В марте 1886 году Чехов получил письмо от Дмитрия Григоровича, известного литератора, сподвижника Тургенева и величественного барина с бакенбардами. Ввиду важности этого письма в судьбе Чехова приведем его полностью: «Милостивый государь Антон Павлович. Около года тому назад я случайно прочел в „Петербургской газете“ Ваш рассказ; названия его теперь не припомню; помню только, что меня поразили в нем черты особенной своеобразности, а главное – замечательная верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор я читал все, что было подписано Чехонте, хотя внутренне сердился за человека, который так еще мало себя ценит, что считает нужным прибегать к псевдониму. Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместо со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант – талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Я не журналист, не издатель; пользоваться Вами я могу только читая Вас; если я говорю о Вашем таланте, говорю по убеждению. Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с такой горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог – как видите – утерпеть и протягиваю Вам обе руки. Но это еще не все; вот что хочу прибавить: по разнообразным свойствам Вашего несомненного таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном роде (метель, ночь и местность в „Агафье“ и т. д.), чувству пластичности, где в нескольких строчках является полная картина: тучки на угасающей заре – „как пепел на потухающих угольях…“ и т. д. – Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к таланту, который дается так редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам; Вы сразу возьмете приз и станете на видную точку в глазах чутких людей и затем всей читающей публики. В основу Ваших рассказов часто взят мотив несколько цинического оттенка, к чему это? Правдивость, реализм не только не исключают изящества, – по выигрывают от последнего. Вы настолько сильно владеете формой и чувством пластики, что нет особой надобности говорить, например, о грязных ногах с вывороченными ногтями и о пупке у дьячка. Детали эти ровно ничего не прибавляют к художественной красоте описания, а только портят впечатление в глазах читателя со вкусом. Простите мне великодушно такие замечания; я решился их высказать потому только, что истинно верю в Ваш талант и желаю ему ото всей души полного развития и полного выражения. На днях, говорили мне, выходит книга с Вашими рассказами; если она будет под псевдонимом Чехонте, – убедительно прошу Вас телеграфировать издателю, чтобы он поставил на ней настоящее Ваше имя. После последних рассказов в „Новом времени“ и успеха „Егеря“ оно будет иметь больше успеха. Мне приятно было бы иметь удостоверение, что Вы не сердитесь на мои замечания, но принимаете их как следует к сердцу точно так же, как я пишу Вам неавторитетно, – по простоте чистого сердца. Жму Вам дружески руку и желаю Вам всего лучшего. Уважающий Вас Д. Григорович».

Это письмо буквально потрясло Чехова. Он никак не ожидал такой высокой оценки своего творчества от маститого писателя. И немедленно отозвался: «Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть Бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас».

Чехов подспудно давно ощущал, что есть в нем нечто большее, чем юмористические мелочи в «малой» прессе. А тут настоящий, очень известный писатель подтвердил это и благословил его на путь трудный и высокий. Как это было ему нужно! И как своевременно пришла эта поддержка!

Он Григоровичу объяснял: «Если у меня есть дар, который следует уважать, то каюсь перед чистотой Вашего сердца, я до сих пор не уважал его… За 5 лет моего шатания по газетам я скоро привык снисходительно смотреть на свои работы – и пошла писать! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы».

Поражает восторженный тон чеховского письма. Чехову это мало свойственно. Но тут дело касалось самого для него важного: литературы. В нее он входил постепенно, осторожно, с колебаниями, с неуверенной скромностью, но в конце концов творчество его ослепило и захватило всю душу. Конечно, была у него семья – «папаша», «мамаша», братцы, сестра, была и какая-то, тщательно скрываемая, мужская жизнь, но творчество стало его самым дорогим, личным делом, поглощающим его без остатка. Все остальное на втором плане. Есть такое свойство у творчества, оно поглощает человека, увлекает его, возвышает. Это коснулось сейчас Чехова, а раньше также волновало Григоровича. Ведь когда-то он писал: «Я всегда с чувством глубочайшей благодарности обращаюсь к Промыслу, направившему меня с юности к литературным занятиям. Любовь к литературе была моим ангелом-хранителем; она приучила меня к труду, она часто служила мне лучше рассудка, предостерегая меня от опасных увлечений; ей одной, наконец, обязан я долей истинного счастья, испытанного мною в жизни…» (Д. В. Григорович).

Письмо Григоровича стало важным моментом в творчестве писателя – переходом его от юмористических мелочей на стезю серьезной литературы. Первый биограф Чехова А. А. Измайлов даже считал, что это письмо явилось переломным моментом в судьбе писателя. Вот что он написал об этом в 1916 году: «Биографу Чехова нет надобности искать факта, от которого можно было бы начинать новый период его жизни, – того факта, какой иногда биографы создают почти искусственно. В жизни его такой момент налицо, и он приходит с эффектной внезапностью, с какой обычно совершаются все превращения вчерашних Савлов в Павла. Гранью, отделяющею первого, юного, почти не сознательного в литературе Чехова от Чехова нового и прозревшего, является письмо к нему маститого Григоровича, оказавшее на него впечатление грянувшего над головой внезапного благодатного грома… Можно думать, что в эту ночь он пережил душевный переворот в самом буквальном смысле слова, а наутро… проснулся уже другим человеком».

Вероятно, это близко к истине, судя по восторженной реакции Чехова на письмо Григоровича. Однако справедливости ради надо указать, что знакомство с Сувориным, пусть и виртуальное, произошло еще до вышеприведенного письма, и именно оно сыграло огромную роль в судьбе писателя и изменило направление его творчества.

С Григоровичем Чехов подружился, и впоследствии тот посещал семью Чеховых в Москве. В 1886 году, когда переехал Чехов с семьей в приличное жилище – двухэтажный особнячок на Садовой-Кудринской, стало их посещать множество гостей. Собиралась молодежь, бывало весело и шумно. Места достаточно, вся семья устроена прилично.

Вот здесь Чехова и навестил уже пожилой Григорович и поразился духу неугомонной веселости, царившему в доме Чеховых. И долго не мог прийти в себя, оказавшись в самом разгаре кутерьмы, которую вместе со своими гостями устроил Чехов у себя на московской квартире. В эту молодую кутерьму в конце концов втянулся и он, автор «Антона Горемыки», седой патриарх, а потом вспоминал в Петербурге с комическим ужасом, воздевая руки к небесам: «Если бы вы только знали, что там у Чеховых происходило! Вакханалия… настоящая вакханалия!»

Д. В. Григорович. 1800 г.

Чехов был молод и жил весело. И монахом не был. Вот его письмо приятелю Розанову через день после его свадьбы: «14 января 1886 г. Москва. Женатый коллега! Хотя Вам теперь и не до приятелей и не до их писем, но тем не менее спешу сдержать данное обещание – шлю вырезку из газеты. Брррр! До сих пор еще не пришел в чувство после Татьяны. У Вас на свадьбе я налисабонился важно, не щадя живота. От Вас поехали с С(ергеем) П(авловичем) в „Эрмитаж“, оттуда к Вельде, от Вельде в Salon… В результате: пустое портмоне, перемененные калоши, тяжелая голова, мальчики в глазах и отчаянный пессимизм. Не-ет, нужно жениться! Если Варвара Ивановна не найдет мне невесты, то я обязательно застрелюсь. В выборе невесты пусть она руководится Вашим вкусом, ибо я с 12 января сего года начал веровать в Ваш вкус. Пора уж и меня забрать в ежовые, как Вас забрали…»

И в тогдашних писаниях Чехова та же вакханалия веселости. «Из меня водевильные сюжеты прут, как нефть из бакинских недр!» – восклицал Антон Павлович в конце 80-х годов. Изобилие кипящих в нем творческих сил поражало всякого, с кем он в то время встречался. «Образы теснились к нему веселой и легкой гурьбой, – вспоминал Владимир Короленко. – Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья».

Всех изумляла тогда именно эта свобода и легкость, с которой бьющая в нем через край могучая энергия творчества воплощалась в несметное множество бесконечно разнообразных произведений. В этом доме на Кудринской началась большая литература Чехова. Тут он прожил четыре года, взрослел художнически, тут же все сильней под веселой наружностью, среди шуточек и острот выплескивалось другое. Размышления, раздумья, серьезная литература. «Есть счастье, а что с него толку, если оно в земле зарыто?» – это говорит старик пастух в степи – разговор идет о кладе. Есть какой-то клад, зарыт здесь, а где – неизвестно («Счастье»). Найти бы его, да вот не выходит.

А где смысл, где истинная правда, в точности никто не знал, не знал и сам автор, но начал об этом всерьез задумываться. Почему молодого писателя, привлекательного и остроумного, с растущим успехом, вовсе не неврастеника, все сильней тянет к грусти? Конечно, это не он говорит, а Лука, как и в «Скучной истории» не он, а профессор, как в «Иванове» стреляется не он, а Иванов, – Чехов всегда скрыт за своими подчиненными, но скрыться окончательно не может. А может, это та закономерность, которая проявляется со временем у многих юмористов, которые превращаются в меланхоликов?

Лейкин мог всю жизнь острить, хохотать, восхищаться самим собой и зарабатывать деньги. Чехов поступил по-другому, он сменил стезю, малую на большую литературу, поверхностные шуточки на серьезное творчество. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что причиной этой перемены стал его переход в «Новое время». Где и условия сложились благоприятные и платили ему теперь много больше – Суворин позаботился.