К концу 1880 годов популярность Чехова была уже очень высока. Он писал: «Рассказы мои читаются публично на вечерах, всюду, куда ни являюсь, на меня тычут пальцами, знакомства одолели меня своим изобилием и т. д. …» Вместе с тем слышались попреки: дескать, не может он написать большого романа, а отделывается короткими зарисовками. А ведь, по мнению современных ему критиков, настоящий писатель должен написать объемный роман, в котором рассмотреть главные общественные проблемы. Как, например, в романах «Отцы и дети», «Обломов», «Война и мир». Чехов же романов не писал. И вместе с тем он – один из самых социальных русских писателей.
Чеховская манера писания была совершенно особенной: у него рассказ начинается без каких-либо подходов, сразу вводя читателя в середину действия, и так же неожиданно, без «закругленной» развязки, кончается. Ведь как писали до него? Обстоятельно, прежде чем его герой начнет действовать, писатель подробно знакомил читателя с его предыдущей биографией, с его родителями, а то и предками. Чеховские же герои всегда раскрываются в самом действии, в поступках, в мыслях и чувствах, непосредственно связанных с действием.
Но в конце 1880-х годов. Чехов тоже задумал написать большое произведение, конечно, не роман, но уже и не рассказ – повесть «Степь». Ее он писал целый месяц, что было необыкновенно долго для Чехова. Писал весь январь и закончил 3 февраля 1888 года. О ней он писал в письме Д. В. Григоровичу: «Для дебюта в толстом журнале я взял степь, которую давно уже не описывали. Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, жидов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, обозы, степных птиц и проч. Каждая отдельная глава составляет особый рассказ, и все главы связаны, как пять фигур в кадрили, близким родством. Я стараюсь, чтобы у них был общий запах и общий тон, что мне может удаться тем легче, что через все главы у меня проходит одно лицо. Я чувствую, что многое я поборол, что есть места, которые пахнут сеном, но в общем выходит у меня нечто странное и не в меру оригинальное. От непривычки писать длинно, из постоянного, привычного страха не написать лишнее я впадаю в крайность. Все страницы выходят у меня компактными, как бы прессованными; впечатления теснятся, громоздятся, выдавливают друг друга; картинки, или, как Вы называете, блестки, тесно жмутся друг к другу, идут непрерывной цепью и поэтому утомляют. В общем получается не картина, а сухой, подробный перечень впечатлений, что-то вроде конспекта; вместо художественного, цельного изображения степи я преподношу читателю „степную энциклопедию“. Первый блин комом. Но я не робею. И энциклопедия, авось, сгодится…»
Повесть была напечатана в петербургском толстом журнале «Северный вестник», № 3 за 1888 год. «Степь» – это описание путешествия мальчика Егорушки по русскому югу. Его везут учиться в большой город. В бричке они едут втроем: дядя мальчика Кузьмичев, священник отец Христофор и сам Егорушка. Все как будто просто – картины степной природы, поездка и главные действующие лица. И по пути описываются встречи с простыми людьми – Пантелеями, Дымовыми, Кирюхами и другими героями. Егорушка доезжает до цели путешествия – большого города, где его оставляют нахлебником в семью знакомых. Тем все дело и кончается.
Из всего тогдашнего в литературе эта «Степь» выделялась необычайно. Так тогда не писали. Никакого особого сюжета, ни умысла, ни «идеи», никакого обобщения. Но это прямо поэма в прозе. Немногие так хорошо пишут. Прошло много лет, а ее перечитываешь, точно она вчера родилась. «Степь» – это великая удача автора. Это действительно один из чеховских шедевров, который он, как всегда, с умалением и иронией назвал в письме «повестушка».
Удивителен описанный Чеховым в «Степи» образ русского священника. Отец Христофор легким, веселым шагом проходит через все повествование: «Маленький, длинноволосый старичок, в сером парусинковом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом цветном поясе». Его ничем нельзя ни смутить, ни удивить, он всегда добр и ясен, то, что он говорит, всегда умно и верно, хотя и простодушно. Отец Христофор образованный человек, должен был в молодости пойти по учебной части, попасть в академию, но нельзя было бросить стариков родителей, и он остался приходским священником. Егорушку он поддерживает в его стремлении учиться. «Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу». Когда Егорушка заболевает, промокнув в грозу, он берется за его лечение. Натирает, с молитвою, на ночь уксусом и маслом, и тот исцеляется. А утром возвращается от обедни, «улыбаясь и сияя». Чехов замечает: «Старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние». Вероятно, видел он это не раз на собственных родителях.
И, расставаясь с Егорушкой совсем, отец Христофор опять наставляет его: «Ты только учись да благодати набирайся, а уже Бог укажет, кем тебе быть». И благословляет: «О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку: – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Учись, – сказал он. – Трудись, брат. Ежели помру, поминай. Вот, прими и от меня гривенничек. Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком».
Конечно, отец Христофор не заслоняет собою главного в произведении – самой степи, пейзажа, Егорушки, возчиков, странников, замечательно, семью еврея Моисея Моисеича – да и вообще по всему повествованию разлита радость изображения Божьего мира – загадочного и страшного, как гроза, но и прекрасного. И одиночество, одиночество! Его нет у отца Христофора (он всегда с Богом, у него нет отъединения), но сам автор томится («То одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной»).
«Счастливей меня во всем городе человека нет», – отвечает отец Христофор. А собственно, почему? Он не богат, не знатен. Но у него удивительный – и в глубине его лежащий – угол зрения. Он все видит и чувствует легко, потому и сам счастлив и вокруг распространяет «легкое дыхание». «Грехов только много, да ведь один Бог без греха: ежели б, скажем, царь спросил: „Что тебе надобно? Чего хочешь?“ Да ничего мне не надобно! Все у меня есть и все Слава Богу».
Но не все в этой повести, как отец Христофор. Есть и недовольные, злые. Еврейская корчма взята из молодости Чехова. Некогда, возвращаясь в Таганрог, совсем юным, он заболел и лежал в подобной корчме. Еврей-хозяин с женой были добры, за подростком ухаживали. Но вот совсем другой образ – брата хозяина, Соломона… в нем отрицание, озлобленность. И чувствуется в нем отголосок тех событий, которые совсем недавно в России происходили. После многочисленных покушений и убийства императора Александра II прошло всего семь лет. И теперь после воцарении Александра III жизнь в России с большим трудом налаживалась и успокаивалась. Но отголоски былого еще ощущались, звучали то тут, то там…
Молодой возчик Дымов похож на горьковских героев, босяк – русская разлюли-малина. И дико хохочет, и фыркает, купаясь, и ни с того ни с сего убивает безвредного ужа, и тоже все ни к чему, тоже несчастен, заброшен и неудачник, разрушитель и саморазрушитель. Эти две фигуры описаны правдиво и пророчески, если бы они до революции дожили, то наверняка послужили бы ей, особенно на первых порах. И жестокому разгулу ее способствовали…
Эта повесть имела большой успех. Известный поэт Плещеев, бывший петрашевец и сподвижник Достоевского по эшафоту, редактор «Северного вестника», где «Степь» печаталась, был в «безумном восторге». Он так отозвался: «Я давно ничего не читал с таким наслаждением». Двоюродному своему брату Чехов писал: «Повесть еще не напечатана, но уже наделала немало шуму. Разговоров в столицах будет немало». Позже: «Моя повесть… имеет успех. Получаю захлебывающиеся письма». Критика тоже приветствовала. Нельзя было прицепить «Степь» к какому-нибудь «направлению», «идеям», однако очарование ее все чувствовали.
Первым рецензентом повести стал критик В. Буренин из суворинского «Нового времени». Он увидел в Чехове продолжателя русской литературной традиции, в описаниях природы Чехов соперничает, по мнению рецензента, с Тургеневым. Он назвал Чехова «самым выдающимся молодым литератором современности». Буренин открыл полемику о художественном методе Чехова. Имя Чехова стало модным.
Осенью того же года Чехову произошло и официальное признание: он получил Пушкинскую премию академии в половинном размере – 500 рублей. Он, конечно, рад и пишет Григоровичу: «Премия для меня, конечно, счастье, если бы я сказал, что она не волнует меня, то солгал бы». Он знал, что Григорович «горой стоял за него в академии». Однако и здесь Чехов по врожденной деликатности и скромности старался свой успех преуменьшить. Уверял, что и другие могли бы премию получить: Короленко, например, если бы послал книгу. А в письме к Лазареву-Грузинскому есть даже фраза: «Все, мною написанное, забудется через 5—10 лет», – слова не совсем случайные. Чехов и позже говорил в том же роде («Меня будут читать 7 лет») и оказался таким же плохим пророком, как и насчет революции.
А дома, в дружной семье Чеховых, ликование было огромное. «Сестра… честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит». Про «мамашу», «папашу» и говорить нечего. «Мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады». Павел Егорыч, по простоте душевной, наверное, надеялся, что сыну Антону теперь дадут орден и станут величать «ваше превосходительство».
Многие читатели полагали, что наиболее удачными были произведения Чехова, напечатанные у Лейкина в «Осколках» и у Суворина в его «Новом времени». Небольшие рассказы Чехова, написанные свежо и красочно, исполненные и лиризма, и тонкого юмора, дали ему славу и прозвище «русского Мопассана». За них-то ему и присудили половинную Пушкинскую премию.
Прослушав как-то свой «осколочный» рассказ, Антон Павлович сказал молодым писателям: «В одном отношении вы все должны быть мне благодарны. Это я открыл путь для авторов мелких рассказов. Прежде, бывало, принесешь в редакцию рукопись, так ее даже читать не хотят. Только посмотрят с пренебрежением. „Что? Это называется – произведением? Да ведь это короче воробьиного носа. Нет, нам таких штучек не надо“. А я вот добился и другим указал дорогу. Да это еще что, так ли со мной обращались! Имя мое сделали нарицательным. Так и острили, бывало: „Эх вы, Че-хо-вы!“ Должно быть, это было смешно. Требовали, чтобы я писал роман, иначе и писателем нельзя называться… Вам хорошо теперь писать рассказы, все к этому привыкли, а это я пробил дорогу к маленькому рассказу, меня еще как за это ругали…»
В том же 1888 году пишет Антон Павлович другой рассказ, связанный с воспоминаниями о жизни чеховской семьи в Трубе. Называется он «Припадок». Помещен в сборнике памяти Гаршина, незадолго перед тем погибшего. Это уже не юмористический, а печальный рассказ. Холодный ноябрьский вечер. Молодой художник и студент-медик уговорили студента-юриста, застенчивого и болезненного, заглянуть в веселые дома. Кончается это посещение нервным припадком студента. А происходит действие в известном тогда Соболевом переулке, сплошь состоявшем из притонов, вблизи от Грачевки, на которой в первое время после переезда ютилась семья Чеховых.
Рассказ мрачен, сам Чехов находил, что он «отдает сыростью водосточных труб». «Но совесть моя по крайней мере покойна: …воздал покойнику Гаршину ту дань, какую хотел и умел. Мне, как медику, кажется, что душевную боль я описал правильно, по всем правилам психиатрической науки».
Однако начало славы Антона Чехова не очень хорошо отзывалось на брате его Александре. К этому времени Александр тоже уже прочно связан с издательством Суворина, там печатается, и фамилия его тоже Чехов. Он тоже пишет рассказы и подписывается очень похоже. Один подписывается: Ан. Чехов, другой Ал. Чехов. В результате возникает мешанина и непонимание. После какого-то очередного рассказа Александра Суворин выговорил автору: «Писать и печатать плохие рассказы можно, но узурпировать чужое имя нельзя». Не сдержался, хотя очень помогал он в это время не только Антону, но и другим членам семейства Чеховых.
Конечно, Антон Павлович откликнулся вполне в своем дружелюбном, примирительном духе. В длинном, спокойном письме он утешает Александра: письмо Суворина писалось под минутным настроением, он, конечно, сам раскаивается и извинится. Подписываться своей фамилией Александр вполне может; рассказ его «очень неплохой», и вообще-то нет мерки, кто лучше пишет, кто хуже, «взгляды и вкусы различны». Через несколько лет все может и измениться, что же, и ему тогда просить разрешения у брата «расписываться Антоном, а не Антипом Чеховым?». А в конце письма он говорит то, что уже прочно угнездилось в душе бывшего «юмориста» Чехова. «Смертного часа нам не миновать, жить еще придется недолго», так что не обращай внимания, пустяки все это, мелочи литературные.