В 1886 году вышла вторая книга Чехова «Пестрые рассказы». Это та книга, с которой начинается настоящая его известность. Первое издание сборника состоялось в издательстве «Осколки» Лейкина. Большинство рассказов, вошедших в этот сборник, при первой публикации были подписаны псевдонимами Чехова: «А. Чехонте», «Человек без селезёнки» и их сокращениями. Благодаря уговорам А. С. Суворина Антон Павлович согласился на титульном листе после псевдонима в скобках привести свою настоящую фамилию и инициалы.

В первое издание сборника в 1886 года вошли 77 рассказов, опубликованных в 1883–1886 годах, из них 47, больше половины, вышли ранее в «Осколках». Издатель сборника Н. А. Лейкин корректуру не посылал. Большинство рассказов опубликованы по ранее публиковавшимся версиям, в которые внесены небольшие правки. Лишь один рассказ – «Толстый и тонкий» – для публикации в сборнике был существенно переработан.

Второе издание «Пестрых рассказов» было осуществлено типографией А. С. Суворина в 1891 году. Тогда А. П. Чехов значительно сократил количество рассказов, вошедших в сборник, но при этом добавил ещё 7 новых. Так как общими в 1-м и 2-м изданиях были 34 рассказа, значит, окончательный состав сборника был сокращён на 43 рассказа из одного издания. В суворинском издании «Пестрых рассказов» кардинально изменена и их последовательность.

После второго издания 1891 года еще при жизни автора сборник «Пестрые рассказы» был выпущен ещё 12 раз. Четырнадцатое издание было опубликовано в 1899 году. Сборник всегда содержал тот же 41 рассказ, как и второе переработанное издание. Авторская правка была внесена Чеховым в 1895 году в 6-е, в 1897 году в 10-е и в 1898 году 12-е издания. Книга имела огромный успех. Об этом пишет Чехов в своих письмах, но, как всегда, подсмеивается и иронизирует: «Я уже понемножку начинаю пожинать лавры: на меня в буфетах тычут пальцами, за мной чуточку ухаживают и угощают бутербродами», «Корш поймал меня в своем театре и первым делом вручил мне сезонный билет. Портной Белоусов купил мою книгу, читает ее дома вслух и пророчит мне блестящую будущность», «Приветствуют книгу и знакомые доктора: медицина им надоела, а вот литература – другое дело».

Поздней осенью он попал в Петербург и там еще сильней ощутил известность. «Целые дни рыскал по городу, делая визиты и выслушивая комплименты», «В Петербурге я становлюсь модным», «Серьезного Короленко едва знают редакторы, мою дребедень читает весь Питер. Даже сенатор Голубев читает».

Несмотря на успех, Чехов, как всегда, критичен и представляет свои достижения как какую-то «дребедень». Но трудно писателю, даже Чехову, при таких успехах сохранить равновесие, молодой писатель был опьянен. Чехов, который с ранних лет любил странствия, раньше не имел на это средств. Теперь же, весной 1887 года, со 150 рублями в кармане, тронулся в путь: хоть и не весь мир изъездить, но проехаться по России, по родным местам. Заехать и на юг в Таганрог, где жил дядя его Митрофан Егорыч.

Чехов любил родной край. «Донскую степь я люблю и когда-то чувствовал себя в ней как дома и знал там каждую балочку», – писал он в дневниках перед путешествием по «Донской Швейцарии». В письме своему другу сообщал: «Чтобы не высохнуть, в конце марта уеду на юг в Донскую область, в Воронежскую губернию и проч., где встречу весну и возобновлю в памяти то, что уже начало тускнеть. Тогда, думаю, работа пойдет живее». Можно предположить, что Чехов посещал и Твердохлебовку, и могилу деда Егора Михайловича. Повесть «Степь» отразила воспоминания детства и отрочества Чехова, когда он ездил в глухие степи вместе с дедушкой.

Вот он прибыл в Орел, сидит на вокзале и записывает: «4 часа 50 мин. утра. Пью кофе, вкусом похожий на копченого сига». Но настроение отличное, и вокруг все то, что ему и нужно, новые люди, соседи по вагону, разговоры, полная смена обстановки. Пересадки, ожидания, скорость тридцать верст в час, на больших станциях важные швейцары с колокольчиками в руках выкрикивают: «Второй звонок на Курск!» Вагонное панибратство, бутерброды, пирожки, рюмка водки в вокзальном буфете. А потом юг, степи. «Вижу старых приятелей-коршунов, летающих над степью».

Родной город Таганрог на этот раз показался ему довольно скучным, жизнь уж очень мещанская. Большая разница с Москвой и Санкт-Петербургом. Но остались старые друзья, можно съездить к приятелю гимназических лет Кравцову. Живет тот на казацком хуторе, можно пожить у него в красивой, гористой местности полудикою жизнью: охотники, злые собаки, стрельба. После Москвы показалось чем-то диким, вроде Бразилии или Сингапура. Но понравилось, «впечатлений тьма». А это самое важное. Жил он здесь, как и в отроческие годы, рядом со степью, природой, звездами, вечностью. У Кравцова на хуторе видел «очень красивую» грозу и в январе следующего года с необыкновенной выразительностью описал южную грозу в «Степи». Да и очаровательный рассказ «Счастье» вывезен, конечно, из апрельского путешествия по степи.

От Кравцова поехал в Славянск, оттуда в монастырь Святые Горы. На что доктору Чехову монастыри? Там ведь население вроде наивного отца Христофора. Но зачем-то ему это нужно. До сих пор продолжаются дискуссии о том, был ли Чехов религиозным человеком. Многие считают, что в молодости Чехов, согласно его высказываниям, утратил религию, но с течением времени и особенно в последние годы жизни стал снова к ней приближаться. Русский религиозный философ Н. О. Лосский о Чехове сказал так: «Чехов, бывший в детстве религиозным мальчиком, утратил религию и заменил ее наивною верою в прогресс». В Славянске нанимает он коляску, едет в Святые Горы. В письмах по привычке шутит: «Встречные хохлы, принимая меня, вероятно, за Тургенева, снимают шапки».

Редкостной красоты монастырь Святые Горы стоял на берегу Донца. Над ним белая известковая скала, наверху садики, дубы, вековые сосны, некоторые просто висят в воздухе, держатся только корнями. Заливаются соловьи, кукуют кукушки. Ему очень понравились и монахи. Был Николин день, богомольцев собралось много – опять чеховская шутка: «До сих пор я не знал, что на свете так много старух, иначе я давно бы уже застрелился». А дальше в другом роде: «Еда монастырская, даровая для всех 15 тысяч: щи с сушеными пескарями и кулеш. То и другое, равно как и ржаной хлеб, вкусно».

«Звон замечательный…» Но певчих в монастыре не одобрил. В пении с детских лет он хорошо разбирался и на него всюду обращал внимание. По впечатлениям поездки написал «Перекати-поле» о встрече с юным евреем, только что перешедшим в православие, бездомным Дон Кихотом, скитающимся по России. И вот Антон Павлович Чехов, писатель еще молодой, уезжает в коляске из Святых Гор, оставив свои «полуштиблеты» новообращенному христианину, у которого оторвалась подошва. Монахи, монастырь, Донец, меловая гора, поросшая дубами, соснами, все позади. Все это ушло, а писание осталось. Получился скромный «субботник» в газете, заплатили за него сто рублей.

В этом 1887 году еще больше усилилось состояние успеха. Суворин принял у него для напечатания книжку рассказов. Книжка эта «В сумерках» посвящена Григоровичу, первому «благовестителю», и тоже была принята на ура. Да и как не произвести впечатления – все в ней и ново, и жизненно, и грустно, человечно, трогательно. Особенно рассказы «На пути», «Святою ночью».

Тою же осенью в фойе театра Корша Чехов встретил его хозяина, Федора Адамовича. Поведение Корша при встречах его современники описывают так: похлопывание по плечу – «голуба моя», «мама», тон развязной дружественности. Он Чехова мало знал, наслышан только, что талантливый молодой писатель. Возможно, читал что-нибудь в «Осколках». Вряд ли удосужился прочесть «Пестрые рассказы» или «В сумерках». Но театру нужна пьеса, и Корш в своей манере: «Дуся, ну что вам рассказики все писать, вы бы нам пьесу…»

А затем уже разговор более серьезный и конкретный: нужна пьеса к такому-то сроку, условия такие-то. Условия оказались хорошие, Коршу хотелось заполучить талантливого писателя, а Чехову деньги были нужны. Соблазнял и сам театр – всегда великий соблазнитель писателя, Чехов и раньше к театру тяготел, можно лишь вспомнить его «Безотцовщину», написанную еще в гимнастические годы. Театр его привлекал, и предложение Корша он принял.

Он писал о рождении этой первой, по сути, пьесы: «Пьесу я написал нечаянно, после одного разговора с Коршем. Лег спать, надумал тему и написал». Сказано просто, но искренне. Писатель возбужден разговором, польщен успехом, ведь к нему обращается сам директор. Ложится спать, может быть, и ни о чем не думает особенно. Но темнота всегда развязывает воображение. Некий душевный капитал уже был. А это как склад горючих веществ – поднесли спичку, начался пожар. Вероятно, в ту ночь поздно заснул Чехов. Но пьеса в нем зародилась.

Как известно, Чехов в молодые годы писал очень быстро. Но считается, что перед тем как начать новое произведение, он долго обдумывал и вынашивал сюжет. А в случае «Иванова» он и вынашивал недолго, и написал всего за «десять дней». Акт за актом передавал он Коршу для цензуры и репетиций. Это совсем не так, как было позже с «Чайкою», «Вишневым садом». Григорович, да и Суворин вряд ли одобрили такую поспешность и манеру письма. Ведь это писание считается труднейшей формой, драматической.

Так явился на свет божий «Иванов». Произведение, совсем не похожее на комедии коршевского репертуара. Это весьма мрачная пьеса, в тусклых, темных тонах, просто даже безнадежная, выдававшая скрытый и горестный мир автора. Главное лицо – сам Иванов, из лишних людей, российских Гамлетов провинции. Выглядело странно: автора, явно идущего в гору, молодого, с большим обаянием, остроумного, баловня дам, влечет к такому Иванову, неврастенику-неудачнику, губящему жизнь жены, чуть было не погубившему восторженную девушку, – под занавес он стреляется.

19 ноября 1887 года состоялась премьера. Вся семья Чеховых была в театре, в ложе бенуара. Автор же за сценой «в маленькой ложе, похожей на арестантскую камеру». «Сверх ожидания я хладнокровен и волнения не чувствую», – пишет он, хотя поверить в это трудно. Очевидно, это лишь показатель самообладания Чехова. Но, несмотря на спешное исполнение, «Иванов» сразу же завоевал всеобщее внимание. Смотреть его собралась самая изысканная московская публика. Театр был переполнен. Одни ожидали увидеть в «Иванове» веселый фарс в стиле тогдашних рассказов Чехова, помещавшихся в «Осколках», другие ждали от него чего-то нового, более серьезного – и не ошиблись. Успех оказался пестрым: одни шикали, другие, которых было большинство, шумно аплодировали и вызывали автора…

«Ты не можешь себе представить, – пишет Антон Павлович брату Александру после первого представления „Иванова“, – что было! Из такого малозначащего дерьма, как моя пьесенка… получилось черт знает что… Шумели, галдели, хлопали, шикали; в буфете едва не подрались, а на галерке студенты хотели вышвырнуть кого-то, и полиция вывела двоих. Возбуждение было общее. Сестра едва не упала в обморок, Дюковский, с которым сделалось сердцебиение, бежал, а Киселев ни с того ни с сего схватил себя за голову и очень искренне возопил: „Что же я теперь буду делать?“ Актеры были нервно напряжены… На другой день после спектакля появилась в „Московском листке“ рецензия Петра Кичеева, который обзывает мою пьесу нагло-цинической, безнравственной дребеденью» (24 ноября 1887 года).

Младший брат Чехова Михаил тоже был на этом спектакле и оставил воспоминания о том, что в зале происходило: «Это было что-то невероятное. Публика вскакивала со своих мест, одни аплодировали, другие шикали и громко свистели, третьи топали ногами. Стулья и кресла в партере были сдвинуты со своих мест, ряды их перепутались, сбились в одну кучу, так что после нельзя было найти своего места; сидевшая в ложах публика встревожилась и не знала, сидеть ей или уходить. А что делалось на галерке, то этого невозможно себе и представить: там происходило целое побоище между шикавшими и аплодировавшими. Поэтому неудивительно, что всего только две недели спустя после этого представления брат Антон писал из Петербурга: „Если Корш снимет с репертуара мою пьесу, тем лучше. К чему срамиться? Ну их к черту“».

Афиша пьесы «Иванов» в театре Корша. 19 ноября 1887 г.

Следующие представления прошли уже спокойнее, и «Иванов» утвердился в репертуаре. Этот спектакль идет на российских и зарубежных сценах до сих пор. В Театре имени Горького он ставится уже пятнадцатый год подряд. Прекрасная постановка «Иванова» была сделана Олегом Ефремовым в 1976 году во МХАТе, роль Иванова играл Иннокентий Смоктуновский. Эту пьесу Чехова любят ставить за границей, особенно в Японии.