В 1882 году начал А. П. Чехов сотрудничать с Николаем Андреевичем Лейкиным в его петербургском журнале «Осколки». Под различными псевдонимами Чехов опубликовал в журнале в 1882–1887 годы свыше 200 рассказов. Этого писателя Чехов считал своим восприемником. Он писал ему: «Вы – мой крестный батька». Среди всей литературной братии «малой прессы» выглядел Н. А. Лейкин и его юмористический журнал «Осколки» более основательно и солидно.

Н. А. Лейкин. Гравюра 1882 г.

Н. А. Лейкин (1841–1906), известный юморист, происходил из купеческого петербургского рода, но с ранних лет увлекся литературой. В шестидесятых годах XIX века сотрудничал с «Современником», «Искрой», знал Некрасова, Глеба Успенского. Был человек живой, остроумный и хозяйственный. С начала 1870 годов он становится постоянным сотрудником «Петербургской газеты» и здесь почти каждый день помещает «сцены» из купеческого, мещанского и низшего петербургского быта. Общее количество написанных Лейкиным сцен достигает 10 тысяч; только часть их вошла в сорок отдельно изданных томов. Автор многих книг, в том числе известнейшей «Наши за границей» – выдержала 27 изданий до революции. С 1880 года он издает юмористический журнал «Осколки». Несмотря на то что он почти всю жизнь писал для аудитории «малой прессы», Лейкин никогда не угождал ее вкусам и по мере сил старался быть объективным и правдивым. Юмористический журнал его хорошо расходился.

В те годы редакционные разговоры, беседы с литературными вкладчиками журналов часто происходили в трактире, за кружкой пива, в ресторане. Именно так произошло одно из важнейших событий в жизни Чехова – приглашение его в «Осколки». Редактор журнала Н. А. Лейкин обедал с поэтом Л. Пальминым, потом поехал к нему. «Было это зимой, под вечер, но засветло, – вспоминал Лейкин. – Когда мы подъезжали к его квартире, он сказал мне, указывая на тротуар: „Да вот два даровитых брата идут: один – художник, а другой – писатель. У него очень недурной рассказец был в „Развлечении“. Это были два брата Чеховы: Николай, художник, и Антон. Я встрепенулся. „Так познакомь меня скорее с ними, Лиодор Иванович! – сказал я Пальмину. – Остановимся“. Мы вылезли из саней. Пальмин окликнул Чеховых и познакомил нас. Мы вошли в ближайшую портерную, и, за пивом, я пригласил сотрудничать в „Осколках“ и Антона, и Николая Чеховых“. Так случился переход Антона Чехова из литературной Москвы в литературный Петербург».

Теперь старшим, уважаемым товарищем по писательскому ремеслу стал для Чехова редактор-издатель Лейкин, полагающий, что его «Осколки» ведут какую-то свою линию в литературе. На первых порах Лейкин считал себя чуть ли не наставником Чехова, даже сумел внушить ему, что существует какой-то особый «осколочный» жанр. Чехов отчасти соглашался с этим, писал ему в 1885 году: «Я могу написать про Думу, мостовые, про трактир Егорова… Да что тут осколочного и интересного?»

Поначалу «Осколки» приводили Чехова в восторг. «Не подгуливай ваши передовицы – прелесть был бы журнал!» Для «Чехонте» Лейкин оказался на первых порах очень хорош. У Лейкина были толковость, здравый смысл, сметка. Журнальчик читали. И платил он лучше других, что тоже немаловажно. Для Чехова же с его большой семьей заработок особенно был нужен.

В то время, когда начинал писать Чехов, русский юмор был в сложном положении. Относительная свобода была только в области шутки чисто литературной. Можно было шутить над писателем, пародировать его произведения, уходить в область легкого скандала, окружающего его имя. Но вся область административных злоупотреблений, не говоря уже о злоупотреблениях бюрократических, была изъята из области насмешки. После убийства русского императора в 1881 году цензура сильно ужесточилась. Шутить можно было лишь на личные темы: над тещами и дачными мужьями, старыми девами и кокотками, рождественским гусем и новогодними визитами, пасхальными поцелуями и свадьбами, купцами в Великий пост и масленичным чревоугодием.

В переписке с Чеховым Лейкина, руководившего «Осколками», можно найти десятки заявлений о тех притеснениях, с которыми сталкивался Лейкин как типичный того времени редактор и Чехов как типичный сотрудник по отделу юмористики. То и дело встречаются там сообщения о цензурных циклонах, проносившихся над журнальными корректурами.

«Сегодня на „Осколки“ обрушился сильный цензорский погром, – пишет Лейкин. – Погиб большой мой рассказ, погибли два стихотворения Трефолева, половина стихотворений Пальмина, пол-обозрения „Петербургской жизни“ Билибина и несколько строк из ваших последних мелочишек, – словно Мамай прошел».

«Сегодня над номером 10-м опять разразилась цензорская гроза. Пострадали Трефолев и отчасти Пальмин. Пропала прелестнейшая баллада Трефолева, у меня до неузнаваемости искажен рассказец…»

Между Антоном Павловичем и Лейкиным сложились дружеские отношения и велась интенсивная переписка. Чехов посылает Лейкину свои мелочи и просит о строгости к ним: «Выбирайте и, ради Бога, не церемоньтесь. Данною вам от Бога властью херьте все неудобное и подозреваемое в негодности… Если вы даже вовсе похерите мои заметки и скажете мне: „пас!“ – то и это я приму с легкою душою. Мне дороги не мои интересы, а интересы „Осколков“. К „Стрекозам“ и „Будильникам“ я отношусь индифферентно, но печалюсь, если вижу в „Осколках“ что-либо не вытанцевавшееся, мое или чужое, – признак, что мне близко к сердцу ваше дело».

Материалы поплоше Чехов сбывал в Москве – в «Будильнике», «Зрителе» и т. п.: «В матушке-Москве все сойдет. Сходили мои иностранные романы, сойдут и рисунки брата». Письма Чехова к Лейкину редеют к концу 80-х годов. Случилось это после знакомства со знаменитым издателем Сувориным, в результате чего Чехов стал публиковаться в его журнале «Новое время». Это был, несомненно, переход на ступень выше, выход в настоящую литературу. Чехов, очевидно, не захотел оставаться прежним вкладчиком «Осколков». Письма стали реже и вовсе оборвались в 1892 году. От 1900 года есть только одно письмо Лейкину – краткое, в несколько строк, поздравление к 40-летнему юбилею.

Однако литературный труд времени «Осколков», в отличие от писательства зрелых годов, давался А. Чехову большею частью необычайно, иногда фантастически легко. «Он писал быстро, как бы мимоходом, как пишет журналист, – записал в своих воспоминаниях А. С. Суворин. – Он мне говорил, что один из своих рассказов написал в купальне, лежа на полу, карандашом, положил в конверт и бросил в почтовый ящик. Такие рассказы его походили на анекдоты и вращались в публике. Раз на Волге, на пароходе, один офицер стал ему рассказывать его же рассказы, уверяя, что это случилось с его знакомыми и с ним, офицером».

Вот что вспоминал Короленко: «Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? – И он, оглянув стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь – это оказалась пепельница – поставил ее передо мною и сказал: „Хотите, завтра будет рассказ, заглавие „Пепельница“?“ И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением…»

Не только свои шаржи в «Осколки», но даже самые прекрасные из своих «субботников» для «Нового времени» в то время он писал сразу набело, порою буквально без единой помарки. Но перед тем как перенести две-три фразы на бумагу, Чехов долго и тщательно обдумывал их. В одном из своих писем он писал Грузинскому: «Надо, чтобы каждая фраза, прежде чем лечь на бумагу, пролежала в мозгу дня два и обмаслилась».

Конечно, и в молодости бывало, что под влиянием неблагоприятных обстоятельств этот труд давался Чехову далеко не так легко. «В настоящее время, – писал он Лейкину в 1886 году, – я изображаю из себя человека обалделого и замученного. Три недели выжимал из себя святочный рассказ для „Нового времени“, пять раз начинал, столько же раз зачеркивал, плевал, рвал, метал, бранился и кончил тем, что опоздал и послал Суворину плохую тянучку, которая, вероятно, полетит в трубу. Так мучился, что тысячи целковых гонорара мало… Сегодня у меня мать именинница, я отдыхаю и не верю своим глазам, что я отдыхаю».

В другом письме он пишет тому же Лейкину: «Опять я не шлю рассказа… Что сей сон значит, я и сам не знаю… Моя голова совсем отбилась от рук и отказывается сочинительствовать… Все праздники я жилился, напрягал мозги, пыхтел, сопел, раз сто садился писать, но все время из-под моего „бойкого“ пера выливались или длинноты, или кислоты, или тошноты, которые не годятся для „Осколков“ и так плохи, что я не решался посылать их, дабы не конфузить своей фамилии. В „Новое время“ я не посылал ни одного рассказа, в „Газету“ кое-как смерекал два рассказа, и на какие шиши я буду жить в феврале, Бог весть. Вы вообще скептик и не верите в немощи человеческие, но уверяю вас честнейшим словом: вчера, от утра до ночи, весь день я промаялся над рассказом для „Осколков“, потерял время и лег спать, не написав странички… О лености или нежелании не может быть и речи… Если вы будете негодовать и браниться, то будете неправы. Виновен, но заслуживает снисхождения!»

Были и некоторые «политические» соображения, заставлявшие Чехова умалчивать о своем писательстве. В своих обзорах московской жизни он трогал не только явления, но и лиц. В 1883 году он писал Лейкину: «Я уже два раза съел за свои заметки „подлеца“ от самых искренних моих, а А.М.Д. рассказывал мне, что он знает, кто этот Рувер… Он в Петрограде живет… Ему отсюда посылается материал… Талантлив, бестия!..»

Скоро тайну и совсем не удалось сохранить, и Чехов просил Лейкина переменить подпись. «Теперь уже все знают, что я – Рувер, Пушкарев совсем разобиделся, Мясницкий обидится. Все знакомы, – хоть перо бросай. Пускайте без подписи, а я буду говорить, что я уже бросил фельетоны писать. Если же без подписи нельзя, то подпишите какую-нибудь букву (И.В., например)».

В одном из позднейших писем Чехов так характеризует Лейкина: «Это добродушный и безвредный человек, но буржуа до мозга костей. Он если приходит куда или говорит что-нибудь, то непременно с задней мыслью. Каждое свое слово он говорит строго обдуманно и каждое ваше слово, как бы оно ни было случайно сказано, мотает себе на ус в полной уверенности, что ему, Л., это так нужно, иначе книги его не пойдут, враги восторжествуют, друзья покинут, кредитка прогонит… Лисица каждую минуту боится за свою шкуру, так и он. Тонкий дипломат! Если говорит обо мне, то это значит, что он хочет бросить камешек в огород „нигилистов“, которые меня испортили (Михайловский), и брата Александра, которого он ненавидит!.. В своих письмах ко мне он меня предостерегает, пугает, советует, открывает мне тайны… Несчастный хромой мученик! Мог бы покойно прожить до самой смерти, но какой-то бес мешает!» (Суворину, 1888).

Журнал «Осколки» от 4 ноября 1889 года с портретом А. П. Чехова

С момента вступления Чехова в «Новое время» начинается в его жизни новая эра. Не столько факт перехода в большую литературную газету, не столько улучшение его материального положения, сколько самое знакомство его с А. С. Сувориным сыграло здесь огромную роль.

На всю жизнь Чехову запали в память слова известного публициста Скабичевского, написавшего свой отклик на творчество раннего Чехова. В этой рецензии мудрый Скабичевский предостерегал Чехова от спешной, облегченной и внутренне безответственной работы: «Вот таким образом и губятся таланты, которые при благоприятных обстоятельствах, при не таком спешном и даже недобросовестном труде, при тщательном обдумывании и обработке произведений могли бы расцвесть пышным цветом»; молодому писателю приходится «повторяться и повторяться без конца… Кончается тем, что он обращается в выжатый лимон, и, подобно выжатому лимону, ему приходится в полном забвении умирать где-нибудь под забором, считая себя вполне счастливым, если товарищи пристроят его на счет литературного фонда в одну из городских больниц».

Запомнились Чехову эти слова, может быть, именно потому, что задолго до этой рецензии он уже остро ощущал дистанцию меж собою и литераторами «малой» прессы. Еще в 1883 году он говорил: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно…»