Антон Чехов вырос в семье лавочника. И поневоле с самого детства познакомился с разного рода обманом, сопровождающим всякую копеечную бакалейную торговлю. Старший его брат Александр признавался в том, что, вынужденный торговать в отцовской лавочке, Чехов иногда применял и недобросовестные приемы, почти неизбежные в удачной торговле.

«Едва ли кто поверит, – писал старший брат, – что этот строгий и, безусловно, честный писатель-идеалист был знаком в детстве со всеми приемами обмеривания, обвешивания и всяческого торгового мелкого плутовства. Он прошел из-под палки эту беспощадную подневольную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю свою жизнь… Оба торговых заведения составляли одно целое, и в обоих Антоша торговал, отвешивая и отмеривая и даже обвешивая и обмеривая, насколько ему позволяли его детские силы и смекалка. Потом уже, когда он подрос и вошел в разум, мелкое плутовство стало ему противным, и он начал с ним энергичную борьбу, но, будучи мальчиком-подростком, и он подчинялся бессознательному общему ходу торговли, и на нем лежала печать мелкого торгаша со всеми его недостатками».

Возможно, эти признания брата объясняют то, почему так упорно зреющий Антон Чехов занимался самовоспитанием и в устранении каких именно навыков поначалу состояла эта его духовная работа. «Я страшно испорчен тем, – писал Чехов, – что родился, вырос, учился и начал писать в среде, в которой деньги играют безобразно большую роль». В лавке отца Антон должен был записывать в тетрадь каждую вырученную сумму (а в их торговом заведении счет шел на копейки) и потом под щелканье счетов выслушивать сентенции Павла Егоровича об экономии.

Наследием той же школы был в юном Чехове и деловой наклон, рассудочность в практических дела. В 17 лет в письме брату Мише в Москву рассказывает Антон об оживлении торговли в Таганроге и о своей мечте разбогатеть:

«Дай бог России победить турку с трубкой, да пошли урожай вместе с огромнейшей торговлей, тогда я с папашей заживу купцом… Разбогатею, а что разбогатею, так это верно, как дважды два четыре» (М. М. Чехову, 9 июня 1877 года).

Случались и другие мелкие проступки, в которых Чехов себя еще много лет упрекал. Например, как-то давно случился обед у богатого родственника. А сытно пообедав, 16-летний юноша мог выкинуть такое. «Будучи учеником V класса, – вспоминал Чехов в одном из писем 1886 года, – я попал в имение графа Платова в Донской области… Управляющий этим имением Билибин, высокий брюнет, принял меня и угостил обедом (помню суп, засыпанный огурцами, начиненный раковой фаршью). После обеда, по свойственной всем гимназистам благоглупости, я, сытый и обласканный, запрыгал за спиной Билибина и показал ему язык, не соображая того, что он стоял перед зеркалом и видел мой фортель…»

Но одно из главных свойств характера Чехова было в том, что ни один урок не проходил для него даром. Он постоянно занимался самовоспитанием. По описанию «фортеля» видно, что эта сцена и через 10 лет живо стояла перед его глазами и он все казнился и было ему мучительно стыдно. «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости, – писал много позднее Чехов Суворину. – Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая».

Эти ранние впечатления и навыки и ежеминутная, ежечасная борьба с ними обусловили известную внешнюю суровость самого Чехова, боязнь всякой восторженности, сдержанность в чувстве из какого-то преувеличенного опасения сентиментальности, значительную замкнутость в себе, с годами усиливавшуюся. Когда он говорит в «Рассказе неизвестного человека» от лица его о «воспитанном в нем с детства страхе показаться чувствительным и смешным», о том, что он «не умеет быть искренним», когда ему «хочется ласкать и говорить нежности», он говорит о знакомом ему самому чувстве. Возможно, что избавиться от него и хоть как-то раскрыться смог он лишь к концу жизни…

Он был суров по отношению к самому себе и процесс самовоспитания часто называл дрессировкой. «Надо себя дрессировать», – писал он перед своим героическим путешествием на Сахалин. «Дрессировать», воспитывать себя, предъявлять к себе почти непосильные моральные требования и строго следить за тем, чтобы они были выполнены, – здесь основное содержание его жизни, и эту роль он любил больше всего – роль собственного своего воспитателя. Только этим путем он и добыл нравственную свою красоту – путем упорного труда над собою. До нас случайно дошло его собственное признание в том, что одну из лучших черт своей личности он воспитал в себе сам. Когда его жена написала ему, что у него уступчивый, мягкий характер, он ответил ей (в письме 1903 года): «Должен сказать тебе, что от природы характер у меня резкий, я вспыльчив и проч. и проч., но я привык сдерживать себя, ибо распускать себя порядочному человеку не подобает. В прежнее время я выделывал черт знает что».

«Я, каюсь, слишком нервен с семьей. Я вообще нервен. Груб часто, несправедлив», – признавался он брату в юности. Тем-то и поучительна биография Чехова, что этот сильный, волевой человек, смолоду, по его словам, выделывавший «черт знает что», мог подавить свою вспыльчивость, выбросить из души все мелочное и пошлое и выработать в себе такую деликатность и мягкость, какими не обладал ни один из писателей его поколения. И результатом стало то, что почти все современники вспоминали о чеховской нежности, деликатности, скромности.

Чтобы понять личность Антона Павловича Чехова никак нельзя обойтись без помощи его лучшего биографа Корнея Чуковского. Этот замечательной писатель, как никто другой, смог понять и проникнуть во внутренний мир Антона Чехова. Недаром монография Чуковского вызвала такое изумление среди ведущих «чехистов». Ведь таким облик Чехова до Чуковского никто себе не представлял. Эта монография вышла в 1967 году и изменила или даже перевернула многие представления о внутреннем мире Чехова.

Особенность и наиболее характерная черта Чехова – это, по мнению К. Чуковского, – его сильная воля. То качество Чехова, о котором другие его биографы упоминали лишь вскользь, Чуковский поставил во главу угла. «Основой основ его личности была могучая, гениально упорная воля. Эта воля сказывалась в каждом факте его биографии и раньше всего, как мы видели, в том, что, создав себе с юности высокий идеал благородства, он властно подчинил ему свое поведение. В России было много писателей, жаждавших построить свою жизнь согласно велениям совести: и Гоголь, и Лев Толстой, и Некрасов, и Лесков, и Глеб Успенский, и Гаршин, и мы восхищаемся их тяготением к „правильной“, праведной жизни, но даже им этот нравственный подвиг был иногда не под силу, даже они порою изнемогали и падали. А с Чеховым этого, кажется, никогда не бывало: стоило ему предъявить к себе то или иное требование, которое диктовала ему его совесть, и он выполнял его.

„Я презираю лень, как презираю слабость и вялость душевных движений“, – сказал он сам о себе. Воля, то, чего часто нет у чеховских героев, у него самого как раз была, и над собой он много работал – об этом позже скажет жене, – своею жизнью подтвердил заключительные строки письма: „Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды… нужны беспрерывный, дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля. Тут дорог каждый час“. То есть до конца жизни продолжался в нем процесс самовоспитания. Писатель, многократно изобразивший процесс засасывания человека средой, был противником теории „невиновности индивидуальной воли“. Подобные взгляды он иронически изобразил в „Дуэли“: „Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными и он сам пьет и других спаивает… Причина крайней распущенности и безобразия, видите ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве… Причины тут мировые, стихийные… он – роковая жертва времени, веяний, наследственности“.

Выйдя из рабьей среды и возненавидев ее такой испепеляющей ненавистью, которая впоследствии наполнила все его книги, он еще подростком пришел к убеждению, что лишь тот может победоносно бороться с обывательским загниванием человеческих душ, кто сам очистит себя от этого порока. И два основных свойства характера казались ему особенно мерзкими: надругательство над слабыми и самоуничижение пред сильными, – именно с ними он боролся в первую очередь. Первый – это высокомерие перед слабыми в его бесчисленных формах – грубость, заносчивость, чванство, надменность, высокомерие, зазнайство, самохвальство, спесивость. И второе – самоуничижение перед сильными, – которое искоренить было еще труднее. Потребовались героические усилия воли, чтобы рожденный в „приниженном, скопидомном быту, где кланялись каждой кокарде и пресмыкались перед каждым кошельком, мог выработать в себе такую великолепную гордость“.

Самовоспитание, работа над собой, дисциплина – это то, что отличало Антона от старших братьев. Братья Александр и Николай были натуры артистические и богемные. Талантливые и разбросанные. Уж одно пьянство путало им все расчеты, вносило сумбур и горе. Брат Антон жил очень сдержанно, внешне веселый и, как всегда, остроумный, внутренне, как отец, одинокий, но закаленный и твердый. Распущенности в нем не видно. Был ответственным и исполнительным. Надо написать издателю Лейкину рассказик к понедельнику – просидит ночь, а напишет. И свезет на Николаевский вокзал, прямо к поезду. Если выйдет затруднение с доставкой, то приложит все усилия, чтобы не опоздать – с дачи под Воскресенском пришлось раз отправлять рассказ в Петербург „с богомолкою“.

Антон Чехов с братом Николаем. 1883 г.

Необходима была железная воля, чтобы, испытывая невыносимые муки от езды по бездорожью Сибири, не повернуть откуда-нибудь из Томска домой, а проехать до конца все одиннадцать тысяч верст. Но ярче всего эта могучая воля сказывается в писательстве Чехова. Великолепная самостоятельность всех его вкусов и мнений, его дерзкое презрение к тогдашним интеллигентским – уже окостенелым – идеалам и лозунгам, которое так отпугнуло от него кружковую либеральную критику, деспотически требовавшую, чтобы он подчинял свое вольное творчество ее сектантским канонам, – какой нужен был для этого сильный характер!

Какая, в самом деле, нужна была сила духа, чтобы среди нетерпимых, узколобых людей, воображающих себя либералами, развернуть свое знамя, на котором написано крупными буквами: „Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист… Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий, так и Нотович с Градовским. Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи. Мое святое святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода – свобода от силы и лжи“.

Как бы мы ни оценивали этот вызов эпохе, этот бунт против ее святынь и канонов, – а жизнь очень скоро показала, что вся эта свобода была иллюзорной, – мы должны признать, что в ту пору нужна была неслыханная смелость для такого отстаивания личной свободы. Пусть даже впоследствии выяснилось, что Чехов был во многом неправ, эта внутренняя свобода убеждений и верований была отвоевана им навсегда и чувствовалась всеми до конца его дней как одна из привлекательнейших черт его личности.

Это ощущал в нем Горький, который писал ему с удивлением и радостью: „Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел“.

„Между нами Вы – единственно вольный и свободный человек, и душой, и умом, и телом вольный казак, – писал ему Владимир Тихонов в восьмидесятых годах. – Мы же все „в рутине скованы, не вырвемся из ига“. „Первый свободный человек“, „единственный свободный человек“ – сколько нужно было смелости, чтобы в тогдашней России заслужить такое почетное звание.

Свобода Чехова от тирании готовых идей и общепризнанных догматов всякому бросалась в глаза. Даже юный московский студент А. Тугаринов, не отличавшийся большой проницательностью, и тот в одном из своих писем к нему не мог не отметить этой чудесной и редкостной особенности его дарования. „Главный элемент творчества (говорится в письме. – К.Ч.) – чувство личной свободы, – чего нет у русских авторов“, – замечает Ваш профессор Николай Степанович из „Скучной истории“. Очевидно, профессор не читал Вас… То есть из русских писателей вы один обладаете личной свободой.“ О том же говорил Чехову беллетрист В. Л. Кигн (Дедлов) в письме от 21 ноября 1903 года: „Что касается самого важного для крупного таланта, сметь быть правдивым, так это свойство у Вас все растет. Вы смотрите жизни прямо в глаза, не мигая, не бегая глазами. Вы смотрите своими глазами, думаете своей головой, не слушая, что говорят о жизни другие, не поддаваясь внутреннему искушению и видеть то, что хотелось бы видеть. Это искусство самое трудное, а в авторах самое редкое“.

Иван Бунин в своих воспоминаниях о Чехове тоже восхищается его духовной свободой и говорит, что в основе этой свободы было великолепное спокойствие Чехова. „Может быть, именно оно, – пишет Бунин, – дало ему в молодости возможность не склоняться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, без всяких контрактов со своей совестью“. Мне сдается, что одного спокойствия для этого мало: что в рабьем обществе завоевать себе максимум возможной в ту пору свободы, нужна была раньше всего необыкновенная, упорная воля».