Приглашение публиковаться в газете «Новое время» имело для Антона Павловича огромное значение – и материальное, и моральное. Материальное в том, что стал он получать за свои рассказы непривычно высокие гонорары, которые раньше ему и не снились. Как-то даже получил от Суворина 232 рублей за один раз, что повергло его в изумление: «Чудеса! Я просто глазам своим не верю». И моральное в том, что Суворин позволил ему не думать о сроках и посвящать каждому произведению ровно столько времени, сколько его написание требует. Это было великолепно, только теперь Чехов получил возможность писать спокойно, вдумчиво, с чувством, с толком, с расстановкой.

Суворин также настоял, чтобы Чехов печатался под своим настоящим именем. Поначалу Чехов сомневался, ведь он не считал свое писательство чем-то серьезным. И хотел приберечь свое настоящее имя для медицинских научных публикаций. Но в конце концов согласился и с этого времени Чехова начала узнавать вся читающая Россия. «В „Новом времени“ я описал Святые Горы, – писал он Г. М. Чехову. – Один молодой человек, архиерейский племянник, рассказывал мне, что он видел, как три архиерея читали это описание: один читал, а двое слушали. Понравилось. Значит, и в Св. Горах понравилось».

В течение двух месяцев Чехов опубликовал в «Новом времени» свои лучшие ранние рассказы: «Враги», «Панихида», «Агафья», «Кошмар» и «Святая ночь». Он никак не ожидал произведенного этими рассказами эффекта, возник такой «переполох, от которого угорел, как от чада». Через некоторое время Суворин предложил Чехову собрать опубликованные в субботних приложениях «Нового времени» рассказы и издать их отдельной книжкой. И через два года эта книга Чехова «В сумерках» получила высшую для русского беллетриста награду – Пушкинскую премию. Ее читали и раскупали, за два года она выдержала 12 изданий!

Благодаря публикациям под настоящим именем и в известной газете писателя узнали критики и читающая публика. Чехов стал не только известен, но и популярен. Впервые он мог не спешить и с удовольствием творить. Это был самый дорогой подарок, который можно было сделать Чехову. Создать ему условия для спокойной работа. И теперь, с высокой оплатой в «Новом времени», уже не надо было ломать голову, как обеспечить семью.

Однако, вступая в консервативную газету Суворина, Антон Павлович понимал, что это учтет ему как вину либеральный лагерь. Даже приходила ему в голову печальная мысль о закрытии отныне путей в толстые журналы, которые принадлежали левой прессе. «Крупное напишу, – писал он сотруднику „Осколков“ Билибину, – но с условием, что вы найдете этому крупному место среди избранных толстой журналистики… Надо полагать, после дебюта в „Нов. времени“ меня едва ли пустят теперь во что-нибудь толстое… Как Вы думаете? Или я ошибаюсь?»

Он ошибался, потому как «что можно Юноне, того нельзя вороне». Исключительный писательский дар поставил его в исключительно положение, недоступное для других. Многие редакторы, независимо от их направленности, желали теперь видеть его произведения на страницах своих изданий. Ему даже пришлось отказывать некоторым журналам, в числе которых «Русская мысль», «Всемирная иллюстрация» и др. Его произведения – «Степь», «Огни», «Скучная история» – уже публиковались в толстом журнале «Северный вестник» в конце 1880-х годов

Первое издание книги А. П. Чехова «В сумерках». 1887 г.

Редактором «Северного вестника» была активная и предприимчивая либералка А. М. Евреинова. Она была связана с Герценом и эмигрантскими кругами в Лондоне (Герцен), и поначалу ее кандидатура на пост редактора была отклонена. Однако левые применяли разные маневры, дошли со своим прошением даже до сенатора В. К. Плеве, и тот сдался. Учитывая, что журнал будет под предварительной цензурой и учредители обещают преимущественно статьи литературно-критические, Евреиновой 22 февраля 1885 года было разрешено его редактирование. Как говорится, «не мытьем, так катаньем»…

Но даже периодическое сотрудничество с толстыми журналами не могло прекратить тесной дружеской связи Чехова с Сувориным. Они сошлись близко, много разговаривали, делились самым сокровенными мыслями и впечатлениями. Так, Чехов узнал, что такое «Суворин-шмерц» (schmerz – с нем. «физическая боль», в переносном значении «скорбь», «печаль»), как его называли. Это была настоящая мужская дружба.

«Говорить с ним приятно. А когда поймешь его разговорный прием, его искренность, которой нет у большинства разговорщиков, то болтовня с ним становится почти наслаждением. Ваше „Суворин-шмерц“ я отлично понимаю», – писал Чехов приятелю. Их беседа, начавшись вечером, нередко уходила в ночь и продолжалась до утра. «Мало-помалу я обращаюсь в разговорную машину. Решили мы уже все вопросы и наметили тьму новых, еще никем не приподнятых вопросов. Говорим, говорим, говорим и, по всей вероятности, кончим тем, что умрем от воспаления языка и голосовых связок».

Приезжая в Санкт-Петербург, Чехов обычно останавливался не в гостинице, а в доме у Суворина в Эртелевом переулке. Ему выделили флигель с отдельным входом. Писатель близко общался со всем его семейством. Чехов отдыхал и на даче Суворина в Феодосии. Они вместе ездили за границу: из Вены в Италию (Венеция, Флоренция, Болонья, Ницца, Неаполь), а затем во Францию (Париж). В голодном 1892 году Чехов вместе с Сувориным отправился в Воронежскую губернию (Воронеж, Бобров, Коршево). На своей малой родине, в Воронеже, Суворин организовал бесплатные столовые.

Когда Чехов и Суворин были в разлуке, они писали друг другу длинные и обстоятельные письма обо всем на свете. Пожалуй, ни с кем Чехов больше не был так откровенен, как с Сувориным. Их переписка о литературе стала основным источником сведений о взглядах писателя. К сожалению, мы не знаем содержания писем Суворина. После смерти Чехова Суворин забрал свои письма и, по-видимому, уничтожил их. То, что писал он Антону Павловичу, было не предназначено для посторонних глаз. И писалось не для истории литературы. Только для него, Чехова. Была и другая этому причина: в последние годы либералы буквально затравили Суворина и наверняка использовали бы эти письма в борьбе с ним, перетолковывая каждую строчку на свой лад.

«Совершенно исключительна была какая-то нежная любовь Суворина к Чехову, – поражался философ Василий Розанов. – Мне кажется, если бы Антон Павлович сказал ему: „Пришла минута, нуждаюсь в квартире, столе, сапогах, покое и жене“, – то Суворин бы сказал ему: „Располагайтесь во всем у меня“. Буквально». Близость их отношений явствует из многих писем. 22 марта 1888 года Чехов – Грузинскому: «В Питере я прожил 8 дней очень недурно. Останавливался у Суворина: разливанная чаша… Суворин – замечательный человек нашего времени…»

31 августа 1888 года тому же Грузинскому: «Издать у Суворина можно. Протежировать я берусь и письменно и устно. Суворин никогда Вас не читал… но он верит мне, ибо я еще его ни разу не обманывал, да и не обману, если предложу издать Вашу книжку. Издать книжку, очень возможно, он согласится и сейчас, но в тысячу раз лучше, если Вы, прежде чем издавать, познакомитесь поближе с „Нов. вр.“, т. е. напечатаете в нем 3–4 субботника. Суворину приятнее будет издать своего человека. Про Вас я уже говорил обоим Сувориным: и отцу и сыну… Буду говорить и, буде пожелаете, писать Буренину».

После публикации пьесы «Леший» (1889), которую, кстати, Чехов предлагал Суворину писать в соавторстве, поползли слухи, будто в ней выставлены в неприглядном свете сам издатель и его ближайшее окружение. Чехов категорически опровергал эти сплетни, по-видимому, это были происки завистников, а таких у них обоих – и у издателя, и у писателя – было много.

Собравшись в свою знаменитую поездку на Сахалин, писатель взял деньги у Суворина. Издатель дал ему возможность погасить долг, печатая путевые очерки в «Новом времени». Такое решение вызвало недовольство среди сотрудников газеты, ведь очерки заняли фельетоны вторников и сред, гонорар достался не им. Вернувшись с Сахалина, Чехов писал Суворину: «Мне страстно хочется поговорить с Вами. Душа у меня кипит. Никого не хочу, кроме Вас, ибо с Вами только и можно говорить».

Надо отметить одну особенность этих многолетних отношений с Сувориным. Суворин в ту пору был и сила и власть: издатель самой распространенной в России газеты, человек с огромными связями и притом колоссально богатый. Чехов сошелся с ним, как с самым близким товарищем. Конечно, и враги, и завистники тут же стали твердить, что это дружба по расчету и Чехов имеет от этой дружбы множество всяких – главным образом денежных – выгод.

Людям, не знавшим Чехова, эта клевета могла показаться похожей на правду, так как Суворин любил меценатствовать. У Суворина всегда был открыт кошелек для нуждающихся писателей. Массу денег перебрали у него Маслов, Скальковский, Ясинский, Гиппиус, князь Барятинский, Мережковский, Потапенко… Одному Амфитеатрову он в короткое время дал не меньше восемнадцати тысяч. И потому казалось вероятным, что его любимейший сотрудник, самый близкий к нему человек, тоже воспользуется его щедростью.

Никто не знал тогда и никто не поверил бы, что все невыгоды этой пагубной дружбы Чехов взвалил на себя, а все выгоды предоставил Суворину. Еще в самом начале их близости Суворин, видя, что Чехов нуждается в деньгах, предложил ему аванс, но Чехов, чтобы раз навсегда пресечь подобные поползновения Суворина, отправил ему такие щепетильные строки: «Скажу Вам откровенно и между нами: когда я начинал работать в „Новом времени“, то почувствовал себя в Калифорнии… и дал себе слово писать возможно чаще, чтобы получать больше, – в этом нет ничего дурного; но когда я поближе познакомился с Вами и когда Вы стали для меня своим человеком, мнительность моя стала на дыбы, и работа в газете, сопряженная с получкой гонорара, потеряла для меня свою настоящую цену… я стал бояться, чтобы наши отношения не были омрачены чьей-нибудь мыслью, что Вы нужны мне как издатель, а не как человек…»

Мало кого оставляли равнодушными эти отношения. Одни, как Дмитрий Мережковский, говорили об этой дружбе «черт с младенцем связался», называя Суворина ошибкой, чахоткой, смертью Чехова. Другие, подобно Василию Розанову, упрекали писателя за хитрость и расчетливость. Близкий издателю круг ревновал, плели интриги, чтобы их рассорить. Особенно были недовольны старшие сыновья Суворина, которые почувствовали угрозу со стороны ровесника, с которым отец стал ближе и откровеннее, чем с ними.

Именно в номере у Суворина в гостинице «Славянский базар» Чехов отлеживался целых двое суток в 1897 году, когда у него неожиданно хлынула горлом кровь. Говорят, что конец сердечной искренности в переписке пришел с неожиданной стороны. В деле о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба – «деле Дрейфуса» (1894–1906) – и судебном процессе над Эмилем Золя они оказались на разных позициях. Чехов болел душой за коллегу-литератора Золя и не мог простить Суворину то, что тот пытался оправдать позицию, которую заняли сотрудники «Нового времени». «По сему поводу мы со старцем обменялись письмами (в тоне весьма умеренном) и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты», – написал Чехов брату.

Однако они совсем не оказались по разные стороны баррикады. Переписка, да и дружба их продолжалась. Чехов всегда отзывался о Суворине с огромным уважением. Вот что пишет правдивый и честный Амфитеатров, который хорошо знал Чехова и в то же время был сотрудником «Нового времени»: «О роли Суворина в жизни Чехова, в развитии его таланта много спорили и еще спорят. Долго держалась „либеральная“ тенденция умалять ее. Ревнивая, не по разуму полемика пыталась доказать, будто Чехов только тогда и вырос в настоящего великого Чехова, когда порвал с „реакционером“ Сувориным и выйдя из-под его влияния и опеки бросился в объятия новых московских свободолюбивых друзей». Конечно, это неправда. Суворин очень нежно был расположен к Чехову, не выносил, чтобы о Чехове говорили дурно. Он ревниво относился к критическим отзывам о Чехове, страдал, когда не нравилась какая-нибудь чеховская вещь.

Еще воспоминания Амфитеатрова: «В присутствии Чехова для Суворина не существовало никого другого… Наедет к нему в гости всякая знать. А он между именитыми посетителями бродит по кабинету подчеркнутым этаким демократом, в пиджаке и с сигарою в зубах, и чрезвычайно доволен… веселый… лукавый… старый… Но присутствие Чехова для него заслоняло упоение и этим покоренным мирком. Смотря на Чехова как на живой кумир, он даже ревниво и подозрительно относился к тем, кто в это время между ними становился, вмешиваясь в их разговор. Словом, любовь была настолько страстная и выражалась настолько ревниво, что Чехов иногда даже отчасти тяготился ее преувеличенным вниманием… Однажды, именно в 1897 году, в Петрограде, мы втроем – Антон Павлович, В. И. Немирович-Данченко и я – уговорились провести вечер вместе, поболтать о Москве и прошлых временах. Уже приехав в ресторан Лейнера, где мы должны были встретиться, я вспомнил, что ведь сегодня четверг и Чехов вряд ли может быть, так как это – суворинский день. Однако он не только пришел, но и, когда я выразил ему сожаление, что мы ошиблись в назначении дня, он возразил, что, напротив, – очень рад. И объяснил именно ту причину, о которой я только что говорил: стесняла его людность суворинских четвергов, влюбленное внимание хозяина и, отсюда, тайное недовольство и даже враждебность иных гостей, что такой тонкий наблюдатель, как Антон Павлович, конечно, не мог не заметить.

– Я люблю с Алексеем Сергеевичем вдвоем походить ночью по кабинету… – сказал он, между прочим.

– Вы любите?

– Очень, когда он в духе.

Антон Павлович посмотрел на меня с удивлением и возразил:

– Слушайте же: он всегда в духе…

Я мог бы ему ответить:

– Когда вас видит…»

П. М. Свободин, В.Н Давыдов, А. П. Чехов и А. С. Суворин. 1889 г.

В дневнике Суворина среди записей тех дней сохранилось неотправленное письмо с такой отповедью: «Вы говорите, что Чехов мне обязан с денежной стороны. Это вздор. Я ему обязан, и он мне обязан, мы обязаны друг другу, потому что мы были родня по душе. Я давал ему свои знания литературные, особенно по иностранной литературе, свой опыт, иногда советы, а он „молодил“ мою душу…»

Суворин, который был старше Чехова на 26 лет, умер в 1912 году, то есть пережил на 8 лет. В 1923 году Эртелев переулок, в котором стоял дом Суворина в Петербурге, переименовали. С тех пор и по сей день он называется улицей Чехова.