В апреле 1889 года семья Чеховых снова едет на дачу к Линтваревым. В это лето Чехов берет с собою на Украину больного брата Николая, у которого началось тяжелое чахоточное обострение.
Сперва все было как и год назад: прекрасная природа, чистый воздух, величественный Псёл. Чехов пишет красочные письма, они напоминают пейзажи его рассказов: «Стволы яблонь, груш, вишен и слив выкрашены от червей в белую краску, цветут все эти древеса бело, отчего поразительно похожи на невест во время венчания: белые платья, белые цветы и такой невинный вид, точно им стыдно, что на них смотрят». По-видимому, как результат общения Антона Чехова с актером П. М. Свободиным, в это лето появился прекрасный рассказ «Учитель словесности».
Приезжают гости: Суворин, Свободин, виолончелист Н. А. Семашко, брат Александр, для чего заблаговременно было снято два флигеля. Чехов мечтает о «климатической станции для пишущей братии», для чего думает купить «громадное имение» и отдать его «в распоряжение тех десяти человек, которых люблю». Но настроение было уже совсем не таким, как год назад в связи с тяжелой болезнью старшего брата.
Талантливый художник Николай, добрый, но непутевый человек, чувствовал себя все хуже. Лечили тогда туберкулез в основном хорошим питанием, чистым воздухом да теплым климатом. Евгения Яковлевна, несомненно, старалась с питанием, да и воздух на реке Псёл был отличный. Но все-таки улучшения не происходило. Болезнь все прогрессировала. Вначале Николай нервничал, сердился, раздражался. Потом ослабел, притих. «Стал кроток, ласков, необыкновенно степенен».
Последние годы в Москве Николай жил со своей «конкубиной», или гражданской женой, Анной Гольден. По мнению семьи Чеховых, именно она приложила руку, чтобы споить и отвадить его от работы. В Москве работал Николай с художником Францем Шехтелем. Вот только по своей безалаберности часто подводил напарника.
Шехтель взывал к его совести, думая, что Николай опять запил: «Друже! Пальта у меня два, а денег ни… – впрочем, будут на днях, пока тебе есть в чем выехать – приехал бы на минуту ко мне. Умоляю, не прячься, не исчезай!»
Антон, который был в курсе жизни Николая, писал о его проблемах: «Надо бы остепенить эту человечину, да не знаю как… Все способы уже испробовал, и ни один способ не удался. Всё дело не в выпивательстве, а в femme. Женщина! Половой инстинкт мешает работать больше, чем водка… Пойдет слабый человек к бабе, завалится в ее перину и лежит с ней, пока рези в пахах не начнутся… Николаева баба – это жирный кусок мяса, любящий выпить и закусить… Перед coitus всегда пьет и ест, и любовнику трудно удержаться, чтобы самому не выпить и не закусить пикулей (у них всегда пикули!). Агафопода (Александра. – Примеч. авт.) тоже крутит баба… Когда эти две бабы отстанут, чёрт их знает!» (Лейкину, 14 сентября 1885 года).
Антон отчаянно боролся с дурными привычками брата Николая, стремился спасти его. Но только никакие наставления не помогали. Николай не бросал пить и катился всё ниже и ниже… И здоровье его становилось всё хуже и хуже… Последние недели его жизни в Линтвареве были особенно тяжелы. Спать он мог только сидя, непрерывно кашлял. «Если в прошлом были какие вины, то все они сторицей искуплены этими страданиями».
Уход из жизни Николая описал в письме к отцу Павлу Егоровичу Александр: «Он подал мне обе руки. Я приподнял его, он сел, захотел откашляться, но не мог. Явилось желание рвать. Одной рукой я поддерживал его, другою старался поднять с пола урыльник. „Воды, воды“. Но было уже поздно. Я звал, кричал „Мама, Маша, Ната“. На помощь не являлся никто. Прибежали тогда, когда все было кончено. Коля умер у меня на руках. Мама пришла очень поздно, а Мишу я должен был разбудить для того, чтобы сообщить ему, что Коля умер».
Смерть Николая застала Антона в пути, он отправился на лошадях в Сорочинцы Полтавской губернии, чтобы осмотреть продававшийся хутор, который думал приобрести для постоянного жительства. «Приехали к Смагиным ночью, мокрые, холодные; легли спать в холодные постели, уснули под шум холодного дождя. Утром была все та же возмутительная вологодская погода… приехал из Миргорода мужичонка и привез мокрую телеграмму: „Коля скончался“. Можете представить мое настроение. Пришлось скакать обратно на лошадях до станции, потом ехать по железной дороге и ждать на станциях по восемь часов… Наша семья еще не знала смерти, и гроб пришлось видеть у себя впервые!» (А. Н. Плещееву, 26 июня 1889 года).
Похороны были самые простые. «В гробу лежал он с прекраснейшим выражением лица… По южному обычаю, несли его в церковь и из церкви на кладбище на руках, без факельщиков и без мрачной колесницы, с хоругвями, в открытом гробе. Крышку несли девушки, а гроб мы. В церкви, пока несли, звонили. Погребли на деревенском кладбище, очень уютном и тихом, где постоянно поют птицы и пахнет медовой травой. Тотчас же после похорон поставили крест, который виден далеко с поля» (М. М. Дюковскому, 24 июня 1889 года).
После похорон и поминок Александр Павлович писал отцу Павлу Егоровичу: «На душе скверно и слезы душат. Ревут все. Не плачет один Антон, а это – скверно». После похорон Антон Чехов недолго усидел в деревне. «Я поглупел и потускнел. Скука адская, поэзии в жизни ни на грош»…
Чехов уезжает из Сум, не очень ясно представляя куда и зачем. Он стал было собираться за границу, но не поехал, почему-то застрял в Одессе, где в то время была на гастролях московская труппа Малого театра. Здесь он познакомился с перешедшей из балета в драму молоденькой артисткой Глафирой Пановой, которая ему, по-видимому, нравилась и за которую позднее в Москве сватала его жена артиста Ленского. Однако было очень трудно сладить в этом отношении с Чеховым. Антон Павлович был еще очень далек от мысли о женитьбе и полагал, что лишь творчество должно стоять во главу угла. Сохранилось интересное свидетельство артистки Малого театра К. А. Каратыгиной: «Помню, как Чехов злился на одну из наших дам, которая задумала его женить на прелестной молоденькой, скромной актрисе из хорошей, честной семьи Г.П. (Глафире Пановой): „И что это Л. сует свой нос куда не следует! Никогда артисты, художники не должны соединяться браком. Каждый художник, писатель, артист любит лишь свое искусство, весь поглощен лишь им, какая же тут может быть взаимная любовь супружеская?“»
Через Одессу хотел Чехов ехать дальше, за границу, но передумал – поехал в Ялту. Там составилось шумное общество: актеры и актрисы, журналисты, чиновники, начинающие литераторы. Устраивали в горах пикники с вином и шашлыками, ездили в Ливадию, Ореанду, в Симеиз, на водопад Учан-Су. Развеяться все-таки не удавалось, часами сидел Чехов в одиночестве у моря.
Но проходит два месяца – Чехов снова полон веры в себя и желания писать. В таком состоянии вернулся он в Луку к Линтваревым и сел писать «повестушку». Это была «Скучная история», о которой Чехов проговорился: «Ничего подобного я отродясь не писал, мотивы для меня совершенно новые… Сюжет рассказа новый».
«Скучная история» – это удивительное, глубокое, светлое и в то же время трагическое произведение. И написанное так, что буквально невозможно оторваться, читаешь запоем. Создано оно Чеховым в 1889 году. Годом ранее он написал «Степь». Какая разница с тем, как писали его современники, тот же знаменитый Короленко. Читаешь его нашумевшего «Слепого музыканта», написанного примерно в то же время, в 1886 году, и удивляешься тому, как могли его современники любить это затянутое, нудное произведение. И еще раз поражаешься таланту Чехова, его способности наполнить произведение не столько внешними действиями, как душевными переживаниями. И настолько ярко это сделать, что в душе прямо ответные огненные всполохи зажигаются. И еще долго в душе горят. И как это отваживался Короленко утверждать, что только под влиянием произведений и идей левых радикалов, то есть таких нудных повествователей, как он сам, и родилось настоящее чеховское творчество. Какая глупость и муть! Пересказывать это великое произведение не имеет смысла, его надо прочесть самому.
Еще раз понимаешь то, почему уже современники предпочитали читать Чехова, а не Короленко с его яркими политическими взглядами. В Короленко было временное, а в творчестве Чехова – вечное. И не надо забывать о том, что все яркие идеи Короленко через несколько десятилетий разбились о жестокую реальность. И он, как и Горький, отшатнулся в ужасе, увидев, к чему привели их пламенные призывы к разрушению. Но это уже отдельная история – о борьбе и разочарованиях наших ниспровергателей и «буревестников».
«Скучная история» была написана в лето смерти брата Николая, после бессмысленных метаний не то за границу, не то в Одессу, Ялту. Среди чеховских произведениях эта «повестушка» заняла по заслугам крупное место. В истории его творчества тоже: некоторые биографы считали, что «Скучная история» – это в своем роде «Палата № 6».
Все отмечали изменение тональности чеховского письма с ходом времени, от радостного и легкого к серьезному и глубокому. Вячеслав Фаусек вспоминал: «Я как-то спросил Антона Павловича, отчего он так пессимистически настроен последнее время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях». На что Чехов ответил: «Боже мой! Довольно я написал в веселом роде, а много и просто шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь».
«Прежде, бывало, я писал, как птица поет, – говорил он Г. С. Петрову. – Сяду и пишу. Не думаю как и о чем. Само писалось. Я мог писать когда угодно. Написать очерк, рассказ, сценку мне не стоило никакого труда. Я, как молодой теленок или жеребенок, выпущенный на вольный и светлый простор, прыгал, скакал, брыкался, махал хвостом, мотал смешно головою. Было самому весело, и со стороны, должно быть, выходило очень смешно. Я сам иногда беру теперь прежние рассказы, читаю и смеюсь. Думаю: „Вот как писал“».
Во второй половине 1880-х годов все изменилось. Вероятно, Чехов поддался той же закономерности, согласно которой почти все юмористы со временем перерождаются в меланхоликов. Удивительно, но когда этот огромный русский талант, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от тоски, вглядевшись в судьбу окружающих его людей, то он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии: «Читал я мужикам „В овраге“. Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними». А в конце 1880-х годов Чехов загорелся новой идеей – пройти путем русских каторжан через всю Сибирь до Сахалина и понять жизнь обреченных на заключение и на поселение.