Однако если и был у Чехова какой-то застой в личной жизни, то, по-видимому, лишь кратковременный и со стороны незаметный. В январе 1889 года в Петербурге познакомился Чехов с писательницей и прекрасной дамой Лидией Авиловой. По отзывам современников, был Чехов красив, талантлив и нравился женщинам. Изучая жизнь Чехова, сталкиваешься по меньшей мере с двумя длительными его привязанностями – это к Лидии Авиловой и Лике Мизиновой. Ну а в конце жизни, само собой, к актрисе Ольге Книппер.

Вот что писал Иван Бунин в годы эмиграции: «До сих пор многие думают, что Чехов никогда не испытал большого чувства. Так думал когда-то и я. Теперь же я твердо скажу: испытал! Испытал к Лидии Алексеевне Авиловой». Лидия Авилова – это та самая прелестная женщина, которая когда-то отправила Чехову послание: «Если тебе нужна моя жизнь, то приди и возьми ее». Ну и Лика Мизинова – красавица, настоящая «Царевна Лебедь», талантливая, любящая женщина, которая Антону Павловичу тоже определенно нравилась. Ее судьба легла в основу сюжета знаменитой «Чайки».

Воспоминания Авиловой, опубликованные в 1910 году, произвели эффект внезапно разорвавшейся бомбы. И. Бунин писал: «Сегодня Зуров принес мне книгу „Чехов в воспоминаниях современников“ со словами: „Прочтите прежде всего „Чехов в моей жизни“ Авиловой, я ничего лучше не читал из женских воспоминаний, – необыкновенно талантливо, живо написано, с внутренней правдивостью, с исключительной деликатностью“. Многие в те времена ничего не знали о ее любви к Антону Павловичу, хотя этот роман длился почти 10 лет. Она бережно охраняла свои чувства ото всех так же, как оберегал их и Антон Павлович Чехов».

Лидия Авилова. Фото конца XIX в.

Бунин опубликовал отрывки из ее воспоминаний, которые мы здесь приводим. Он лично знал Авилову и отзывался о ее облике так: «Авилова (в девичестве Страхова, родная сестра толстовца) была как раз одна из тех, что так любил Чехов, употреблявший для них слово „Роскошная женщина“. Таких обычно называют: „русскими красавицами“, „кровь с молоком“… Чаще всего относят таких женщин к купеческой красоте. Но у Авиловой не было ничего купеческого: был высокий рост, прекрасная женственность, сложение, прекрасная русая коса, но все прочее никак не купеческое, а породистое, барское. Я знал ее еще в молодости (хотя уже и тогда было у нее трое детей) и всегда восхищался ею…»

Первая встреча Авиловой с Чеховым произошла 24 января 1889 года. Вот выдержки из воспоминания Л. А. Авиловой о знакомстве с А. П. Чеховым: «…Я получила записочку от сестры. „Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов“. Сестра была замужем за редактором-издателем очень распространенной газеты „Петербургская газета“. Она была много старше меня… У нее бывали многие знаменитости: артисты, художники, певцы, поэты, писатели. Я была замужем за только что окончившим студентом, занимавшим теперь должность младшего делопроизводителя Департамента народного просвещения. Что было в моем прошлом? Одни несбывшиеся мечты… Была мечта – сделаться писательницей. Я писала стихами и прозой с самого детства. Я ничего в жизни так не любила, как писать. Художественное слово было для меня силой, волшебством, и я много читала, а среди моих любимых авторов далеко не последнее место занимал Чехонте. Он печатался, между прочим, и в газете, издаваемой моим зятем, и каждый его рассказ возбуждал мой восторг… „Приходи сейчас же, непременно, у нас Чехов“. Я сама кормила своего сынишку Левушку, которому было уже девять месяцев, но весь вечер я могла быть свободна, так как после купанья он долго и спокойно спал, да и няня у меня была надежная. Миша (муж) был занят, да его и не интересовало знакомство с Чеховым, и я ушла одна.

– А, девица Флора, – громко сказал Сергей Николаевич, мой зять. – Позвольте, Антон Павлович, представить вам девицу Флору. Моя воспитанница.

Чехов быстро сделал ко мне несколько шагов и с ласковой улыбкой удержал мою руку в своей. Мы глядели друг на друга, и мне казалось, что он был чем-то удивлен. Вероятно, именем Флоры. Меня Сергей Николаевич так называл за яркий цвет лица, за обилие волос, которые я иногда заплетала в две длинных, толстых косы.

– Знает наизусть ваши рассказы, – продолжал Сергей Николаевич, – и, наверное, писала вам письма, но скрывает, не признается…

Когда я села, он опять стал ходить и продолжать свой рассказ. Я поняла, что он приехал ставить свою пьесу „Иванов“, но что он очень недоволен артистами, не узнает своих героев и предчувствует, что пьеса провалится. Он признался, что настолько волнуется и огорчается, что у него показывается горлом кровь. Вошла сестра Надя и позвала всех к ужину. Сергей Николаевич поднялся, и вслед за ним встали и все гости. Перешли в столовую. Там были накрыты два стола: один, длинный, для ужина, а другой был уставлен бутылками и закусками. Я встала в стороне у стены. Антон Павлович с тарелочкой в руке подошел ко мне и взял одну из моих кос.

– Я таких еще никогда не видал, – сказал он.

А я подумала, что он обращается со мной так фамильярно только потому, что я какая-то Флора, воспитанница. Вот если бы он знал Мишу и знал бы, что у меня почти годовалый сын, тогда… За столом мы сели рядом.

– Она тоже пописывает, – снисходительно сообщил Чехову Сергей Николаевич.

Чехов повернулся ко мне и улыбнулся.

– Вы будете на первом представлении „Иванова“? – спросил он.

– Вряд ли. Трудно будет достать билет.

– Я вам пришлю, – быстро сказал он. – Вы здесь живете? У Сергея Николаевича?

Я засмеялась.

– Наконец я могу сказать вам, что я не девица Флора и не воспитанница Сергея Николаевича. Это он так зовет меня в шутку. Я сестра Надежды Алексеевны и, вообразите, замужем и мать семейства. И так как я кормлю, я должна спешить домой.

Сергей Николаевич услыхал, что я сказала, и закричал мне:

– Девица Флора, придут за тобой, если нужно. Мы живем в двух шагах, – объяснил он Антону Павловичу. – Сиди. Спит твой пискун. Антон Павлович, не пускайте ее.

Антон Павлович нагнулся и заглянул мне в глаза. Он сказал:

– У вас сын? Да? Как это хорошо.

Как трудно иногда объяснить и даже уловить случившееся. Да, в сущности, ничего и не случилось. Мы просто взглянули близко в глаза друг другу. Но как это было много. У меня в душе точно взорвалась и ярко, радостно, с ликованием, с восторгом взвилась ракета. Я ничуть не сомневалась, что с Антоном Павловичем случилось то же, и мы глядели друг на друга удивленные и обрадованные.

– Я опять сюда приду, – сказал Антон Павлович. – Мы встретимся. Дайте мне все, что вы написали или напечатали. Я все прочту очень внимательно. Согласны?»

Прошло три года после этой первой встречи.

«Я часто вспоминала о нем, – пишет Лидия Алексеевна, – и всегда с легкой мечтательной грустью. У меня уже было трое детей: Лева, Лодя и грудная Ниночка». В январе 1892 году Худяков праздновал двадцатилетний юбилей своей газеты. «Торжество должно было начаться молебном, – пишет Авилова, – а затем приглашенные должны были перейти в гостиную, где был накрыт длиннейший стол для обеда. В столовой гости не поместились бы, и поэтому там все было приготовлено для церковной службы.

Из гостиной в столовую проходили вдоль балюстрады лестницы из передней. А против лестницы было вделано в стену громадное зеркало. Я встала у дверей гостиной и могла, не отражаясь сама в зеркале, видеть в нем всех, кто поднимался, до того, как они показывались на площадке. Шли мужчины и женщины, много знакомых, много незнакомых.

…И вдруг я увидела в зеркале две поднимающиеся фигуры. Я, как сейчас, вижу непривлекательную голову Суворина, а рядом молодое, милое лицо Чехова. Он поднял правую руку и откинул назад прядь волос. Глаза его были чуть прищурены. Они поспели к самому началу молебна. Все столпились в столовой, послышалось пение, тогда я тоже вмешалась в толпу. И пока служили и пели, я вспоминала мою первую встречу с Антоном Павловичем, то необъяснимое и нереальное, что вдруг сблизило нас, и старалась угадать: узнает ли он меня? Вспомнит ли? Возникнет ли опять между нами та близость, которая три года назад вдруг осветила мою душу?

Мы столкнулись в толпе случайно и сейчас же радостно протянули друг другу руки.

– Я не ожидала вас видеть, – сказала я.

– А я ожидал, – ответил он. – И знаете что? Мы опять сядем рядом, как тогда. Согласны?

Мы вместе прошли в гостиную.

– Давайте выберем место?

– Бесполезно, – ответила я. – Вас посадят по чину, к сонму светил, одним словом, поближе к юбиляру.

– А как было бы хорошо здесь – в уголке, у окна. Вы не находите?

– Хорошо, но не позволят.

– А я упрусь, – смеясь сказал Чехов. – Не поддамся.

Мы сели, смеясь и подбадривая друг друга к борьбе.

– А где же Антон Павлович? – раздался громкий вопрос Сергея Николаевича. – Антон Павлович! Позвольте вас просить…

Надя тоже искала глазами и звала. Чехов приподнялся и молча провел рукой по волосам.

– Ах, вот они где. Но и вашей даме здесь место рядом с вами. Прошу.

– Да пусть, как хотят, – неожиданно сказала Надя. – Если им там больше нравится…

Сергей Николаевич засмеялся, и нас оставили в покое.

– Видите, как хорошо, – сказал Антон Павлович, – не кажется ли вам, что, когда мы встретились с вами три года назад, мы не познакомились, а нашли друг друга после долгой разлуки.

– Да… – нерешительно ответила я.

– …Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей жизни, а в какой-то давно забытой жизни?

– А что же мы были тогда друг другу? – спросил Чехов.

– Только не муж и жена, – быстро ответила я.

Мы оба рассмеялись.

– Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды… И мы погибли… при кораблекрушении? – фантазировал Чехов.

– Ах, мне даже что-то вспоминается, – смеясь, сказала я.

– Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.

– Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.

– Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности, я пошел ко дну и увлек вас с собой.

– Встретились же мы теперь как друзья.

– И вы продолжаете вполне мне доверять?

– Как доверять? – удивилась я. – Но ведь вы меня потопили, а не спасли…

Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с приветствиями.

– А как я вас ждала, – вдруг вспомнила я. – Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.

– Почему ждали? – удивился Антон Павлович.

– А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.

– Скажите этому вашему Попову, которого я совершенно не знаю, что он мой злейший враг, – серьезно сказал Чехов.

И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о „Русской мысли“.

…Стали подходить чокаться… Антон Павлович вставал, откидывал волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.

– Вам сколько лет? – спросил он неожиданно.

– Двадцать восемь.

– А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.

– Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.

– А мне было тридцать два. Жалко.

– Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, да и всегда набавляет мне года. Вот и я набавляю.

– Не молоды в двадцать семь лет?..

Стали вставать из-за стола… Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.

– Я еду домой. А ты?

Я сказала, что еще останусь.

– Понятно, – сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.

– Это мой муж, Михаил Федорович, – начала я. Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному выражению лица Миши, но меня удивил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла… А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено».

Началась переписка. Письма Антона Павловича Авилова получала тайком, через почтовое отделение, до востребования, делала это потому, что боялась, как бы письмо не пришло в ее отсутствие и не попало бы в руки мужа в недобрый час. Но муж все же знал о переписке, так как Авилова давала ему читать некоторые письма.

«– Ты видишь, – говорила она, – как они мне полезны. Я пользуюсь его советами…

– Воображаю, какую ахинею ты ему пишешь. Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?» Нет, она не дала. Незаметно возникло большое глубокое чувство. Вот как об этом писала Авилова: «А я уже знала теперь, в первый раз, без всякого сомнения, определенно, ясно, я знала, что люблю Антона Павловича».

Прочитав мемуары Авиловой в эмиграции, Иван Бунин написал: «Да, с воспоминаниями Авиловой биографам Чехова придется серьезно считаться!» Вот поэтому и мы не можем пройти мимо этого трогательного романа.

* * *

Встречи их в Петербурге продолжались то здесь, то там. Обоим хотелось видеться чаще. И вот Авилова пригласила Антона Павловича к себе домой. Муж ее уехал на Кавказ, других гостей она в этот вечер не ждала. Но нежданно-негаданно явились непрошеные гости. Это были Ш., знакомые мужа, и он, и она были математики, преподавали где-то. Они расселись и стали есть ужин, приготовленный Авиловой для Антона Павловича.

Вдруг в передней раздался звонок, и Авилова услышала голос Антона Павловича. Он о чем-то спросил горничную и вошел в гостиную. Авилова была в смятении, то о чем она так долго мечтала и к чему готовилась, пошло прахом. А гости были очень рады знакомству с известным писателем.

– Как? Антон Павлович Чехов? И Лидия Алексеевна не предупредила нас, что ждет такого гостя?.. Вот когда вы ответите мне, Антон Павлович, на вопросы, которые я ставила себе каждый раз, как читала ваши произведения. Я хочу, чтобы вы ответили.

Гостья напала на Чехова, как рысь на беззащитную лань. Она впилась в него, терзала, рвала на части, кричала, хохотала. Она обвиняла его, что он тратит свой большой талант на побасенки, что он ходит кругом и около, а не решает задачи, не дает идеала. Все у него расплывчато, нет точности, нет математичности. Математичности нет, нет. Ха, ха, ха.

Антон Павлович несколько раз растерянно оглядывался на Авилову… Он защищался слабо, нехотя, говорил односложно. Сидел над своим стаканом чая, опустив глаза. Но вдруг Ш. встал и сказал жене:

– Вера, нам пора домой.

– Домой? – вскрикнула она. – Но, Петя, когда я дождусь еще случая высказать то, что Чехов должен выслушать? Должен он понять свой долг как писатель…

Дверь хлопнула, и Авилова с Антон Павловичем в изнеможении перешли в кабинет. Наконец они остались вдвоем, и тут состоялся знаменательный разговор. Вот как об этом вспоминала Авилова:

«– Вам надо лечь спать, – сказал Чехов, – вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше… и вы будете рады, когда я уйду… помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить. Вы были красивы и трогательны, и в вашей молодости было столько свежести и яркой прелести. Я вас любил и думал только о вас. И когда я увидел вас после долгой разлуки, мне казалось, что вы еще похорошели и что вы другая, новая, что опять вас надо узнавать и любить еще больше по-новому. И что еще тяжелее расставаться…

Он сидел на диване, откинувшись головой на спинку; я – против него на кресле. Говорил он тихо, точно гудел своим чудесным басом, а лицо у него было строгое, глаза смотрели холодно и требовательно.

– Знали ли вы это?

У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его…

– Я вас любил, – продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонялся ко мне, сердито глядя мне в лицо. – Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали вы это?

Он взял мою руку и сейчас же оставил ее…

– О, какая холодная рука.

И сейчас же он встал и посмотрел на часы:

– Половина второго.

…В ушах у меня шумело, в голове вихрем неслись мысли, но ни одной я не могла остановить, схватить, понять. Сказать я тоже ничего не могла. Что делалось в моей голове? Как это было мучительно… Я с трудом встала и пошла его провожать.

– Так не увидимся, – повторил он.

Я молчала и только вяло пожала его руку.

Мы жили на четвертом этаже. Вся лестница была ярко освещена. Я стояла на площадке и смотрела, как он бежит вниз. На первом повороте я его окликнула:

– Антон Павлович.

Он остановился и поднял голову. Подождал и опять побежал. Я ничего не сказала. На другой день я получила с посыльным пакет с книгой и моими рукописями и письмо. Книга была только что вышедший сборник его рассказов с сухой надписью: „Л. А. Авиловой от автора“.

…Промучившись еще дня два, я приняла решение. В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: „Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова“, а на другой – „Стран. 267, стр. 6 и 7“. Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: „Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее“.

Когда брелок был готов, я вырезала в футляре напечатанный адрес магазина, запаковала и послала в Москву брату. А его просила отнести и отдать в редакцию „Русской мысли“. Брат передал Гольцеву для передачи Антону Павловичу. Я сделала все это с тоски и отчаяния. Адрес же вырезала, чтобы не было явного признания, чтобы все-таки оставалось сомнение для него, а для меня возможность отступления. Не могла же я отдать ему свою жизнь! Разве что сразу четыре жизни: мою и детей. Но разве Миша отдал бы их мне? И разве Антон Павлович мог их взять?» (А вот реакция Бунина на эти строки: «И до чего все было сложно. Разве можно после опубликования воспоминаний Авиловой серьезно говорить о Мизиновой». – Примеч. авт.)

«Не могло быть сомнения, что Антон Павлович получил мой подарок. Я ожидала последствий и тревожилась, и волновалась. То мне казалось, что он приедет, то я ждала от него письма и вперед сочиняла содержание. Иногда это была холодная отповедь.

…Но время шло, и не было ни Чехова, ни письма, не было ровно ничего. Как мне надоело разбираться в моих мыслях. Одно для меня было ясно: ничего не могло быть понятнее, естественнее и даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова».

Л. А. Авилова

«Как-то он сказал мне:

– У вас врожденная непрописная нравственность. Это много.

Сказал он это по следующему поводу: завязался общий разговор о том, справедливо ли, что ошибка в выборе мужа или жены должна испортить всю жизнь? Одни говорили, что справедливость тут ни при чем и что раз церковь благословила союз, то он должен быть крепок и нерушим. Другие горячо протестовали, приводя всякие доводы. Чехов молчал – и вдруг тихо спросил:

– А ваше мнение?

Я сказала:

– Надо знать, стоит ли?

– Не понимаю. Как стоит ли?

– Стоит ли новое чувство тех жертв?.. Ведь непременно должны быть жертвы. Прежде всего – дети. Надо думать о жертвах, а не о себе. К себе не надо жалости. Тогда ясно: стоит или не стоит».

Авилова была замужем, и это стало непреодолимой преградой между ними. И чтобы преодолеть ее, надо было пойти на большие жертвы. Ну а потом были в их жизни сказочный маскарад и премьера «Чайки». Но об этом мы расскажем в соответствующих главах.