В Москве семья Чеховых сменила множество адресов. Жили на Якиманке, «здесь настоящая провинция: чисто, тихо, дёшево и глуповато», – писал Чехов. Однако зимой оказалось, что квартира сырая и холодная, и пришлось переехать. Новая квартира, здесь же недалеко, тоже на Якиманке, но и это пристанище ненадолго. И тут были свои неудобства, над квартирой Чеховых хозяин сдавал помещение под разные мероприятия. Чехов писал: «Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки. В обед поминки, ночью свадьба… Смерть и зачатие… Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит… Ну чего ради? Чему обрадовались сдуру? Жениху… такая музыка должна быть приятна, мне же, немощному, она помешает спать» (Лейкину 8 февраля 1886 года).

Но вскоре, в марте 1886 года, Чехов находит хорошую квартиру на Садовой-Кудринской: «Квартиру нашел я себе за 650 рублей в год, на Садовой дом Корнеева. Квартира, если верить сестре, хороша. От центра недалеко, и место чистенькое. У меня к вам просьба, и, представьте, денежная. Вывозите! Собака домовладелец, у которого я буду жить, требует плату за 2 месяца вперед, а у меня сейчас ни шиша… Рублей 50 я могу достать в Москве; больше брать у москвичей не хочу, да и чёрт с ними, неприятно обязываться… Вы пришлите мне 70 рублей».

В этом доме, «похожем на комод», Чехов проживёт следующие четыре года. Переезд на новое место сбивает Чехова «с панталыку». По его словам, «вокруг сутолока, возня с убранством комнат, угар новой квартиры и сплошное безденежье». Чтобы одолеть эти трудности, вынужден Антон отнести в ломбард часы и золотую турецкую монету, полученную в подарок за врачебную помощь.

Кабинет А. П. Чехова в Доме-музее на Садовой-Кудринской в Москве

Но зато новая квартира хороша, «место чистое, тихое и отовсюду близкое, не то что Якиманка». Дом по адресу Садовая-Кудринская, 6 – каменный двухэтажный флигель тёмного красного цвета, фасад украшают два фонаря-эркера. Перед домом был разбит палисадник, а с правой стороны от черного хода маленький уютный садик, где есть несколько вишневых деревьев, кусты и цветы.

Семья Чеховых занимает оба этажа особняка. Прямо против входной двери находится лестница на второй этаж. Сестра Чехова Мария Павловна шутя вспоминала, что лестница выглядит «как в Благородном собрании», то есть с красной ковровой дорожкой, укрепленной медными прутьями. Перила же обтянуты красным бархатом «Манчестер». Рядом с лестницей простая деревянная вешалка, на ней обычно висит много пальто, в доме любят гостей.

У Чехова в доме своя спальня и кабинет. Через стену комната младшего брата Чехова – Михаила. Обстановка совсем спартанская: стол, стул, кровать. Но зато есть ковёр и две скрещенные шпаги. Показывая на комнату Михаила, Чехов шутил: «Там моя тайная канцелярия. Там братишка мои писания переписывает». Самая шумная комната дома – гостиная. Здесь диван, овальный стол со скатертью. У левой стены – пианино, на одной из стен висела не вполне законченная картина Николая Чехова «Швея, задремавшая за работой».

О происхождении мебели Чехов весело говорил: «Есть пианино, мебель хорошая. Помнишь уткинскую мебель? Теперь вся она у нас!» «Уткинская мебель» – это мебель издательницы юмористического журнала «Будильник» Уткиной. Она разорилась и вместо денег заплатила гонорар сотрудникам журнала мебелью из редакционной квартиры. Здесь почти каждый вечер собираются артисты, музыканты, художники и литераторы, приходила молодежь. Читают стихи, спорят, слушают музыку, танцуют, шутят и смеются.

«Приходи в воскресенье вечером в „комод“ – весело проведем время», – частенько телеграфирует Чехов. Самая светлая комната у Марии, несмотря на свой 23-летний возраст, она настоящая хозяйка дома. Матери писателя Евгении Яковлевне одной вести хозяйство большой семьи и заниматься приемом гостей уже сложно.

Гостям Чеховых их новое жилище очень нравилось. Приводила в восхищение и семья Чеховых. Владимир Галактионович Короленко, не раз бывавший в доме на Садовой-Кудринской, нарисовал словесный портрет Чехова второй половины 80-х годов. «Передо мною, – говорит Короленко, – был молодой и еще более моложавый на вид человек несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний. В этом лице было что-то своеобразное, что я не мог определить сразу и что впоследствии, по-моему, очень метко определила моя жена, тоже познакомившаяся с Чеховым. По ее мнению, в лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было особенно привлекательно. Даже глаза Чехова… лучистые и глубокие, светились одновременно мыслью и какой-то почти детской непосредственностью. Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которым были переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему еще предстоит развернуться… Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста».

Юмор, ярко проявившийся в творчестве Чехова 1880-х годов, был неотъемлемой чертой и его характера. Речь Антона Павловича была украшена шутками, смелыми, неожиданными сравнениями. Чехов, как никто, умел несколькими словами показать забавное в людях или жизненных ситуациях. Несомненно, Антон Павлович обладал настоящим талантом актера-юмориста.

Он был необыкновенным тружеником, работал каждый день, независимо от настроения, упорно и много. «Работать и иметь вид работающего человека в промежутки от 9 часов утра до обеда и от вечернего чая до сна вошло у меня в привычку, и в этом отношении я чиновник», – писал Чехов. Антон Павлович образно говорил: «Я липну к своему креслу», «привинчиваю себя к столу». Один из знакомых писателя, А. С. Лазарев-Грузинский, не раз бывавший в кудринском доме, так передает свое впечатление о редкой работоспособности Чехова: «Он [Чехов] все сидит, пишет, пишет, пишет. Нет дня, когда бы он не писал… Порой, если нет [медицинской] практики, он по целому дню носу не показывает на улицу. Ужасный архитруженик».

В этом смысле была Чехову ненавистна богема с ее неорганизованностью, спонтанностью, нежеланием систематически работать. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Постоянное, планомерное творчество стало основным содержанием его жизни и давало ему удовлетворение и радость.

Как правило, душевная зрелость приходит с годами. Но тех, кто знал Чехова во второй половине 1880-х годов, то есть в возрасте 26–28 лет, поражала его внутренняя зрелость. «Тут день прогуляешь, и то совесть мучает, а они могут всю жизнь кутить», – негодовал он по адресу некоторых знакомых литераторов. Порой напряженность работы тяготила писателя. Но в конечном итоге творчество давало ему самое большое удовлетворение и радость. Оно рождало у Чехова чувство кровной связи с людьми, с окружающей жизнью. Оно было вдохновляющим открытием нового. Творчество укрепляло писателя, делало его сильнее. И можно без преувеличения сказать, что труд был смыслом жизни писателя.

Антону Павловичу было присуще редкое умение быть до конца правдивым, прямым, открытым не только перед людьми, но и перед самим собой. Чехов всегда «был», а не «казался». С полным правом он мог сказать о себе: «Мне кажется, что меня можно скорее обвинить в обжорстве, в пьянстве, в легкомыслии, в холодности, в чем угодно, но только не в желании казаться или не казаться».

Душевная зрелость редко связана с молодостью, обычно она приходит с годами. Вот почему мудрость и старость – синонимы. Но тех, кто знал Чехова в 80-х годах, поражала его внутренняя зрелость. В. И. Немирович-Данченко, встречавшийся с писателем в то время, отмечал его большое внутреннее равновесие, спокойствие, независимость, вдумчивость. Другой современник так передавал свое впечатление от молодого Антона Павловича: «От Чехова веяло умом, в нем была видна большая духовная сила, в манере держать себя сквозило какое-то внутреннее благородство, и мне казалось, что от Чехова не может укрыться ни малейшая фальшь и ему невозможно солгать».

Чехов был по-настоящему привязан к своей семье, всегда ощущал глубокую внутреннюю связь с нею. Уезжая куда-либо, Антон Павлович скучал без родных и писал длинные письма «господам кудринцам», как шутливо он называл своих домашних. «Я помню, когда разговор начинался о семье, о родных вообще, как он [Антон Павлович] тепло, с какой любовью говорил всегда о своей матери, о сестре, о братьях», – рассказывает К. А. Каратыгина.

Возражая знакомому литератору, которого тяготило бремя семейных дел, Чехов в свойственной ему полушутливой манере писал: «У меня тоже есть „родственный клобок“… Впрочем, мой клобок, если сравнивать его с наростом, представляет из себя нарост доброкачественный, но не злокачественный. Клобок мой отлично шьет мне сорочки, отлично варит и всегда весел. Зимой клобок состоит из 8 человек, а летом из 5 (в том числе 2 прислуги). Во всяком случае, мне чаще бывает весело, чем грустно, хотя если вдуматься, то я связан по рукам и ногам… У Вас, батенька, квартирка, а ведь у меня целый дом, хоть и паршивенький, но все-таки дом, да еще двухэтажный… У Вас жена, которая простит вам безденежье, а у меня порядок, который рухнет, если я не заработаю определенное количество рублей в месяц, рухнет и повалится мне на плечи тяжелым камнем».

В доме на Садовой-Кудринской вместе с А. П. Чеховым жили мать Евгения Яковлевна, сестра Мария Павловна, младший брат Михаил Павлович. Отец писателя Павел Егорович, квартировавший у сына Ивана Павловича, ежедневно бывал в кудринском доме. Здесь эпизодически жили брат писателя Николай Павлович и тетушка Федосья Яковлевна с сыном Алексеем Алексеевичем. Зимой 1888/89 года в семье писателя жил сын знакомых Сережа Киселев.

Друзья и знакомые Чехова часто посещали этот гостеприимный дом-комод. Бывали здесь писатели Гиляровский, Короленко, А. С. Лазарев-Грузинский, Леонтьев-Щеглов и многие другие. В кудринском доме царила атмосфера дружбы, творческого труда, бескорыстной любви к литературе и искусству, теплоты, внимания к человеку. И неслучайно В. Г. Короленко назвал вторую половину 1880-х годов самым счастливым временем в жизни чеховской семьи.

«В родной семье редко чувствуешь себя так душевно легко, тепло и уютно, как чувствовал я себя в радушной семье Чехова», – отмечал И. Л. Леонтьев-Щеглов. «Семейство ваше приняло меня так душевно, что я чувствовал себя в нем, как в родном мне семействе», – сообщал А. Н. Плещеев писателю. Близкий к дому Чехова человек, музыкант А. И. Иваненко, писал Антону Павловичу: «Прежде всего я страшно соскучился без Вас и Вашей семьи, вспоминаю с удовольствием то время, когда имел возможность слушать и мотать на ус то, что делалось в Вашей семье, ценю искренне добрые отношения, любовь и ласку Вашу и всех Ваших… Самое лучшее, что я видел, происходило в Вашей семье».

Поэт А. Н. Плещеев ласково называл семью писателя «милой Чехией». Образ этой трудолюбивой, гостеприимной, дружной семьи встает из стихотворения А. Н. Плещеева, посвященного Антону Павловичу (1888):