Влияние Антона на жизнь семьи Чеховых со временем становилось всё заметнее. Он воспитывал не только самого себя, но и членов своей семьи. Постепенно изменилось распределение ролей. Брат Михаил вспоминал об этом так: «Так как отец в это время жил у Гаврилова, то волею судеб его место в семье занял брат Антон и стал как бы за хозяина. Личность отца отошла на задний план. Воля Антона сделалась доминирующей. В нашей семье появились вдруг неизвестные мне дотоле резкие, отрывочные замечания: „Это неправда“, „Нужно быть справедливым“, „Не надо лгать“ и так далее».
Стремление Антона к перевоспитанию членов семьи в другом, более возвышенном духе заметно лучше всего по его письмам. Студентом 2-го курса он напишет старшему брату письмо, говорящее о внутреннем чувстве достоинства и о непозволительности его оскорблять: «Александр! Я, Антон Чехов, пишу это письмо, находясь в трезвом виде, обладая полным сознанием и хладнокровием… Если я не позволяю матери, сестре и женщине сказать мне лишнее слово, то пьяному извозчику не позволю оное и подавно. Будь ты хоть 100 000 раз любимый человек, я, по принципу и почему только хочешь, не вынесу от тебя оскорбления… Слово „брат“… я готов выбросить из своего лексикона во всякую пору». Это было первое письмо из тех, которые напишет на эти темы братьям Чехов, – о человеческом достоинстве, воспитанности и самовоспитании, об отвратительности лжи, о сострадательности и мужестве.
Брат Александр в это время уже не жил с семьей. И не только не помогал, но и вел жизнь совершенно безалаберную. Михаил вспоминал: «Мы даже очень редко его видели. Он бесконечно долго учился в университете, и что он в это время делал, чем занимался, мы не знали. У него было два товарища по математическому факультету – братья Леонид и Иван Т. Они были круглыми сиротами, были очень богаты, и душеприказчиком у них был инспектор народных училищ В. П. Малышев, живший в их же доме на 1-й Мещанской. В описываемое время братья Леонид и Иван Т. достигли совершеннолетия и, будучи еще молокососами, приняли от Малышева все имение и капиталы, доставшиеся им от родителей. Начался кутеж. Сорили деньгами, напивались, держали около себя подозрительных женщин. С ними покучивал и наш Александр. Он познакомил с ними и нашего скромного брата Ивана, который держался в сторонке и вел себя так солидно, что резко выделялся на фоне этой развеселой жизни».
Александр Чехов. 1881 г.
На него обратил внимание инспектор Малышев и проникся к Ивану Чехову симпатией. Они разговорились. Узнав, что по обстоятельствам, совершенно от него не зависящим, Иван лишился возможности продолжать свое учение в гимназии и теперь готовится в учительскую семинарию военного ведомства, он решил ему помочь. Как инспектор народных училищ Московской губернии, он предложил ему держать экзамен сразу на приходского учителя и немедленно же отправляться на место. Иван поехал в Звенигород, выдержал там несложный экзамен и вскоре же был назначен Малышевым в заштатный городок Воскресенск Московской губернии. Он уехал туда и в будущем помогал всей семье, организовав их летний отдых в Воскресенске.
Таким образом Ивана Антону Чехову воспитывать не пришлось. Сестра тоже поддалась его благотворному влиянию сразу. Отец же, словно закоренелый старовер, был тверд, как кремень, но и он преисполнился такого огромного уважения к Антону как основному охранителю и спасителю семьи, что постепенно признал его главой семейства и согласился следовать его правилам. Со старшими братьями Александром и Николаем было труднее. Оба были чрезвычайно даровитыми людьми, но по характеру оказались слабыми, дряблыми натурами. И напрасно Антон обрушивал на них всю могучую свою педагогику, они трусливо убегали от нее, и, по словам Михаила, «оба погибли зря, растратив свои дарования впустую».
А в марте 1886 года Антон написал своему брату Николаю замечательное письмо. В нем он пытался не только помочь своему брату встряхнуться и подняться, но и описывал собственноручно выработанные нравственные устои. Это настолько серьезное письмо, что вкратце процитируем его: «Уверяю тебя, что как брат и близкий к тебе человек я тебя понимаю и от всей души тебе сочувствую… Все твои хорошие качества я знаю… ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Я… могу даже перечислить эти качества. По-моему, ты добр до тряпичности, великодушен, не эгоист, поделяешься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, не злопамятен, доверчив… Ты одарен свыше тем, чего нет у других: у тебя талант. Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на Земле один художник приходится только на 2 000 000… Талант ставит тебя в обособленное положение: будь ты жабой или тарантулом, то и тогда бы тебя уважали, ибо таланту все прощается. Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это – твоя крайняя невоспитанность… Дело в том, что жизнь имеет свои условия… Чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди нее чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным… Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить ее трудно, ужасно трудно! Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять след<ующим> условиям:
1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы… Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних…
2) Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полеваевым, платить за братьев-студентов, одевать мать…
3) Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.
4) Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии… Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают… Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.
5) Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: „Меня не понимают!“ или: „Я разменялся на мелкую монету!..“, потому что всё это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво…
6) Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако, восторг встречного в Salon'e, известность по портерным… Они смеются над фразой: „Я представитель печати!“, которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили… Истинные таланты всегда сидят в потемках, в толпе, подальше от выставки… Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную…
7) Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой… Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы…
8) Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт… Спать с бабой, дышать ей в рот… выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг – и всё это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот… не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали… Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть… матерью… Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только, когда свободны, при случае… Ибо им нужна mens sana in corpore sano (в здоровом теле, здоровый дух (лат.). – П.Р.). И т. д. Таковы воспитанные… Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из „Фауста“. Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда… Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час… Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть… Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать… хотя бы Тургенева, которого ты не читал… Самолюбие надо бросить, ибо ты не маленький… 30 лет скоро! Пора! Жду… Все мы ждем…»
Без сомнения, это замечательное письмо относилось не только к Николаю, но и к Александру, который, по мнению гимназических учителей, был самым талантливым из братьев. Ведь трудный процесс самовоспитания, «дрессировки» по собственной инициативе проходил и сам Антон Чехов. И никакого снисхождения он не допускал по отношению к самому себе. Он хорошо понимал, что человек безвольный, хоть и талантливый, загубит свое дарование и погибнет сам. И старался объяснить это братьям.
Леонтьев-Щеглов и Потапенко – это два писателя, имевшие возможность наблюдать Антона Чехова ближе и дольше других. И оба отметили в своих мемуарах, что к Чехову не с неба свалилось его благородство. По словам Потапенко, во многих воспоминаниях Чехов изображается «существом, как бы лишенным плоти и крови, стоящим вне жизни, – праведником, отрешившимся от всех слабостей человеческих, без страстей, без заблуждений, без ошибок… Нет, Чехов не был ни ангелом, ни праведником», а его привлекательные душевные качества явились, по наблюдению Потапенко, «результатом мучительной внутренней борьбы, трудно доставшимися ему трофеями».
К. И. Чуковский писал так: «Чехов долгими усилиями воли сам вырабатывал в себе благородство. В этом самовоспитании, в этой победе человека над своими инстинктами он видел отнюдь не самоцельную психогимнастику, а долг каждого человека перед всеми другими людьми, так как общее благо, по его убеждению, в значительной мере зависит от личного благородства людей». И к такому же процессу самовоспитания призывал Чехов своих домашних, но не всегда он добивался желаемого результата.