культуры сахалинских аборигенов. Этим занялся Бронислав Пильсудский. Причастность к покушению на императора Александра III обернулась для него в 1887 году 15-летней ссылкой. Здесь почти 20 лет он отдал изучению этнографии народов Дальнего Востока.

На острове стали открываться и библиотеки. С 1895 года началось издание сборников под названием «Сахалинские календари». В них публиковали официальные документы администрации, научные статьи и очерки. Авторами были чиновники, островные предприниматели и даже государственные преступники.

С созданием на Сахалине каторги внимание к краю росло. Немалое впечатление на российское общество произвёл опубликованный в 1885 году рассказ В. Короленко «Соколинец». Главный герой – сибирский бродяга, бежавший с сахалинской каторги. Его тяжёлая и беспросветная жизнь, наполненная тягой к свободе и обретению человеческого достоинства, описана на страницах произведения. В 1890 году Сахалин посетил А. П. Чехов. Спустя семь лет после Чехова там побывал известный журналист Влас Дорошевич. Здесь его интересовали лишь «знаменитые преступники». Описанию их историй он посвятил целую книгу «Сахалин. Каторга».

Благодаря литераторам и публицистам в стране распространился протест против произвола властей, бесправного положения каторжан и ссыльных. Выступали и против самой идеи принудительной колонизации, ведь она всерьёз тормозила развитие не только Сахалина, но и всей Сибири. Однако надо заметить, что совсем не Россия начала эту деятельность по переселения самых серьезных преступников на острова. А применялась эта мера пресечения для преступников уже давным-давно в Европе и называлась депортацией.

В Англии в XVIII столетии за многие преступления (включая мелкое воровство) была предусмотрена смертная казнь. Однако в начале XVIII столетия был издан закон, во многих случаях позволявший заменить смертную казнь депортацией в британские колонии в Северной Америке. Вскоре туда, в основном в Виргинию и Мэриленд, стали ссылать до тысячи заключённых в год до тех пор, пока они не объявили себя независимыми в 1776 году от английской короны. А 13 мая 1787 года караван из 11 судов вышел из английского Портсмута в Австралию. Он имел на борту в общей сложности около полутора тысяч человек. В пути корабли разделились, и первые из них достигли пункта назначениям 18 января 1788 года. Там, на берегу залива Порт-Джексон, 26 января было основано первое поселение – Сидней, названное так в честь лорда Сиднея, министра колоний Великобритании. Позднее этот день стал отмечаться как национальный праздник Австралии. Тем же занималась Франция, Италия, Португалия и даже Греция.

Толчком к поездке писателя Чехова на Сахалин стало его осознание гражданского долга по отношению к каторжанам и желание описать реальное положение дел на острове для ссыльных. Сыграла роль и его вечная неудовлетворенность своей работой. В письме к А. С. Суворину Чехов описывал свое состояние так: «Была масса форсированной работы, но не было ни одной минуты серьезного труда… Мне страстно хочется спрятаться куда-нибудь лет на пять и занять себя кропотливым, серьезным трудом. Мне надо учиться, учить все с самого начала, ибо я, как литератор, круглый невежда; мне надо писать добросовестно, с чувством, с толком, писать не по пяти листов в месяц, а один лист в пять месяцев».

Продолжались нападки на Чехова со стороны либеральных изданий. В мартовском номере «Русской мысли» Чехова и Ясинского назвали «жрецами беспринципного писания». Уже в апреле 1890 года Чехов ответил на это обвинение. Он написал Лаврову, издателю «Русской мысли»: «Обвинение Ваше – клевета. Что после Вашего обвинения между нами невозможны не только деловые отношения, но даже обыкновенное шапочное знакомство, это само собой понятно».

Слово «беспринципный» Чехова оскорбило. Он пояснял: «Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был». Вот этой якобы «беспринципностью» оскорбляли Чехова и другие, даже друзья. Они упрекали в том, что Чехов никуда не «зовет», не «ведет». Если сказать вместо «беспринципный» – «безыдейный», то это отразит чуть ли не общее тогдашнее о нем мнение.

Это было неправильно и несправедливо. Чехов от либеральных писателей, призывающих «вперед на бой, в борьбу со тьмой» (типа Горького), очень, конечно, отличался. Проповедничества в нем не было. Но в то же время он был самым сильным бойцом за возвышенность и человечность отношений, выступающим против скуки, беспросветности, угнетения.

Но ведь надо помнить, что времена тогда было особые. Еще в 1860-х годах, в те времена, когда в редакцию «Современника» вошли разночинцы Чернышевский и Добролюбов, требования к авторам они выдвинули очень резкие и бескомпромиссные. Ни красивых стихов, ни возвышенной прозы теперь не допускалось, нет, во всяком произведении должна быть идея. И идея лишь одна – описание темных сторон жизни, вскрытие каких-либо «язв общества». Делалось все возможное и невозможное – писалось, провозглашалось, взрывалось, убивалось – все ради разрушения основ общества и свержения самодержавия. И все ради какой-то «новой жизни». В действительности никто не знал какой!

Но это было и неважно, а главным было развалить, разрушить старый, почему-то вдруг ставший ненавистным мир… Вспомним Тургенева, ведь даже этот великий русский писатель был вынужден пойти на компромисс с революционной молодежью и за границей стал снабжать их деньгами и проталкивать в печать их произведения. Ведь все, наверное, помнят случай с террористом Павловским, который был обвинен в страшных преступлениях в России, бежал за границу, а Тургенев его «приласкал» и поддержал. Мягкий, беззлобный Тургенев сдался и постарался обелить себя перед революционной молодежью. За это осудил его Маркович в «Вестнике Европы». Но ведь мало кто поддержал Марковича, все боялись. Такова уже в то время была диктатура революционеров-демократов и либералов! Консерваторов было мало, и чтобы ими оставаться, нужно было личное мужество.

Но Чехов держался стойко и не примыкал ни перед консерваторами, ни перед либералами. И ему этого не могли простить. Он это видел, но человек он был сильный и независимый. В «Скучной истории» описал он профессора, который не видел никакой идеи и в безнадежности и унынии кончает дни. Но Чехов таким не был, и вот он загорелся идеей отправиться за тридевять земель на остров Сахалин, к отверженным.

Таков был его характер, он был борцом, в первую очередь выставлявшим непомерно высокие требования к самому себе и все время стремившимся к совершенству. Этот «баловень счастья» во время самых своих блестящих литературных удач высказывал мучительное недовольство всей своей литературной работой. Только что завоевав себе первую славу, хочет спрятаться от нее, уйти в тишину, в неизвестность, чтобы там, проработав лет пять над каким-нибудь черным трудом, совершить наконец что-нибудь насущно необходимое людям, потому что, как выразился он в тот же период, «современная беллетристика совсем не нужна». И пояснил в другом месте: она даже в лице лучших своих представителей «помогает дьяволу размножать слизняков и мокриц».

Беллетристика, единственное дело, которому до того времени отдавал он всю душу, художественное изображение современной ему русской действительности, оказывалась в его глазах делом «несерьезным», «ненужным» и «вздорным». Теперь его привлекают журналистика и статистика. «Потягивает меня к работе, но только не к литературной, которая приелась мне».

Как вспоминала его сестра Мария Павловна, «тогда ходили слухи о тяжком положении ссыльно-каторжан на острове Сахалине. Возмущались, роптали, но тем и ограничивались, и никто не предпринимал никаких мер… Антон Павлович не мог сидеть и спать спокойно… когда знал, что в ссылке мучаются люди. Он сразу решил ехать туда».

Человек, никогда не щадивший себя, он и нынче выбрал трудный путь, не дал себе ни малейшей поблажки. А ведь другие писатели, добившись известности и благополучия, как правило, уезжали отдыхать куда-нибудь в Европу – в Париж или в Рим. Но Чехов вместо этого сослал себя на каторжный остров.

Любовь к людям Чехова подсказала ему выполнение этого исключительно трудного и ответственного дела – изучения быта каторжан на острове Сахалин. Чехов считал, что знакомство с Сахалином, «местом невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный», изучение жизни преступников – обязательно для русского культурного общества. В результате этой поездки, выполненной при отсутствии Сибирской железной дороги, в значительной своей части на лошадях, в невероятно трудных условиях, и в итоге трехмесячной переписи всего населения Сахалина Чехов написал исследование «Остров Сахалин», явившееся крупным вкладом в документалистику об уголовной каторге и ссылке.

За несколько месяцев до поездки он начал усиленно к путешествию готовиться: перебрался в Петербург, где собирал материалы о Сахалине, каторге, тюрьмах, заводил знакомства, запасался письмами. Суворин сильно беспокоился, что его любимый Чехов собрался бог знает куда, на край света, к самым тяжким преступникам, как правило убийцам. Но Чехов настойчив и отговорить его невозможно. Мысль ехать засела в нем крепко, именно потому, что была не просто мысль, а желание и устремление. Он изучил геологию Сахалина, его флору и фауну, его историю, его этнографию и параллельно с этим досконально изучил тюрьмоведение, так как хотел вступить в борьбу с русской каторгой не как легковесный публицист, а как серьезный, хорошо вооруженный ученый.

Так он осуществил свой разрыв с опостылевшей ему беллетристикой. Беллетристика давала ему известность и деньги, но «надо же себя дрессировать», и вот он целые месяцы просиживает безвыходно в библиотеках и изучает все возможное, даже «о почве, о подпочве, о супесчанистой глине и глинистом супесчанике». «В мозгу завелись тараканы. Такая кропотливая анафемская работа, что я, кажется, околею от тоски…»

Он прекрасно понимал, что будут в путешествии трудности, лишения, огромная потеря времени, но все же едет. «Время мое ничего не стоит, денег у меня все равно никогда не бывает, что же касается лишений, то на лошадях я буду ехать 25–30 дней, не больше»… Остальное на пароходе. «Неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом и горечью?»

Но оставался вопрос: а нужен ли и интересен ли сам Сахалин? «Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов». Очевидно, он многое уже вычитал и узнал, прежде чем тронуться. «Сахалин – это место невыносимых страданий, на какие только может быть способен человек».

Он всегда сочувствовал сирым и несчастным. И тут был убежден, что людей зря, «без рассуждения», гноили в тюрьмах, «гоняли по холоду и в кандалах десятки тысяч верст», развращали, губили. «Прославленные шестидесятые годы не сделали ничего для больных и заключенных, нарушив таким образом главную заповедь христианской цивилизации», «Виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно». И с этим настроением он отправляется через всю Россию на Сахалин.

Суворин обещал платить 20 копеек за строку его путевых очерков, неслыханно высокая плата даже по столичным расценкам. И собираясь в дорогу, и, как обычно, стремясь преуменьшить свой подвиг, Чехов говорил: «Еду делать двугривенные». Суворин надеялся получать от Чехова публицистические статьи с авторской и гражданской позицией. Но Чехов стоял на своем: «Вы браните меня за объективность, называя ее равнодушием к добру и злу, отсутствием идеалов и идей и проч. Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов, говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это уже и без меня – известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое дело – показать только, какие они есть… Конечно, было бы приятно сочетать художественное с проповедью, но для меня лично это – чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники» (письмо от 1 апреля 1889 года).