Круг общения Чехова в годы московской жизни был необычайно широк. В его письмах встречаются постоянные напоминания об этом:

«Был сейчас на скачках…», «Ел, спал и пил с офицерней…», «Хожу в гости к монахам…», «Пил и пел с двумя оперными басами…», «Бываю в камере мирового судьи…», «Был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд…», «Был у сумасшедших на елке, в буйном отделении», «Был шафером у одного доктора…». И т. д. и т. п.

И относился он к своим знакомцам с интересом и любовью. И как радовался он, встречаясь с людьми! И оттого в его письмах так часто стоит: «Славный малый», «душа-человек», «великолепный парень», «симпатичный малый и прекрасный писатель», «милый человечина, теплый», «семья великолепная, теплая, и я к ней сильно привязался», «чудное, в высшей степени доброе и кроткое создание», «она так же хороша, как и ее братья, которые положительно очаровали меня», «человечина хороший и не без таланта», «такая симпатичная женщина, каких мало».

Особо хочется рассказать от дружбе Чехова со знаменитым дядей Гиляем – Владимиром Алексеевичем Гиляровским. Первая их встреча произошла в 1882 году в Гимнастическом обществе. Туда Чехова привел Селецкий, тогдашний председатель общества, в гимнастический зал в доме Редлиха на Страстном бульваре. И вот что Чехов увидел: «Посреди огромного зала две здоровенные фигуры в железных масках, нагрудниках и огромных перчатках изо всех сил лупят друг друга по голове и по бокам железными полосами, так что искры летят – смотреть страшно. Любуюсь на них и думаю, что живу триста лет назад. Кругом на скамьях несколько человек зрителей. Сели и мы. Селецкий сказал, что один из бойцов – Тарасов, первый боец на эспадронах во всей России, преподаватель общества, а другой, в высоких сапогах, его постоянный партнер, – поэт Гиляровский. Селецкий меня представил вам обоим, а ты и не поглядел на меня, но зато так руку мне сжал, что я чуть не заплакал».

В. А. Гиляровский в 1880-х гг.

Позднее в редакции журнала «Будильник» произошла вторая встреча, с которой началась дружба двух писателей – Чехова и Гиляровского. По воспоминаниям младшего брата Михаила как-то раз Антон вернулся домой и сказал: «Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить». Евгения Яковлевна испекла пирог с капустой и приготовила водочки. И вот явился Гиляровский. На младшего брата Михаила произвел он очень сильное впечатление: «Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах. Жизнерадостностью от него так и прыскало во все стороны. Он сразу же стал с нами на „ты“, предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку, свертел винтом чайную ложку, дал всем понюхать табаку, показал несколько изумительных фокусов на картах, рассказал много самых рискованных анекдотов и, оставив по себе недурное впечатление, ушел. С тех пор он стал бывать у нас и всякий раз вносил с собой какое-то особое оживление. Оказалось, что он писал стихи и, кроме того, был репортером по отделу происшествий в „Русских ведомостях“. Как репортер он был исключителен».

Они стали часто встречаться в «комоде», двухэтажном коттедже на Садовой-Кудринской, где в то время жили Чеховы. Гиляй туда часто забегал «на часок», возвращаясь из газетных командировок или носясь по Москве в вихре репортерской работы. Он очень много разъезжал в разных командировках, то на холеру, то на чуму в астраханские пустыни, то на разные катастрофы, а то в задонские степи по делам табунного коневодства, в казачьи зимовки и калмыцкие улусы. И только на лету, возвращаясь в Москву, мог видеть он своего друга, и каждая их встреча была взаимно радостна.

Жили Чеховы небогато, и вечерами происходили знаменитые ужины с «чеховским салатом» и чаем с горячими баранками. А после все слушали виолончель Семашко, молодых певиц и молодого еще певца Тютюника, который, маленький, стоя, бывало, у рояля, своим огромным басом выводил: «…Вот филин замахал крылом» – и в такт плавно махал правой рукой.

Гиляровский был не намного старше Антона, всего на пять лет, но ко времени их знакомства в 1882 году уже широко известен в Москве. Он был не просто популярен, но любим москвичами. Ему везде были рады, будь то светский прием, актерская вечеринка или воровской кутеж в притонах Тишинки. Все знали, за дядей Гиляем «не заржавеет», сегодня ты поделишься с ним информацией, а завтра он тебе поможет – даст взаймы денег, о которых тут же забудет, «вытащит» из участка, познакомит с нужными людьми или окажет протекцию именно в тот момент, когда она особенно нужна. Да еще и напишет о тебе такое, что вмиг знаменитым станешь.

Многим казалось, что дядя Гиляй – неизменный атрибут Москвы, как Кремль или собор Василия Блаженного. Но эта незыблемость положения и искренняя признательность москвичей появились не сразу, они были завоеваны повседневным трудом, талантом и любовью к Первопрестольной и её жителям. Родился Володя Гиляровский в небольшом хуторе в Вологодской губернии 8 декабря (26 ноября) 1855 года. Еще в школьные годы Володя решил стать цирковым артистом, освоил акробатику и джигитовку, что впоследствии немало пригодилось ему в жизни. В 1871 году, провалив экзамены, Гиляровский сбежал из дома. Для него начался период многолетних странствий: он бурлачил на Волге, работал грузчиком в порту, учился в юнкерском училище, гонял табуны, служил пожарным и даже осуществил детскую мечту – выступал наездником в цирке. С 1875 года служил актером в провинциальных театрах, пока в 1877 году, в период русско-турецкой войны, добровольцем не отправился воевать на Кавказ. Физически крепкий и смышленый солдат быстро оказался в войсковой элите – разведке. Воевал доблестно, о чем свидетельствует Георгиевский крест – награда редкая и весьма почетная. После демобилизации Гиляровский в 1881 году поселился в Москве, где устроился работать в театр, но вскоре решил посвятить себя только литературе и журналистике. Стоит отметить, что писал он постоянно, а небольшие наброски, сделанные во время многочисленных странствий, со временем превратились в полноценные литературные произведения. В Москве начал печататься в «Русской газете», затем работал репортёром в «Московском листке». Вскоре его острые злободневные заметки и зарисовки стали появляться во многих московских изданиях. Всего несколько лет потребовалось Гиляровскому, чтобы из обычного репортера превратиться в знатока московских нравов, одного из лучших хроникеров своего времени, которого сначала за глаза, а затем и в открытую стали уважительно называть дядей Гиляем.

Наибольшую известность получили написанные им уже в советское время книги мемуаров: «Москва и москвичи» (1926), «Мои скитания» (1928), «Друзья и встречи» (1934), а также посмертно опубликованные книги «Люди театра» (1941), «Москва газетная» (1960). Он умер в 1935 году, немного не дожив до восьмидесяти лет.

О Чехове Гиляровский оставил воспоминания: «Познакомился я с ним, когда он был сотрудником мелкой прессы, строчившим ради заработка маленькие этюдики и разбрасывавшим их по мелким изданиям. Мы вместе с ним начинали в этих изданиях – он писал сценки, я – стишки и тоже сценки да еще репортерствовал, что давало мне в те времена больше, чем его рассказики, малозаметные первое время».

В те годы, когда Чехов еще ограничивался мелкими сценками, еще до издания его книжки «Сказки Мельпомены», Гиляй уже занял в «Русских ведомостях» солидное положение и, кроме репортажей, печатал статьи и фельетоны. «Русские ведомости» считались «большой прессой», и Чехов появился в этой газете только в 1893 году, после того как печатался в 1892 году в «Русской мысли» и в 1888 году в «Северном вестнике», где была помещена его «Степь», которая произвела на Гиляровского огромное впечатление. Впоследствии этот рассказ был у них одной из любимых тем для разговоров.

Гиляровский писал: «До „Степи“ он был для меня только милым Антошей Чехонте, рассказов которого, разбросанных по газетам и журналам, я почти не читал, – в кипучей репортерской жизни не до чтения было, да и не все газеты и журналы попадали мне в руки. „Сказки Мельпомены“ и подаренные им мне „Пестрые рассказы“ меня не заинтересовали, все это было так знакомо и казалось мелочью. Первое, что осталось у меня в памяти, – это „Каштанка“, да и то тут была особая причина. Как-то раз я вернулся из поездки домой, и мне подали „Новое время“:

– Прочитай-ка насчет Каштанки.

Заглавие было другое, но я увидал подпись Чехова и прочел эту прекрасную вещицу, напомнившую мне один из проведенных с Антошей Чехонте вечеров… А через год была напечатана „Степь“, и я уверовал в талант моего друга…»

Шли годы, Чехова признали. Его приглашали к себе, добивались знакомства с ним. Около него увивались те, кто так недавно еще относился к нему не то снисходительно, не то презрительно: так, сотрудничек мелкой прессы…

Иногда все-таки урывались часы для дружеской беседы, и, когда Чехов с Гиляровским оставались вдвоем, без посторонних, «то опять становился моим старым милым Антошей, на которого смотреть было радостно, а среди окружавшего его теперь общества мне всегда бывало как-то жаль его – чувствовалось мне, что и ему не по себе…». Недаром Чехов называл сотрудников «Русских ведомостей» «мороженые сиги»…

Гиляровский был человеком-легендой. Он знал великолепно жизнь русского дна, в том числе криминального, знал и тяжелый физический труд. Силой с юности он обладал непомерной. Гиляровский был знаком решительно со всеми предержащими властями, все его знали, и всех знал он; не было такого места, куда бы он ни сунул своего носа, и он держал себя запанибрата со всеми, начиная с графов и князей и кончая последним дворником и городовым. Он всюду имел пропуск, бывал там, где не могли бывать другие, во всех театрах был своим человеком, не платил за проезд по железной дороге и т. д. Он был принят и в чопорном Английском клубе, и в самых отвратительных трущобах Хитрова рынка.

Когда Художественному театру нужно было ставить горьковскую пьесу «На дне», Гиляровский знакомил его актеров со всеми «прелестями» этого дна. Не было такого анекдота, которого бы он ни знал, не было такого количества спиртных напитков, которого он ни сумел бы выпить, и в то же время это был всегда очень корректный и трезвый человек. Гиляровский обладал громадной силой, которой любил хвастнуть. Он не боялся решительно никого и ничего, обнимался с самыми лютыми цепными собаками, вытаскивал с корнем деревья, за заднее колесо извозчичьей пролетки удерживал на всем бегу экипаж вместе с лошадью. В саду «Эрмитаж», где была устроена для публики машина для измерения силы, он так измерил свою силу, что всю машину выворотил с корнем из земли. Когда он задумывал писать какую-нибудь стихотворную поэму, то у него фигурировали Волга-матушка, ушкуйники, казацкая вольница, рваные ноздри…

В саду Мелихова. 5 апреля 1892 года. Тачку с А. П. Чеховым и М. П. Чеховым держит В. А. Гиляровский. Стоят А. А. Долженко и И. П. Чехов

Он не прерывал добрых отношений с Антоном Павловичем до самой его смерти и нежно относился ко всем Чеховым. Бывал он и в Мелихове в 90-х годах. Всякий раз, как он приезжал туда, он так проявлял свою гигантскую силу, что все приходили в изумление. Один раз он всех домочадцев усадил в тачку и прокатил по всей усадьбе. Вот что писал Антон Павлович А. С. Суворину об этом его посещении Мелихова: «Был у меня Гиляровский. Что он выделывал! Боже мой! Заездил всех моих кляч, лазил на деревья, пугал собак и, показывая силу, ломал бревна» (8 апреля 1892 года). «Знаешь, Гиляй, пробовал я тебя описывать, да ничего не выходит, – говорил другу Чехов. – Не укладываешься ты, все рамки ломаешь. Тебе бы родиться триста лет назад или, может быть, лет сто вперед. Не нашего ты века». И еще замечал: «Ты – курьерский поезд. Остановка – пять минут. Буфет».