Наступила осень 1888 года, а с ней зловещее знамение – кровохарканье. И по-видимому, на этот раз сильное, нешуточное. Из письма А. С. Суворину, Москва, 14 октября 1888 года: «Я в плохом настроении: у меня кровохарканье. Вероятно, пустяки, но все-таки неприятно… Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но все это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе „еще одной потерей“. Дело в том, что чахотка или иное серьезное легочное страдание узнаются только по совокупности признаков, а у меня-то именно и нет этой совокупности. Само по себе кровотечение из легких несерьезно; кровь льется иногда из легких целый день, она хлещет, все домочадцы и больной в ужасе, а кончается тем, что больной не кончается – и это чаще всего. Так и знайте на всякий случай: если у кого-нибудь, заведомо не чахоточного, вдруг пойдет ртом кровь, то ужасаться не нужно. Женщина может потерять безнаказанно половину своей крови, а мужчина немножко менее половины…»

Но думать об этом не хотелось, в это время друзья-литераторы были заняты другим волнующим проектом. Суворин написал четырехактную пьесу «Татьяна Репина», премьера которой состоялась в Петербурге 11 декабря 1888 года. Суворинская «Татьяна» имела оглушительный успех у публики, и о ней все только и говорили. Сюжет этой пьесы был взят из жизни, основой ее послужила трагическая судьба знаменитой оперной певицы и драматической актрисы Евлалии Кадминой (1853–1881).

Она родилась в Калуге в семье калужского купца Павла Максимовича Кадмина и цыганки Анны Николаевны. Отец выделял её на фоне других детей и в 12 лет устроил в престижное учебное заведение – московский Елизаветинский институт. Юные воспитанницы часто давали концерты для гостей. Обладая замечательным голосом, Евлалия часто принимала в них участие. В 1870 году такой самодеятельный концерт посетил Николай Григорьевич Рубинштейн и был поражен пением Евлалии.

Николай Григорьевич помог девушке не только стать студенткой Московской консерватории по классу пения, но ещё и получать стипендию. В числе учителей Кадминой был Петр Ильич Чайковский. Он тоже был очарован «бархатным богатым меццо-сопрано» Кадминой, написал специально для неё музыку к весенней сказке А. Н. Островского «Снегурочка» и посвятил ей свой романс «Страшная минута».

После окончания консерватории с серебряной медалью в 1873 году Кадмина получила приглашение петь на сцене Большого театра. Звезда ее поднималась все выше, и в 1875 году Кадмина решила не продлевать контракт с Большим театром, а приняла приглашение работать в Санкт-Петербурге, в Мариинском театре. Её исполнением роли боярыни Морозовой в «Опричнике» и Ратмира в опере «Руслан и Людмила» все восхищались, хотя, как всегда, доносились и критические голоса завистников.

В 1876 года Кадмина неожиданно для всех уходит из Императорского театра и возвращается в Москву, где появляется в нескольких постановках Большого театра, а затем инкогнито уезжает в Италию. Она проводит в Италии два года (с весны 1876 по осень 1878 года), совершенствуя технику пения. Именно там она пробует петь роли сопрано. Такой широкий диапазон, несомненно, радовал и восхищал слушателей, но со временем он губительно сказался на ее уникальном голосе.

Кадмина поёт в Неаполе, Турине, Флоренции и даже в Милане, и всюду ей неизменно сопутствует оглушительный успех. Яркая магическая внешность русской актрисы обращает на себя внимание. Один из соотечественников, увидевший Кадмину в Италии, писал: «За русской красавицей, которая чернее и огненнее итальянок, бегают восхищённые взоры». Будучи в Милане, Евлалия сильно заболевает. Приглашенный к ней молодой врач Эрнесто Фальконе, страстно влюбляется в свою пациентку. Она отвечает ему взаимностью, и вскоре молодые люди поженились.

Кадмина тоскует по Родине и в 1878 году принимает приглашение работать в Киеве. Она переезжает туда с мужем и вскоре с большим успехом поёт на сцене киевского театра. На премьере оперы «Аида» занавес поднимали пятнадцать раз! Затем была успешная партия Маргариты в «Фаусте» Ш. Гуно, потом были «Гугеноты» Мейербера и «Русалка». Она пробует себя и в драматическом театре, с успехом сыграв в «Грозе» А. Н. Островского.

В тот период Евлалии сопутствует невероятный успех, толпы поклонников караулят ее у театра, заваливают цветами и бриллиантами, студенты впрягаются в экипаж и на себе везут прославленную актрису до самого дома. Сила ее таланта потрясает, завораживает современников. Кажется, она не играет – полностью перевоплощается в своих героинь, живет их жизнью. Ее боготворят. Сходят по ней с ума. Ей поклоняются. Однако, с другой стороны, ей завидуют и ненавидят. Особенно певицы, которые из-за таланта Кадминой остались без ангажемента.

Из воспоминаний современника Кадминой: «Стоит только поймать гипнотический, бездонный взгляд этой женщины, как по телу словно пробегает разряд молнии, голова идет кругом, а сердце начинает бешено колотится». Многие писали о неуживчивом, неукротимом нраве певицы, о ее цыганском темпераменте. И любое происшествие такого рода тут же попадало в прессу и смаковалось театральными критиками.

Но у характера Евлалии Кадминой была и другая сторона. Вот как вспоминает о ней один из сыновей семьи Алчевских, близких друзей актрисы: «Каждый день она днем приходит к нам. Ласкает нас, детей. Молчалива, печальна. Глаза под длинными черными ресницами задумчивы. Глаза с поволокой. Говорит своим низким голосом медленно. Никогда не шутит. Никаких разговоров о театральных дрязгах, никакой мишуры. Она уже на сцене владычица, кумир, а как скромно ее гладкое черное платье, облегающее плотно ее классическую красивую фигуру, как деликатны манеры. Весь наш дом ее обожает…»

В семейной жизни тоже начался разлад. Эрнесто Фальконе безумно ревновал жену, всё чаще возникали скандалы. В конечном итоге Фальконе жестоко избил Евлалию. После этого Кадмина обратилась за помощью к влюбленному в нее репортеру, и он увез ее на дачу, где она несколько дней жила с ним, а раздраженный Фальконе уехал обратно в Италию. После этого случая Кадмина решила переехать в Харьков.

В 1880 году она поступает в Харьковский оперный театр, но пропоет она там недолго, всего один сезон. Из-за увлечения партиями сопрано певица начинает стремительно терять голос. А ведь ей было всего 27 лет. Оперу пришлось оставить и перейти в драматический театр.

В 1881 году Кадмина страстно влюбляется в офицера. Вспыхивает роман. Её избранник, происходивший из обедневшего дворянского рода, тоже влюблен в Евлалию, но финансовое положение подталкивает его к решению жениться, и вскоре он подыскивает себе выгодную партию. А 4 ноября 1881 года офицер приходит вместе со своей невестой на спектакль, где играла Кадмина. В тот день она исполняла главную роль в пьесе А. Островского «Василиса Мелентьева». Внезапно в зрительном зале она увидела в ложе любимого с невестой. В антракте Кадмина нашла в уборной коробок спичек, отломила фосфорные головки, залила их чаем и выпила эту смесь.

Прозвенел звонок, актриса вышла на сцену и даже начала играть, но, к ужасу первых рядов, вдруг смертельно побледнела и упала без сознания. Занавес закрыли, спектакль, конечно, прекратили. Доктора ничего не смогли сделать. Актриса умерла через шесть дней в страшных муках. Ей только исполнилось 28 лет. Современники вспоминали о Кадминой как о «Комете дивной красоты» (Анатолий Луначарский) и «Горестной легенде харьковской сцены» (Александр Лейбфрейд). Самоубийство актрисы на сцене так же вызвало целую волну откликов в русской литературе, в прозаической и драматической форме, среди прочего ей посвящены: повесть Ивана Тургенева «После смерти» («Клара Милич») 1882 года, рассказ Александра Куприна «Последний дебют» (1889), рассказ Николая Лескова «Театральный характер» (1884) и вышеназванная пьеса А. С. Суворина «Татьяна Репина». Впервые пьеса была поставлена 16 января 1889 года в Малом театре, в главной роли М. Н. Ермолова. Хлопоты, связанные с московской постановкой спектакля, взял на себя Антон Павлович Чехов, писавший в те декабрьские дни 1888 года Суворину: «Дорогой Алексей Сергеевич, пьесу я получил вчера в 8 часов вечера…

Я прочёл снова Вашу пьесу. В ней очень много хорошего и оригинального, чего раньше не было в драматической литературе, и много нехорошего (например, язык). Её достоинства и недостатки – это такой капитал, которым можно было бы поживиться, будь у нас критика. Но этот капитал будет лежать даром, непроизводительно до тех пор, пока не устареет и не выйдет в тираж. Критики нет… Одним словом, мне обидно за Татьяну Репину и жаль не потому, что она отравилась, а потому, что прожила свой век, страдальчески умерла и была описана совершенно напрасно и без всякой пользы для людей».

Сдержанный Чехов вообще отзывался о героине Суворина критически: «Такие бешеные женщины творят себе погибель собственными руками, но без них ни в литературе, ни на сцене нет ни художника, ни настоящей героини». Однако вскоре он написал продолжение пьесы Суворина. Обстоятельства, при которых Чехов создал пьесу под тем же названием «Татьяна Репина», описал впоследствии его брат Михаил Павлович: «У него была своя библиотека из богослужебных книг, часть которой еще и доныне находится в его доме в Ялте. И вот, в один из дней, задумав сделать старику Суворину подарок, он достал с полки служебник, открыл чин венчания и, только для собственного удовольствия и нисколько не предназначая свое произведение для критики и публики, написал одноактную пьесу – продолжение суворинской „Татьяны Репиной“».

5 марта 1889 года Чехов, поблагодарив Суворина за обещание прислать иностранные словари, писал ему: «За словари я пришлю Вам подарок очень дешевый и бесполезный, но такой, какой только я один могу подарить Вам. Ждите». Свой «подарок», то есть пьесу, Чехов послал Суворину на следующий день и сообщил при этом: «Сочинил я его в один присест, спешил, а потому вышел он у меня дешевле дешевого. За то, что я воспользовался Вашим заглавием, подавайте в суд. Не показывайте его никому, а прочитавши, бросьте в камин. Можете бросить и не читая».

Чеховская «Татьяна Репина» – это одноактная пьеса, действие которой разворачивается в церкви, где венчаются Сабинин и Оленина. Во время богослужения, совершаемого отцом Иваном, присутствующие, не слишком обращая внимания на ход службы, разговаривают о самых разных вещах. Жених жалуется шаферу, что венец давит ему голову, шафер оправдывается. Одни судачат о губернаторе и его «пассии», другие о том, что невеста «привычная», так как проходит через этот обряд уже второй раз, а ещё – что после самоубийства Репиной «все барыни заразились и помешались на том, что они оскорблены» и что из-за этого «вот уже четвёртая отравляется».

Внезапно в храме появляется дама в чёрном, которую Сабинин сначала принимает за Репину. Но это оказывается не сама Татьяна Петровна, а её последовательница, которая по завершении службы тоже принимает яд. В финале пьесы церковный сторож Кузьма говорит: «Каждый день венчаем, крестим и хороним, а всё никакого толку… Всё это зря. И поют, и кадят, и читают, а Бог всё не слышит. Сорок лет тут служу, а ни разу не случалось, чтоб Бог слышал… Уж где тот и Бог, не знаю… Сегодня в обед хоронили барина, сейчас венчали, завтра утром крестить будем. И конца не видать. А кому это нужно? Никому… Так, зря».

На последней странице рукописи Чехов приписал: «А всё остальное предоставляю фантазии А. С. Суворина».

Получив рукопись пьесы, Суворин отпечатал с нее в своей типографии только 3 экземпляра малого формата. В начале мая 1889 года он послал Чехову сначала корректурный оттиск, а затем готовый отпечатанный экземпляр. Чехов ответил ему 14 мая 1889 года и высказал по этому поводу несколько замечаний: «Бумага очень хорошая. Фамилию свою я в корректуре зачеркнул, и мне непонятно, как это она уцелела. Зачеркнул, т. е. исправил, я и многие опечатки, которые то же уцелели, впрочем, все это вздор. Для большей иллюзии следовало бы напечатать на обложке не Петербург, a Leipzig».

Из всего тиража «Татьяны Репиной» только судьба чеховского экземпляра не вызывает сомнений: он по сию пору хранится в коллекции ялтинского дома-музея писателя. В том же 1889 году Чехов откровенно пишет о своей работе и одинокой жизни Суворину: «…Если же из моей работы не выходит по две повести в месяц, или 10 тысяч годового дохода, то виновата не лень, а мои психо-органические свойства: для медицины я недостаточно люблю деньги, а для литературы во мне не хватает страсти и, стало быть, таланта. Во мне огонь горит ровно и вяло, без вспышек и треска, оттого-то не случается, чтобы я за одну ночь написал бы сразу листа три-четыре или, увлекшись работой, помешал бы себе лечь в постель, когда хочется спать, не совершаю я поэтому ни выдающихся глупостей, ни заметных умностей. Я боюсь, что в этом отношении я очень похож на Гончарова, которого я не люблю и который выше меня талантом на десять голов. Страсти мало и прибавьте к этому и такого рода психопатию: ни с того ни с сего вот уже два года я разлюбил видеть свои произведения в печати, равнодушен к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, к успехам, неуспехам, к большому гонорару – одним словом, стал дурак дураком. В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни».