Семья Чеховых была на удивление дружной и сплоченной. Воспитанием своей семьи занимался как раз Антоша Чехов, приехав в Москву в 1879 году. Отец тогда не жил дома, он работал в Подмосковье. Но и стараясь, работая по мере сил, видел он, что благосостояния семьи добиться никак не может. И тогда всю ответственность за семью взял на себя 19-летний Антон. Он любил своих близких, но семейные узы налагали на него тяжкую обязанность по ее обеспечению и заботы о всех ее членах. Постоянная ответственность иногда ощущалась очень тяжело. Но стоило Чехову уехать далеко от семьи, изъять себя из ее забот и ухода, и он испытывал чувство глубокой тоски по дому.

Надо отметить, что отцовский деспотизм в детстве не помешал Антону сохранить к Павлу Егоровичу любовное сыновнее чувство. «Отец и мать – единственные для меня люди на всем земном шаре, – писал он брату, – для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дела их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие».

К тому же несколько лет жизни в Москве сильно изменили Павла Егоровича Чехова. Он помягчел характером, не бранился, не диктовал свою волю. Свой же собственный уклад оставил прежним: долго молился, ходил к вечерне и заутрене, следил за лампадами. Так же любил порядок, аккуратно записывал самые копеечные расходы, вел дневник. Мать же Евгения Яковлевна менялась мало. Целый день убирала, стряпала, шила, только вечером разрешая себе отдых – погадать на картах. Однако характер ее был по-своему нелегким. При всей своей доброте и душевности («Талант в нас со стороны отца, а душа – со стороны матери») она любила жаловаться на жизнь и обвинять всех подряд в ее тяжестях. Антон называл ее «вечно ропщущей». «Мать клянет нас за безденежье» (1882), «Мамаша жива, здорова, и по-прежнему из ее комнаты слышится ропот» (1885). Таковой она осталась и в поздние годы: «То у нее зубы болят, то она плачет, тоскует по родным местам» (запись слов Чехова в дневнике писателя Б. А. Лазаревского, 1899).

Младшие члены семьи взрослели – вместо гимназических мундирчиков и платьев с пелеринками стали нужны студенческие мундиры и взрослое платье, в котором можно было бы пойти в симфоническое собрание; всем требовались уже отдельные комнаты. Если на Грачевке и Сретенке за жилье платили не более 25 рублей в месяц, то на Якиманке – уже 40, а за «дом-комод» на Садовой-Кудринской – 55. Платили не всегда аккуратно, что отразилось в дарственной надписи на книге «В сумерках» «неисправного плательщика» Антона Чехова домовладельцу доктору Я. А. Корнееву.

Семейные расходы росли – заработки Чехова за ними не поспевали. «100 рублей, которые я получаю в месяц, – писал Чехов старшему брату Александру в 1883 году, – уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil [ничего]. В семье ухлопывается больше 50… За апрель я получил от Лейкина 70 руб., а теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет».

Бедность отступала медленно. Только в 1885 году, как одно из важнейших событий в жизни семьи, Чехов отметил то, что еще «недавно забирали провизию (мясо и бакалею) по книжке (то есть в долг), теперь же я и это вывел, и все берем за деньги». Унизительны были эти ежечасные проявления бедности. Мелочи, которые не должны замечаться, захватывали непропорционально большую область в сознании, теснили духовное, занимали его место. Влияние всего этого на душу человека Чехов изобразит потом в своих рассказах. Он покажет, как средний человек погружен в быт и так сращен с ним, что ему не вырваться, не выбиться, что он думает о нем ежедневно и еженощно и даже в горячечном бреду будет говорить про новые подметки («Гусев»).

Другие члены семьи старались помогать Антону и зарабатывали как могли и когда могли. Антон же должен был – всегда. «Мне нельзя зарабатывать менее 150–180 р. в месяц, иначе я банкрот» (1883), «Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем месяце 20—30-ю рублями меньше, и, мне кажется, баланс пойдет к черту, я запутаюсь… Денежно я ужасно напуган…» (1885). И баланс летел к черту весьма часто. То заработки были не те, что ожидал, то они задерживались редакторами по неведомой причине. Даже путешествуя по югу в 1887 году, он должен был систематически посылать рассказы в газету – писал «через силу, поневоле, чтобы не заставить свою фамилию жить на чужой счет, писал мерзко, неуклюже, проклиная бумагу и перо». Когда деньги из газеты опаздывали, отец об этом сына уведомлял.

Здесь проявляется еще одна очень важная черта характера Антона Чехова – самоотверженность, самоотдача, стремление служить другим. Ведь практически с 16 лет он заботился о своей многочисленной семье. Этого не делали его старшие братья – ни Александр, ни Николай. Их вливания в семью были мелкими и непостоянными. У Антона же была денная и нощная забота о куске хлеба. Не для себя, нет, для семьи. «Писанье, – признавался Чехов брату в 1883 году, – кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые я получаю в месяц, уходят в утробу и нет сил переменить свой серенький неприличный сюртук на что-либо менее ветхое».

Осенью 1885 года надо уезжать с дачи, но нечем было расплатиться – «Петербургская газета» не высылает причитающиеся Чехову деньги. Он пишет: «Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно minimum 200 руб., а в кармане один талер – только… Весна, где ты?!»

А вот письмо 1886 года, когда Чеховы перебрались на самую лучшую свою квартиру – в дом Корнеева на Садовой-Кудринской: «Работы от утра до ночи, а толку мало… Денег – кот наплакал… Не знаю, как у Золя и Щедрина, но у меня угарно и холодно… Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1 окт[ября], а пока хожу на паперть и прошу взаймы… Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое… Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр… Боюсь тифа! Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы» (письмо к М. В. Киселёвой от 21 сентября 1886 года).

Конечно, письмо написано в обычной для Чехова шутливой манере. Но… «понемножку болею…» – это требует пояснения. Первые явные признаки туберкулеза легких проявились у Антона Павловича в 1884 году. «Вот уже три дня прошло, – пишет он 10 декабря, – как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом… Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике». Читаешь эти строки из письма Чехова, и вспоминается латинское изречение: «Светя другим, сгораю сам!» Знал ли он, что с ним происходит? Верил ли сам в версию о лопнувшем сосудике?

Новый приступ кровохарканья в апреле 1886 года. Чехов пишет: «Я болен. Кровохарканье и слаб… Не пишу… Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе… Надо бы на юг ехать, да денег нет… Боюсь подвергать себя зондировке коллег… Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!.. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло… Лихорадки нет».

Удивительное свидетельство самоотверженности. Из этого письма уже понятно, что знал Чехов о своей болезни! К чему бы иначе поминать о юге? Но что было ему делать с этим знанием, ему – врачу, который очень хорошо представлял, что сулило это заболевание? Да, нужно было ехать на юг, но ведь денег на такой отдых действительно не было! Все заработанное как в трубу вылетало на семейные нужды. И для семьи он был единственной надеждой и опорой!

В октябре 1885 года, отвечая на приглашение Лейкина приехать в Петербург, Чехов писал: «Благодаря тому что я живу большой семьей, у меня никогда не бывает на руках свободной десятирублевки, а на поездку, самую некомфортабельную и нищенскую, потребно minimum 50 рублей. Где же мне взять эти деньги? Выжимать из семьи я не умею, да и не нахожу это возможным…» И это он пишет не о туризме, а о деловой поездке в Петербург!

Как же было разглядеть этот его глубоко запрятанный, самостоятельно воспитанный, взнузданный и стреноженный мир сложных душевных переживаний? Мир сильной воли и самоотдачи! Внешне он казался этаким беззаботным весельчаком и забавником. Почти всем окружающим, хотя были и исключения. Прежде всего следует упомянуть о прозорливости великого художника И. Е. Репина, который при первой же их встрече в 1884 году уловил существеннейшие особенности чеховской натуры.

«Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ, – писал Репин, – преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества». И находил в нем много общего с Базаровым.

Особенно огорчали затруднения с любой поездкой. «Езжу теперь в III классе, и как только у меня останется в кармане 20 р., тотчас же попру обратно в Москву, чтобы не пойти по миру. Ах, будь у меня лишних 200–300 рублей, показал бы я кузькину мать! Я бы весь мир изъездил! Гонорар из „Петербургской газеты“ идет в Москву, семье» (1887).

А. П. Чехов. 1885 г.

А ведь как Антон Павлович любил путешествия! «Жизнь коротка, и Чехов, от которого Вы ждете ответа, хотел бы, чтобы она промелькнула ярко и с треском; он поехал бы на Принцевы острова и в Константинополь, и опять в Индию и на Сахалин. Но, во-первых, он не свободен, у него есть благородное семейство, нуждающееся в его покровительстве… Каждая поездка значительно осложняет мои финансовые дела» (Суворину, 1892).

Все это вместе – многолюдство, теснота, шум, безденежье, «роптанье» матери – временами вызывало раздражение, выливавшееся не в одних чеховских письмах: «Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив…» (1883), «Я, живучи у Вас, пополнел и окреп, а здесь опять расклеился. Раздражен чертовски. Не создан я для обязанностей и священного долга» (Суворину, 1893).

Чтобы исключить все это, так мешающее работе, выход был один – отделиться от родительской семьи. Эта мысль являлась не раз, высказывалась в разговорах с братьями и в письмах: «Живи я в отдельности, я жил бы богачом, ну а теперь… на реках Вавилонских седохом и плакохом…» (1883).

«Гляжу на себя и чувствую, что не жить нам, братцы, вместе! Придется удрать в дебри в земские эскулапы. Милое дело!» (1884). Да, это давно было думано и передумано и решено раз и навсегда – такой выход для Антона Чехова неприемлем. Служение людям, самоотверженность были одной из основных черт его характера. Какой же выход? Когда-то Чехов направил брату Николаю удивительное по проникновенности и глубине письмо, письмо о нравственных началах жизни человека. В письме этом Чехов развивает, в частности, мысль, так сказать, о двух стадиях утраты человеком порядочности. Человек в силу своей слабости может поступить дурно, но, если он не перестал быть порядочным человеком, он понимает, что делает худо, и именно поэтому стремится как-то оправдать свои некрасивые дела.

«Пропадет порядочность, – пишет Чехов, – ну тогда другое дело: помиришься и перестанешь чувствовать ложь…» И вот, чтобы иллюстрировать эти свои мысли не только поведением Николая, Чехов упоминает и о своем гипотетическом поступке. «Брось я сейчас семью на произвол судьбы, – пишет он, – я старался бы найти себе извинение в характере матери, в кровохарканье и проч.». Что же, извинения эти были бы в порядке вещей. Такова уж натура человеческая, замечает Чехов. Так, по-своему, и поступает Николай, но, оставаясь в душе порядочным человеком, не может не чувствовать себя на ложной почве. И потому ищет оправдание, как вынужден был бы искать оправдание он сам – Чехов, если бы тоже вступил так поступил, если бы бросил семью (март 1886 года).

Иначе говоря, конечно, можно было бы начать самостоятельную жизнь, как это сделали старшие братья, и тогда, в отличие от них, к Чехову с его талантом и работоспособностью пришел бы достаток, а возможно, и здоровье. Но зачем ему и достаток, и здоровье, если они куплены ценой отступничества, если во имя этого нужно бросить на произвол судьбы семью, ступить «на ложную почву»?

Так рождалась версия о «лопнувшем сосудике», версия, в которую Чехов заставлял верить не только окружающих, но и самого себя. В его положении это, видимо, и было высшим проявлением мужества. Может быть, самыми поразительными в А. П. Чехове были та легкость, та непринужденность, то изящество, с которым он вершил свой трудовой подвиг и нес свой крест. Он никогда не производил впечатления человека, порабощенного непомерной работой, отрекшегося от себя во имя долга. Вспомним вечные жалобы Александра на его занятость, на «аспидную работу», его постоянную мину замученного человека. Человека, которого не понимают, которому не сочувствуют. Что же касается Чехова, то все знали его как человека общительного, жизнерадостного и веселого, неистощимого на забавные выдумки и шутки.

В доме у них людно, атмосфера непринужденная и сердечная. Чехов всегда доступен, легко ведет те самые разговоры о медицине и о литературе, о которых с досадой упоминает в своем письме. А иногда и покучивает с братьями и приятелями. Что делать, любил погулять, в чем и признавался еще в 1877 году. «А я, – писал он из Таганрога М. М. Чехову, – люблю всевозможные гульбища, русские гульбища, сопряженные с плясками, с танцами, с винопийством». На свадьбах был лихим шафером.

«Поправить мои обстоятельства, т. е. сделать их иными или лучшими, невозможно. Есть больные, которые излечиваются только единственным простым и крутым средством, а именно: „Встань, возьми свой одр и иди“. Я же не в силах взять своего одра и уйти, а стало быть, и говорить нечего» (1891). Этот крест он нес до конца и с полным правом мог сказать Бунину в Ялте: «Я не грешен против пятой заповеди». А заповедь эта: «Чти отца твоего и матерь твою». Семья была им любима и его любила тоже. В этом его огромное отличие от старших братьев: Николай периодически бросал семью и жил отдельно; то же и Александр, который появлялся и исчезал, пока совсем не отделился.