В конце 1885 года Чехов едет в Петербург. Литературные дела давно его туда звали, но денег все не было. «Вы советуете мне съездить в Петербург, – писал он Лейкину в октябре 1885 года, – чтобы переговорить с Худековым, и говорите, что Петербург не Китай… Я и сам знаю, что он не Китай, и, как Вам известно, давно уже узнал потребность в этой поездке, но что мне делать? Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 руб. Где же мне взять эти деньги?»
Надо сказать, что Чехов дружески сходился почти со всеми редакторами, у которых ему случалось печататься, даже с Лавровым и Саблиным, не говоря уж о Лейкине и Алексее Суворине. И до такой степени он был артельный, общительный человек, что даже писать мечтал не в одиночку, а вместе с другими и готов был приглашать к себе в соавторы самых неподходящих людей.
И путешествовать любил он в компании. В Иран он собирался вместе с сыном Суворина, в Африку – с Максимом Ковалевским, на Волгу – с Потапенко, в донецкие степи – с Плещеевым. «Я часто думаю: не собраться ли нам большой компанией и не поехать ли за границу? Это было бы и дешево, и весело», – писал он Линтваревой в 1894 году. Работать с людьми и скитаться с людьми, но больше всего он любил веселиться с людьми, озорничать, хохотать вместе с ними. «Ездили мы на четверике, в дедовской, очень удобной коляске, – пишет он Плещееву из Сум в конце 80-х годов. – Смеху, приключений, недоразумений, остановок, встреч по дороге было многое множество… Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха… Ели мы и пили каждые полчаса… смеялись до колик… После самой сердечной, радостной встречи поднялся общий беспричинный хохот, и этот хохот повторялся потом аккуратно каждый вечер».
Перед Рождеством Лейкин повез в столицу лучшего сотрудника «Осколков» на свой счет в вагоне 1-го класса и поселил в своем доме. Никогда раньше в Петербурге Чехов не был и вот теперь наконец прибыл в город туманов, правительства и громкой литературной славы. В самом деле, именно там жили тогдашние знаменитости: Салтыков-Щедрин, Григорович, Лесков, Успенский, Плещеев; там бродили тени умерших великих писателей: Пушкина, Гоголя, Достоевского, Некрасова… А по дороге с вокзала к дому Лейкина Чехов любовался широкими прямыми проспектами, зданиями с итальянскими фасадами, выкрашенными в светло-зеленый, серый или охристо-желтый цвета, восхищался холодностью, порядком, торжественной красотой, составлявшими полную противоположность тому, что он так любил в старой Москве – пестрой, беспорядочной и, как казалось теперь, провинциальной.
Принимал его Лейкин превосходно, на самом высоком уровне. После возвращения в Москву Чехов сразу же отправил ему благодарственное письмо: «Н. А. Лейкину, 28 декабря 1885 года. Москва. Ну, добрейший и гостеприимнейший Николай Александрович, наконец-таки я сел за стол и пишу Вам. Поездка в Питер и праздничная галиматья совсем сбили меня с толку. Дела по горло, но сядешь писать – не пишется: то и дело начало зачеркиваешь; к больному надо ехать – проспишь или за писанье сядешь… Виденные мною порядки петербургских редакций воспеваю, где только возможно. Вообще воспеваю весь Петербург. Милый город, хоть и бранят его в Москве. Оставил он во мне массу самых милых впечатлений. Очень возможно, что в данном случае, в суждении своем о Питере, мои мозги подкуплены. Ведь жил я у Вас как у Христа за пазухой. Всё мое питерское житье состояло из сплошных приятностей, и немудрено, что я видел всё в розовом цвете… Даже Петропавловка мне нравилась. Путаница в голове несосветимая: Невский, старообрядческая церковь, диван, где я спал, Ваш стол, Билибин, Федя, толстый метранпаж, полотенца на стенах, борода Тимофея, Борель, Палкин, земляные груши, сиг, перинка для Рогульки и Апеля, Сенной рынок, Лейферт… Ясно очерченной картины нет, а всё какие-то отрывки. Что ясно помню, так это рыло Апеля Апелича и целодневное молчаливо-созерцательное хождение Феди по комнатам, остальное же в тумане, точно сон… Этим туманом я обязан Вам, ибо в какие-нибудь три дня Вы навалили на мои нервы столько впечатлений, что голове в пору разорваться. А ел-то и пил я у Вас! Точно я не в Питере был, а в старосветской усадьбе… Кстати: свежих сигов в Москве нет. Конечно, Вы и без меня знаете, как я благодарен Вам за Ваше гостеприимство и возню с моей тяжеловесной особой, но все-таки считаю нужным констатировать еще раз эту благодарность. 10 000 раз спасибо».
Пробыл Чехов в гостях у Лейкина две недели. Лейкин был хозяин хлебосольный, кормили у него до отвала. Дом был огромный, богатый, набитый всяким добром. Более всего Чехова поразила особая перинка для лейкинских собак – Рогульки и Апеля. Потом в «Каштанке» появится маленький матрасик как показатель новой роскошной собачьей жизни, а сами лейкинские псы – с остротами об их взаимоотношениях – долго будут обыгрываться в чеховских письмах.
Ресторан «Палкин» в Петербурге
Каждое утро у подъезда на паре сытых лошадей ждал кучер Лейкина Тимофей, любивший вспоминать, как он служил у графа Строганова. Ехали в Петропавловскую крепость, или в балаганы на Марсовом поле, или на Сенной рынок, или в старообрядческую церковь Николая Чудотворца на Николаевской улице, или – по наказу Павла Егоровича – к зданию Святейшего Синода. Лейкин в Петербурге знал все – кажется, не было места, которое бы не было описано в какой-нибудь из тысяч его сценок.
Обедали у лучших рестораторов – Бореля или Палкина. По возвращении в Москву Чехов написал брату Александру: «Я был поражен приемом, к(ото)рый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава. Знай, мол, я, что меня так читают, я писал бы не так на заказ…» (4 января 1886 года).
Однако, несколько лет работая у редактора «Осколков», систематически с ним переписываясь, встречаясь, Чехов в то же время накопил к нему немало претензий. Позже в письме к А. С. Суворину Чехов даст краткую и точную характеристику Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Лейкину, это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит. Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он». Это описание личности Лейкина Чехов кончает так: «Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает…»
В Петербурге Чехов познакомился с известным издателем Сувориным. Познакомились они заочно. Писатель Дмитрий Григорович все уши прожужжал своему другу Суворину о блестящем таланте, который надо непременно спасать из юмористических журнальчиков и публиковать в «Новом времени». Особенно понравился Григоровичу чеховский рассказ «Егерь». Таких рекомендаций Суворин получал немало. Но на рассказы Чехова все же взглянул, и, видимо, они его впечатлили. Что-то такое в них было, но как небрежно написано! Как будто за автором кто-то гнался.
Чехов и сам тогда к своему творчеству серьезно не относился. Да и никто из близких его творчество по-настоящему не одобрял – советовали не менять медицину на бумагомарание. В эти пять лет скитаний по юмористическим газетам и журналам Чехов привык смотреть поверхностно на свое писательство: не тратил на него времени (не более суток на рассказ!), берег до лучших времен сюжеты и героев. Мечтал, что когда-нибудь, возможно, он развернется…
Однажды, еще до знакомства с Чеховым, Лев Толстой заметил в беседе об одном из рассказов, опубликованных под псевдонимом Чехонте, что, несмотря на живость повествования, таких можно написать тысячу и все равно судить о степени таланта автора будет весьма затруднительно. Суворин передал этот разговор Чехову, на что тот с грустью заметил, что действительно написал уже тысячу таких рассказов.
Молодых людей, мечтавших зарабатывать литературным трудом и прославиться на литературной ниве, было не счесть. Издатели это прекрасно понимали и платили за их произведения сущие копейки. Талантливые литераторы тонули на страницах «мелкой» прессы, развлекательных журналов и всевозможных «листков», терялись за своими многочисленными псевдонимами, подчас так и не узнанные читателями. У Чехова тоже было больше 50 псевдонимов, но его не знал никто. Он боялся оставлять медицину, писал лишь в свободное время – 2–3 часа вечером и немного ночью, когда и мысли путаются и сил на что-то серьезное не остается.
Суворин написал ему ободряющее письмо, видно, что-то все-таки в его веселых рассказиках увидел. Оно, как и несколько сот других его писем, до нас не дошло, но мы можем судить о нем по ответу Чехова: «Как освежающе и даже вдохновляюще подействовало на мое авторство любезное внимание такого опытного и талантливого человека, как Вы, можете судить сами… Ваше мнение о выброшенном конце моего рассказа я разделяю и благодарю за полезное указание. Работаю я уже шесть лет, но Вы первый, который не затруднились указанием и мотивировкой» (21 февраля 1886 года). Чехов признавался: «Первое, что толкнуло меня к самокритике, было очень любезное и, насколько я понимаю, искреннее письмо Суворина».
В глазах Чехова Суворин был очень крупной величиной: в «Литературной табели о рангах» (начало мая 1886 года) его имя стояло на 9-м месте (вслед за Львом Толстым, Гончаровым, Салтыковым-Щедриным, Григоровичем, Островским, Лесковым, Полонским, А. Майковым и перед Гаршиным, С. Максимовым, Г. Успенским, Плещеевым, Короленко, Надсоном).
Их личная встреча состоялась в апреле 1886 года. Очарованный человеческим обаянием Чехова, Суворин решил ему помочь: предложил писать для «Нового времени» без всяких условий, без жестких сроков и за хороший гонорар. Чехов был несказанно рад и писал В. В. Билибину, секретарю Лейкина: «Помолитесь за меня. Не говорите пока Лейкину: меня пригласили в „Новое время“. Когда начну работать там, не знаю. Пишите мне…»
Условия, предложенные Сувориным, были поистине великолепны – никаких требований относительно сроков, и тем, и объема, тона, и не нужно стало ничего втискивать в прокрустово ложе короткого рассказа. В два последующих месяца Чехов печатает «Панихиду», «Враги», «Агафью», «Кошмар», «Святою ночью» – вещи, принадлежащие к лучшим его рассказам. Он буквально обрушил на читателя накопленные за несколько лет образы, картины, размышления. «Пятью рассказами, помещенными в „Новом времени“, я поднял в Питере переполох, от которого угорел, как от чада». Так началось сотрудничество Чехова с «Новым временем», обогатившее русскую литературу многими замечательными произведениями.
Вид на издательство Алексея Суворина «Новое время». 1900 г.
Сотрудничество с газетой Суворина имело и ощутимые материальные результаты: «„Ведьма“ в „Новом времени“ дала мне около 75 р. – нечто, превышающее месячную ренту с „Осколков“», – писал Чехов 17 марта 1886 года. В очередной приезд в Петербург А. П. Чехов явился в редакцию «Осколков» в новом облачении. Он с торжеством отчитался в письме, что явился туда, надев «новое пальто, новые штаны и острые башмаки» (25 апреля 1886 года).
Но при всем том Чехов печатается в «Новом времени» реже, чем в «Осколках» и «Петербургской газете»: лишь в марте и октябре 1886 года он опубликовал по три рассказа в месяц, обычно же печатал два или чаще один рассказ; были и пустые месяцы. Заказная работа начала впервые тесниться свободной.
Но количественное сокращение написанного было еще впереди. 1886–1887 годы – время наивысшей чеховской продуктивности. В 1886 году им написано более ста произведений. Устанавливаются многие черты его писательской манеры, формируется поэзия чеховского пейзажа.
Но, вернувшись из Петербурга в Москву, Чехову пришлось умерить свой творческий порыв: в городе началась эпидемия сыпного тифа. Перегруженные работой врачи бегали по всему городу и почти не спали по ночам. Антон с его ослабленным здоровьем опасался заразиться. Сообщая Билибину о том, что в Москве свирепствует тиф, признавался в том, что особенно боится все распространявшейся болезни: «Мне кажется, что, заболев этой дрянью, я не уцелею, а предлоги для заражения на каждом шагу». Он старался успевать и писать, и лечить, но даже и тогда, когда больные оставляли ему немного свободного времени, ему трудно было сосредоточить свое внимание на белом листе. А Лейкину писал о том, что устал и отупел за последнее время до того, что голова кружится: в квартире постоянно толпится народ, беспрестанно раздаются крики и музыка, в рабочем кабинете холодно и без конца ходят больные. Однако, несмотря на беспорядочную обстановку, Чехов за это время дал в газеты не только множество забавных пустячков, но и несколько истинных шедевров, порой смешных, порой трогательных. Именно в это время были написаны и напечатаны такие рассказы, как «Злоумышленник», «Унтер Пришибеев», а главное – «Тоска». Это история о старом извозчике, который потерял сына и тщетно старается излить свою печаль сменяющим друг друга седокам: они остаются равнодушными, и в конце концов герой рассказа, поставив свою лошадь в конюшню, обращается к ней.