Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

– Откуда ты знаешь про Фрейда? – так же, с улыбкой, спросила она.

– Почему я не должен о нём что-либо знать? Я же всё-таки хоть немного, но учёный малый.

– Просто с этим Фрейдом вечно носится мой сумасшедший брат. Признавайся, ты всё-таки был недавно у него?

– Не был, – буркнул Михаил.

– Врёшь ведь…

– Сними лучше с себя корсет.

– Сниму. Где у тебя вода?

– Идём, я покажу тебе ванну. Правда, я не ручаюсь, что там есть горячая вода. Но думаю, что теплой должно быть вволю.

– Помоги мне расшнуровать корсет. Только обещай, что потом сумеешь помочь мне его надеть.

– Не сумею. Я никуда тебя не отпущу… И ты всё время теперь будешь ходить голая.

– Ну, конечно…

– Ты сомневаешься? Я не выпущу теперь тебя из моего дома.

– Ну и будет глупо, – она показала ему кончик розового языка. – Борисовы всё-таки потеряют меня. И поднимут страшный скандал.

– Будь по-твоему, моя мудрая змея… Я отпущу тебя, но только рано утром и, то ненадолго. Ты покажешься к ним и снова придёшь ко мне. Хорошо?

– Так, где твоя ванна?

– Она в моей спальне. Пойдём, я тебе покажу.

– А у тебя там и вправду никого нет?

– Дом пустой… Хоть кричи – нет никого.

– Эк, ты хорошо здесь устроился. Заманил меня в своё логово, словно разбойник, и при этом распустил всех слуг. Да ты же маньяк, Гладышев… Разве не так?

– Так… – с улыбкой отвечал он. – Я страшный маньяк, и ты ещё узнаешь, насколько я бываю жестоким. Сними же свой корсет.

– Тогда я останусь совсем голой. Принеси же мне хоть какой-нибудь халат или сорочку.

– Принесу, только сними с себя всё. Всё и до конца.

Через минуту она стояла перед ним полностью обнаженной.

– Варенька, ты настоящая королева. Ты просто божественно сложена.

Он с восторгом рассматривал крутые изгибы её талии, переходящие в широкие бёдра, торчащие молодые груди и плоский живот, ниже которого топорщились иссиня чёрные, невероятно густые волосы, покрывающие выпуклый лобок.

– Господи, какая она у тебя шикарная… Сколько волос… Девочка… Моя… Я всё это буду рассматривать. Очень близко. Слышишь? Я люблю рассматривать всё это с лампой.

– С лампой? – вспыхнула она. – Ну, уж нет. Ты точно маньяк.

– Варенька, я просто тонкий эстет.

– Знаешь, что эстет…

– Что? – улыбался он.

– Веди-ка меня лучше в ванну.

Они вышли в обнимку из кабинета и через тёмный холл проследовали до одной из уютных спален.

– Я не ошибся, – порадовался Гладышев. – Гордей и здесь навёл порядок и переменил белье. Ложись и отдыхай здесь, любимая.

– Спасибо, Миша. Но ты обещал мне ванну и тёплую воду.

– Конечно, – он толкнул боковую дверь, ведущую в уборную. – Ну, слава богу. Именно здесь Гордей и оставил чан с водой. Кстати, здесь есть душ и большой бак. В следующий раз я велю ему натаскать воды и нагреть его полностью.

– Ладно, обойдемся пока и кувшинами, – смеясь, отвечала она.

– Слушай, девочка моя, а ты же принимала сегодня ванну. Твоя подруга сообщила об этом на всеобщем чаепитии, – фыркнул он.

– Это не тактично и опрометчиво с её стороны, – Барбара покраснела. – Тем более при Анне Генриховне.

– Ну, почему же. Не знаю, как эта чопорная Анна Генриховна, а я, например, мысленно порадовался за то, что моя черноволосая змейка плещется в воде. Я даже невольно стал себе всё это представлять. Да, так, что мои фантазии имели риск быть обнаруженными под тонкой тканью парусиновых штанов. Но, к счастью, на мне была длинная рубаха и пиджак. А то, что ваша Анна Генриховна не разделяет моей радости, так это – её печаль.

– Она не любит меня, – тихо пожаловалась Барбара.

– Варенька, ну это же весьма логично и понятно.

– Почему? Я всегда бываю с ней мила, вежлива, и часто помогаю ей по дому и на кухне. А она всё равно меня тихо презирает. Иногда её недружелюбие выглядит столь явно, что у меня возникает жуткое желание сесть на поезд и уехать в Петербург. И если бы не все те обстоятельства, которые преследуют нас с Казимиром, я бы так и поступила. Но в гостиничном номере меня караулят шпики.

Она бегло глянула на Михаила:

– Прости, кажется, я сказала лишнее.

– Давай договоримся с тобою, что пусть не сразу, ибо я понимаю, что это почти невозможно, но ты станешь мне полностью доверять.

– Миша, доверие надо заслужить.

– Ну, хорошо, я не стану более пускаться в пустую риторику. Скажем иначе – я хотел бы всей душой, чтобы как можно скорее наступили бы те времена, когда ты станешь мне полностью доверять всё самое сокровенное. Как самому близкому другу.

– Ну, хорошо, – кивнула она. – Жизнь покажет…

И она скользнула за дверь, ведущую в уборную. А он замер в странной тишине, пытаясь хоть на минуту осмыслить всё то, что сейчас произошло между ними.

«Господи, неужели же это всё реально? Или я до сих пор сплю и вижу этот дивный сон? – он даже ущипнул себя за кисть руки. Боль, пронзившая запястье, была вполне себе настоящей. – Господи, а как же она горяча… Сколько в ней страсти… Это ли не мечта? Господи, а вдруг я ей не подойду? Вдруг у нее такой сильный темперамент, что меня ей станет мало? – страхи роились в его душе, подобно жирным арахнидам. – Сама встала задом. Сама потребовала сильного соития. Сама! Она явно не пуританского нрава. И как же бёдрами двигала. Вся истекала соками, стонала и требовала всё сильнее. Господи, а что если она живет с Казимиром лишь потому, что он половой гигант? Что если он только и может её удовлетворить? Тогда я пропал…»

Ему сделалось дурно. Он дважды прошелся по комнате.

«Обожди, Миша, – уговаривал он себя. – Может, она так себя ведёт от долгого воздержания? Погодите, а это вообще применимо для дам? А отчего же нет? Ведь женщины такие же люди. И им тоже иногда хочется проявить свои половые страсти. Тем паче, что она брюнетка… Или это не имеет значения? Каких она кровей на самом деле? Явно южных. Может, она всё-таки еврейка? Те часто темпераментны сверх меры. А её брат мне просто лгал, что они русские. Хотя, Миша… ты тоже для многих татарин или еврей. Надо будет расспросить её потом. И, судя по внешности брата, там, действительно, есть какие-то еврейские корни. И если её брат сожительствует с карлицей, китаянками и еще чёрт знает с кем, то отчего же сестра должна быть скромнее? Может, она тоже любит со всей страстью постельные утехи… Хотя, что я несу…»

Он подошел к тёмному окну и распахнул одну из створок. Вдалеке он услышал невнятную деревенскую песню. Похоже, пели местные девицы. А из-под завалинки его приветствовало стрекотание сверчка. В посёлке изредка брехали сонные собаки.

«Господи, какой же тут воздух, – вдруг с радостью подумал он. – Пахнет свежей землёй, травой, цветами… И ещё бог знает чем. По-моему, здесь пахнет рекой, луной и звёздами… Господи, как же тут хорошо. И впереди всё лето. И я буду рядом с ней. А дальше станет видно. Мне ясно одно, что я уже не представляю себе жизни без этой черноокой женщины».

Через четверть часа она вышла из ванной слегка посвежевшая, в накинутом на плечи халате. Пока она плескалась за закрытой дверью уборной, он вернулся в кабинет и нашёл у себя в шкафу початую бутылку старого коньяка.

– Варенька, я тут отыскал коньяк. Он лежит здесь с незапамятных времён. Давай, понемногу выпьем за нашу встречу.

– Давай, – легко согласилась она. – Только знаешь, я жутко проголодалась.

– Милая, как же я не подумал. Погоди, я схожу на кухню. Там Клавдия наверняка оставила мне щей в чугунке и телятину, либо окорок с пирогом.

– Ну, щей я точно не стану есть ночью, – прыснула она. – А вот всё остальное неси.

Вернулся он с подносом, на котором лежали куски пирога с капустой, холодная курица, бочковые огурцы и тарелка с солеными груздями.

– Кушай, моя радость, – произнёс он. – Я сейчас ещё поставлю самовар.

– Погоди, давай же все-таки выпьем для начала.

Она сидела на кровати, поджав под себя стройные ножки, и смешливыми глазами смотрела на Гладышева.

– За тебя, моя черноокая, – произнёс он, чокаясь с ней хрустальным фужером.

– И за тебя, Мишенька, – с грустью отозвалась она.

Потом он вновь поцеловал её в терпкие от коньяка губы.

– Какая ты сочная и нежная, – шептал он. – Ешь скорее, и я снова буду тебя любить. Всю целиком и каждую часть твоего тела по отдельности.

– Хорошо, дай я только съем кусочек пирога, курицы, грибов. И выпью чая.

– Конечно, кушай.

Но её трапеза оказалась недолгой. Пока она ела, он, склонив голову над ее обнажёнными ногами, покрывал их нежными поцелуями. Потом были гладкие, словно морская галька, колени, и только потом полные ляжки. И в какой-то момент его нос уперся в её пушистый лобок. Она перестала жевать, отложив на поднос куриную ногу.

– Милая, я не даю тебе кушать, – прошептал он смущенно. – Прости, я подожду.

– Нет, я так не могу. Я хоть и голодная, но с тобой же совершенно невозможно есть.

– Ты знаешь, я жутко рад, что у тебя хороший аппетит.

Проговорив всё это, он действительно мысленно порадовался, невольно вспомнив свои мучения с плохим аппетитом его фарфоровой Аннушки. Забытая им, и некогда желанная любовница, вдруг на мгновение появилась в его памяти и тут же пропала.

– Это правда, на аппетит я не жалуюсь, – рассмеялась она. – Иногда мне даже приходится поститься для сохранения фигуры.

– У тебя божественная фигура, – прошептал он – Ляг, милая… Я хочу приласкать тебя ещё сильнее.

Она легла на огромные подушки и откинула назад черноволосую голову. А он приблизился и, взявшись за ее круглые колени, широко раздвинул её ноги.

– Миша, не надо… Не надо так…

– Надо, я хочу дарить тебе самое изысканное блаженство. То блаженство, которое не способен был подарить тебе ни один мужчина в мире.

Он склонился над ее пахом.

– Позднее я всё это рассмотрю более пристально. Слышишь? – с придыханием говорил он.

– Слышу…

– Я буду смотреть на твоё мохнатое сокровище и ярким днём и ночами под светом лампы.

– Тебе мало этой керосинки?

– Мало… Я хочу видеть всё. Твои губки, твой нежный секель, который я буду ласкать сейчас поцелуями.

– Да, прошу тебя, поцелуй меня…

И он исполнил её просьбу. Нежно лаская её припухшие и скользкие губы, он двигался к середине цветка, назад и вокруг, исполняя некий утонченный и умелый танец. И когда она была почти на самой вершине блаженства, он резко отпрянул и произнес:

– А теперь пропой же строчку из своего романса. Ну, же… Пропой: Не хочу, не хочу, ничего я не хочу. Ну же! Не можешь? А? То-то же.

– Зачем ты так? Не переставай. Я уже…

В темноте блеснули её горящие от страсти, угольные глазищи. Она как-то хищно извернулась и ухватила его за торчащий от возбуждения член.

– Какой же он толстый! – прошептала она. – Толстый и красивый. Миша, ты и сам ужасно красивый.

– Ты любишь меня? – шептал он.

– Не знаю, – стонала она. – Я хочу…

– Я знаю.

Он вновь склонил голову над ее пахом и несколькими движениями языка довел её до полного забвения. Но перед этим она вновь кричала, выла и даже царапалась.

– Боже, – простонал он. – Ты – сущая бесовка. Я чувствую, как по моей спине стекают капли крови…

– Прости, Мишенька, пожалуйста, прости.

– Прощаю. Но в ответ не жди пощады.

Он ухватил ее за ноги и легко подтянул к себе. И вошел в её мокрое и раскаленное от желания лоно. Сколько длился этот танец, он не помнил. В перерывах Барбара, распаленная страстью, брала его жезл и, не стесняясь, ласкала его своим горячим и ненасытным ртом. В эти минуты она походила на дикую вакханку.

А после они оба лежали без чувств, не в силах пошевелить даже руками.

– Миша, скоро рассвет.

– Угу… – он с трудом шевелил языком.

– Меня может хватиться Наталья. Хорошо, если уже не хватилась. Она, конечно, умная женщина, но мало ли что. Вдруг не догадается, где я.

– По-моему, догадается… Мы вместе ушли.

– Угу. Может, и догадается. Но об этом не должна знать Анна Генриховна и Юрий Владимирович.

– Им-то какое дело? – сонно возражал он.

– Я ведь замужняя дама, Миша. Вставай. Помоги мне одеться.

– Давай ещё раз?

– Нет, мы не успеем. Уже скоро рассвет.

– Успеем…

– Миша, нам обоим надо поспать. Помоги мне одеться. А где мои вещи?

– А нет их.

– Ты смеешься? Правда, а где всё?

– В моем кабинете осталось. Сейчас принесу.

А потом они оба смеясь, и целуя друг друга, зашнуровывали её белый шелковый корсет и надевали панталончики, чулки и платье. Когда она была полностью одета, он вновь стал целовать ее в губы и шею, шаря руками по торчащим грудям.

– Нет, я не отпущу тебя… – прошептал он и, поставив её задом на диван и откинув подол летнего платья, приспустил панталоны, и вновь вошёл в неё в той же позе, что в самый первый раз.

В этот раз он уже был столь долог и неистов, что она, не выдержав его напора, жалобно запросила пощады. А он, удерживая её с силой за бедра, шептал одну и ту же, дикую фразу:

– Не хочу, не хочу… Ничего я не хочу.

Его яростные шлепки совпадали по ритму с этими нелепыми, как казалось обоим, строчками из известного романса.

* * *

Наутро следующего дня он проснулся поздно. Часы показывали полдень. Солнечные лучи затопили стены и деревянные половицы спальни. Подвижные солнечные зайчики прыгали от каждого шевеления высоких берёз за окнами его старого дома. Он вспомнил, как когда-то, будучи совсем маленьким, он просыпался в своей спальне и несся прямиком в комнату матери, забирался к ней под одеяло и ещё долго притворялся спящим, с тем, чтобы его не трогали. Ему так хотелось как можно дольше побыть в её теплых и ласковых объятиях.

«Господи, как же хорошо, – вдруг рассмеялся он. – Как же хорошо на свете жить! Господи, спасибо тебе за всё!»

С блуждающей улыбкой он вспоминал прошедшую ночь и ранее утро. Он вспомнил, как Барбара упала ничком на диван, после того как он наконец-то отпустил её. Спустя четверть часа она жаловалась ему на то, что у неё нет ровно никаких сил, чтобы дойти до имения подруги. И что он должен нести её туда на руках. Потом она посмотрела на себя в зеркало, охнула и сказала, что если её увидит кто-то из Борисовых, то ей конец, Что, дескать, у нее измято всё платье, прическа и вообще такой вид, будто она побывала в солдатской казарме.

Он предложил ей остаться у него ещё на сутки, а Борисовым написать записку. В ответ она накричала на него, а потом расхохоталась.

– Напиши в записке, что решила заночевать вместе с рыбаками на Никольском озере. Или познакомилась с местными крестьянками и проболтала с ними до утра, или ушла на пару дней в поход за змеями.

Они ещё долго смеялись и дурачились, придумывая самые идиотские причины её отсутствия на даче у Борисовых.

– Ты не понимаешь, Натали в это ни за что не поверит, а её маменька решит, что я либо сошла с ума, либо с кем-то согрешила.

– Так ты и так с кем-то согрешила… – веселился он. – С кем это, Барбара Александровна? Признавайтесь, как на духу, – тон его становился нарочито грозным и назидательным. – Ай-яй-яй, а ещё пела, что «ничего не хочешь»…

И они оба заливисто хохотали, а потом шикали друг на друга, ибо их безудержный смех на рассвете казался чем-то инородным и почти диким, могущим разбудить всю сонную округу.

Смеясь, обнимаясь и поминутно целуясь, они, словно тати, дошли по безлюдным и мокрым от росы дорожкам до имения помещика Р-ского.

– Пойди, посмотри, открыта ли дверь? – прошептала она ему в ухо.

– Меня могут заметить… – хихикал в ответ он.

– Тсс, тише, не хохочи. Они могут услышать.

– Жалко, что твоя комната не на первом этаже, – шептал он.

– Почему?

– Ты бы могла влезть в окно.

– Там высоко, я бы не достала.

– А я бы тебя подсадил.

В ответ она хохотала, закрывая ладошкой рот.

К счастью, дверь оказалась открытой. Видимо, догадливая Натали не стала её запирать на ночь. Как бы там не было, но смущенная и растрепанная Барбара проскользнула в открытую дверь, послав ему на прощание воздушный поцелуй. А он постоял ещё немного в кустах жасмина и радостной походкой отправился домой спать.

* * *

День обещал быть великолепным – солнечным и теплым. Ага, думал он, сейчас я умоюсь, побреюсь, позавтракаю и пойду сразу к ней. А там под предлогом прогулки или ещё зачем-нибудь уведу ее в рощу. А из рощи – снова сюда. Или прямо в роще…

Через полчаса он разыскал Гордея. Тот спал с похмелья у себя во флигеле.

– Ты снова пьешь?

– Нет, ваше благородие. Я не пью.

– Так отчего винищем-то снова разит?

– Это вчера ко мне фронтовой дружок приходил. Мы с ним вместе воевали в Русско-японскую…

– Ладно. Послушай, возьми денег, – он протянул Гордею несколько ассигнаций. – Съезди в Гатчину и купи там несколько бутылок шампанского в лавке у Махмуда. Стоит ещё его лавка, торгует он?

– Торгуют, а как же. Там сейчас его сыновья.

– Купи, в общем, хорошего шампанского, икры, сыра французского, паштетов каких-нибудь. Да, проверь, чтобы всё свежее было. Не торгуйся и не скупись. Скажи, что, мол, для Гладышевых. Окорока возьми, сервелата, шоколадных конфет, пастилы. Чтобы всё самое лучшее и вкусное. И вези сюда. Управишься до пяти?

– Конечно, управлюсь, – он стал суетливо одеваться.

– Еще купи букет роз. Белых. Понял?

– Как не понять! Супруга ваша, видимо, завтра приедет? Для неё стараетесь?

– Нет, чёрт, болван, какое твоё дело? – разозлился он.

– Виноват, ваше благородие, – словно солдат, Гордей испуганно встал по стойке смирно.

– И не задавай больше дурацких вопросов. А коли увидишь что, то молчи. Понял? – хмуро сказал Гладышев.

– Слушаюсь…

«Хорошо, что он напомнил мне про супругу, – с досадой подумал он. – Надо бы послать ей телеграмму или письмо».

– Обожди немного. Лошадь как запряжешь, не трогай, пока я письмо тебе не отдам. Отправишь там с почтой в город.

– Всенепременно, ваше благородие.

Гладышев пошёл в кабинет и, сев за письменный стол, написал жене короткое письмо:

«Здравствуй, дорогая!

Танечка, я жив и здоров. Очень занят. Хлопочу по ремонту и ездил к профессору насчет своей диссертации. В общем, дел невпроворот. Здесь душно, пыльно, идут строительные работы. Не скучай, милая. Как смогу, так вновь напишу тебе письмо.

Он крепко запечатал конверт и отдал его Гордею. Когда дрожки приказчика исчезли за поворотом, он вернулся к себе в комнату и переоделся в новую летнюю пару. Это был английский костюм, сшитый из тонкой шерсти, который отлично сидел на его стройной и широкоплечей фигуре. Он посмотрел на собственное отражение в зеркале, подкрутил чёрный ус и, подмигнув самому себе, отправился в сторону Борисовской дачи.

За несколько шагов до неё, он уже слышал чей-то громкий смех и возню. Когда он подошел ближе, то увидел, что Барбара и Натали играли в ручной мяч, а Анна Генриховна и Юрий Владимирович сидели на скамье и о чем-то оживленно разговаривали.

– О, Михаил Алексеевич, – радостно поприветствовал его Борисов. – Здравствуйте, здравствуйте! Что-то вы сегодня припозднились. Никак спали долго?

– Здравствуйте все! – радостным голосом отозвался Михаил.

Анна Генриховна, Натали и Барбара – недружным хором отвечали ему.

– Какой сегодня чудный день, – воскликнул Михаил, щурясь от солнца и посматривая в сторону своего черноволосого сокровища, одетого во что-то персиковое. – Нет, я не спал долго, Юрий Владимирович. Я встал с рассветом, и уже весь в работе. Переделал кучу дел и вот, наконец-то, решил, прогуляться до вас.

– А это вы правильно сделали. Нам с вами намного веселее, правда же, Анна Генриховна?

– Конечно, веселее. Но будет ещё лучше, если Мишенька, как можно скорее, привезёт сюда свою милую супругу.

– Привезу, конечно, привезу, – улыбаясь фальшивой улыбкой, вещал он. – Как только отремонтирую дачу, так сразу же и привезу. Зачем же ей краской дышать?

– Господи, да вы везите её прямо к нам. Пусть она у нас поживёт. Вы будете по ремонту хлопотать, а она с нами, на воздухе, побудет, – доброхотничала досужая Анна Генриховна. – Комнат-то у нас сколько свободных. Ей с девочками будет даже намного веселее. Правда, Натали?

– Конечно, мамочка.

– Спасибо вам огромное, за гостеприимство, – с приторном выражением отвечал Гладышев. – Я ей на днях напишу. И если у неё нет никаких дел в столице, то пусть непременно погостит прямо у вас.

– Да, напишите. Или отбейте телеграмму.

Разговаривая с Борисовыми, он одним лишь глазом посматривал в сторону своей возлюбленной. Она очень ловко откидывала мяч, красиво изгибаясь телом. Но когда старая хозяйка вновь завела разговор о его жене, Барбара дважды промахнулась и не поймала мяч. А после и вовсе сказала, что устала и хочет пойти на реку.

– Вы идёте на реку, Барбара Александровна? – стараясь говорит бесстрастно, спросил он, игнорируя въедливые взгляды Борисовской тёщи.

– Да, – рассеянно отвечала он.

– Пойдёмте тогда вместе. Мне надо встретиться в Сиворицах с одним знакомым. Он обещался ждать меня сегодня возле главной ротонды.

– Это кто же? – не унималась Анна Генриховна. – Из местных?

– Почти. Один мой старый приятель. Я ведь ещё пишу сейчас диссертацию по горному делу.

– Вот даже как? – подивился Борисов. – Экий вы у нас занятой человек.

– Да-с, такое время. Приходится соответствовать. Хочу на будущий год начать преподавание на кафедре.

В ответ на его тираду, все присутствующие, включая Анну Генриховну, уважительно закивали головами. Собственно Анна Генриховна кивала более всех, выкатив от изумления глаза.

– Разве вы нуждаетесь в средствах? – не выдержала она.

– Я? Нисколько, – парировал он. – Но разве подобает нормальному мужчине оставаться без собственного дела и до старости почивать на бывших лаврах? Это не мой путь. Я не привык сидеть без службы. Я желаю даже при средствах оставаться в семье главой и добытчиком.

– Похвально, – сузив от зависти глаза, отвечал толстяк Борисов.

Очевидно, Гладышев ненароком задел какие-то, одному ему известные подводные течения, ибо сразу после признательной тирады Михаила, Борисов как-то весь сник, погрустнел и притих. А его вездесущая тёща с издевкой смотрела на зятя. Пользуясь их внутренним напряжением, Гладышев решил попрощаться. Тем паче, что он увидел спускающуюся со ступеней Барбару, которая надела на голову соломенную шляпку и взяла с собой кружевной зонтик и всё ту же корзину с крышкой.

– Опять пошла своих гадов ловить, – тихо произнесла Анна Генриховна. – Скоро они все сбегут из её корзин и покусают нас. Как пить дать – покусают.

– Мама… – укоризненно глянула на нее Натали. – Это ужи, а не гадюки. И они все у Барбары под замком. Она их кормит и ухаживает за ними. Ей Казимир велел.

И когда наш герой, влекомый своей ненаглядной чародейкой, уже спешил за ней в рощу, а Юрий Владимирович удалился в дом, между Натали и её матерью состоялся следующий разговор:

– Ужи говоришь? Не гадюки?

– Конечно, ужи.

– Пусть ужи, зато твоя Варвара сама и есть настоящая гадюка!

– Мама, ну как тебе не совестно?

– Что ты меня совестишь? Зачем ты её в наш дом приволокла? С её-то репутацией… Таскается по всяким кабакам. Чёрт знает, чем зарабатывает.

– Погоди, ты же знаешь, что это всё Казимир. А он ведь очень порядочный человек, графского происхождения. Не будь столь консервативна. Спиритизм – это сейчас модно.

– Да помимо спиритизма, она, видно, ещё с мужчинами путается.

– Прекрати, мама. Нехорошо за глаза говорить о человеке такие пошлые вещи.

– А ты что, сама не видишь, как на неё все мужики пялятся?

– Мама, это не хорошо…

– Не хорошо? А хорошо, однако, этот Гладышев за ней побежал?

– Что за глупости. Им просто по пути. Он пошёл по своим делам, а она по своим…

– Угу, так я и поверила, – злилась мать. – Ты гляди, как бы ещё твой увалень за ней бегать не начал. А то он спит до обеда, но глаз свой блядский тоже имеет. Все они, кобели, одинаковы. А ты, Наташка, дура!

– Почему дура? – красная от гнева, тихо произнесла Наталья Павловна.

– Дура потому, что пригрела на своей груди змеюку подколодную. Как хочешь, но чтобы на следующей неделе и духу её здесь не было.

– Нет, я не сделаю так. Я не могу её прогнать. Она ждёт приезда мужа.

– А где же её муж? Где он?

– Он задерживается в Польше.

– В Польше, – передразнила ее мать. – А во сколько она вчера вернулась?

– Я точно не помню. Кажется через час?

– Не позднее?

– Не-ет…

– А этот Мишка за ней ведь вчера побежал?

– К себе домой он пошёл.

– Бог с тобой, Наташка. Глупая ты… Пусть дожидается своего муженька, только уж я-то глаз с неё не спущу.

* * *

Он долго шёл по дорожке, стараясь не ускорять шаг, чтобы слишком быстро не догнать Барбару, чья пышная персиковая юбка и белоснежный зонтик бисквитным облачком бежали прямо перед ним. Дважды Барбара оглянулась и, увидев его на дороге, кротко улыбнулась, но не замедлила шаги. В стороне показалась та самая, знакомая им обоим, деревянная беседка. Барбара свернула к ней и зашла в её тенистое логово. И через пару минут он бросился бегом и влетел в беседку, когда она, сложив зонтик, и поставив свою корзинку с крышкой, расправляла аккуратно фалды персиковой юбки.

– Господи, Варенька, – прошептал он.

Он присел рядом, а после потянул её за руки и поднял со скамьи. Он с наслаждением обнял её всю и крепко прижал к себе. Ладони заскользили по бархатистому крепу. Носом он уткнулся в её душистые волосы, пахнущие чем-то свежим, тонким и едва уловимым.

– Господи, как же я тебя люблю, – шептал он, осыпая её лицо множеством страстных поцелуев.

А потом он долго и неистово целовал её в губы, ища пальцами бугорки ее волнительных грудей. Под тонким крепом он чувствовал напряжённые горошины её сосков. Он задыхался и млел от счастья, тиская её всю.

– Ты моя нежная пироженка, – шептал он. – До чего же ты вкусная.

– Какая пироженка?

– Бисквит со сливками…

– М-мм-м, я такие люблю…

– Ты моя девочка, ты моя ведьмочка.

В ответ она лишь тихо смеялась, легко прижимаясь к нему всем телом.

– Мишенька, господи, как же ты красив.

– Я? – он удивленно посмотрел на неё.

– Ты, милый. Когда мы играли сегодня в мяч, я увидела тебя на дорожке в этом новом костюме и чуть не умерла от восхищения. До чего же ты шикарен…

– Всё совсем не так. Ибо это ты, моя радость, прекраснее всех на свете. Ты – моя голубка, нежнее и милее всех. Это у тебя самая умопомрачительная фигурка. Я, когда шел по дорожке и смотрел на тебя со стороны, то представлял себя каким-нибудь Ренуаром. Знаешь такого импрессиониста?

– Знаю, конечно.

– И вот ты, в этом абрикосовом платье с белыми кружевами, с этими роскошными волосами, зонтиком и корзинкой, походила на одну из французских модниц. И эта зеленая листва, блики и много солнца. Я стану заказывать твои портреты.

– Где и когда? – хохотала она.

– Пока не знаю, но знаю, что тебя надо писать, счастье моё.

И он снова целовал её долгим поцелуем.

– Пойдем сегодня ко мне? После пяти мой приказчик должен привезти нам всяких гастрономических изысков. И я стану тебя ими кормить. Я тебе даже не дал толком поесть прошлой ночью.

– Ну и правильно, – смеялась она. – Ночью люди должны вообще-то спать.

– Нет, солнце моё, с тобой я никогда не буду спать по ночам. Ни-ког-да… Слышишь? Ты пойдешь сегодня вечером ко мне?

– Миша, я как раз хотела с тобой об этом поговорить.

– Я весь во внимании.

– Этой ночью всё обошлось. Мать Натали крепко спала. Да, и сама Натали сделала вид, что ничего не случилось. Но я вижу по её глазам, что она обо всём догадалась. Она, конечно, очень деликатна и умеет хранить секреты. Но я не знаю, как бы она отнеслась ко мне, если бы я ей напрямую призналась в адюльтере. Понимаешь, она очень уважает Казимира. Однажды он хорошо помог их семейству. И потому она чувствует себя ему обязанной.

– А разве она не твоя близкая подруга?

– Всё так… Но, пойми, женская дружба – вещь очень относительная. А уж мать-то её, меня и вовсе ненавидит.

– Да, ты уже говорила.

– Я совсем не знаю, как нам с тобою быть. Даже этой ночью я вся была в страхе.

– Чего же ты боялась?

– Я боялась не только Анны Генриховны, но и твоей жены.

– А она-то тут причём?

– Миша, ты говоришь какие-то нелепости. Как это не причём? Ты – женатый человек. Я всё время боялась, что она может приехать прямо ночью… Тогда не миновать грандиозного скандала. Она непременно бы всё сообщила Казимиру. А он меня сразу же убьёт. Причем, это далеко не фигура речи.

– Никого и ничего не бойся, пока ты со мной. Слышишь? Я никому не дам тебя в обиду. Мы всё с тобою решим.

– Как же, Миша, мы всё это сможем решить?

– Я пока не знаю. Я буду думать, относительно всего. Мне нужно время, чтобы обо всём серьезно подумать. Мы будем теперь вместе. Навсегда. Слышишь?

– Какой же ты фантазёр, Мишенька… – с грустной улыбкой отозвалась она.

– Погоди, не грусти. Я просто пока не могу сосредоточиться и принять чёткое решение. Но я его приму, поверь. Варенька, просто от твоей близости и того счастья, которое обрушилось на меня, я сегодня туго соображаю. Пойдём скорее ко мне. Я безумно хочу тебя…

– Миша… – она посмотрела на него с укоризной, а после лукаво улыбнулась.

– Скажи, Варенька, а как тебе со мною было? Скажи, милая, я нравлюсь тебе, как мужчина, – он замер от волнения.

Она покраснела и опустила глаза, а после её яркий взгляд вспыхнул, озарив ему душу:

– Миша, мне было с тобою очень хорошо, – последовал тихий ответ. – Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобою, – произнесла она уже твёрже.

– Я знал это, я чувствовал. Знал с самой первой минуты, как только впервые увидел тебя. Я всегда знал, что ты – моя вторая половинка.

– Миша, мне кажется, что мы с тобою даже похожи, – рассмеялась она. – Разве так бывает?

– Бывает, но раз на миллион. Слышишь меня? Ты меня слышишь, девочка моя родная, ведьмочка черноглазая.

Он прижимал к своей груди её маленькую голову и гладил её нежно по волосам, поминутно целуя её глаза и губы.

– Пойдем ко мне прямо сейчас, – твердил он. – А насчет Татьяны Николаевны ты не бойся. Она не посмеет приехать сюда без моей команды. Благодаря твоему брату, она сейчас ведёт себя намного более смирно, чем раньше. И потом я написал ей сегодня письмо, в котором известил её, что сильно занят. Занят ремонтом и прочими делами.

– Вот, кстати, из-за меня ты и ремонтом своим вовсе не занимаешься.

– Варя, какой мне ремонт, когда у меня земля уходит под ногами, и в голове всё время скрипка поёт.

– Мишенька, что мы с тобою наделали? Что?

– Не знаю я, милая. Знаю лишь одно, что мне без тебя теперь нет жизни.

– Ну, хорошо, Миша… Я тут немного думала с утра. Давай, сделаем так. Я всем скажу сегодня, что завтра мне надо на несколько дней съездить в Петербург. Может, к модистке, а может, ещё по каким делам. Они не знают всех наших с Казимиром дел. Я постараюсь напустить небольшого туману. Я сяду на извозчика и поеду на станцию. Борисовы вряд ли станут меня провожать. А там, на станции, я найду другого извозчика и окольными дорогами приеду к тебе. И тогда останусь у тебя на несколько дней.

– Варенька, да как же ты всё здорово придумала, – он стал целовать её тонкие пальцы. – Господи, ты невероятная умница.

– Я полагаю, что они будут рады моему отъезду. Особенно Анна Генриховна. Уж она-то с удовольствием отдохнёт от моего присутствия. Я лишь попрошу Натали присмотреть за моими ужами. Их иногда надо кормить мышами или мясом.

– Выпустила бы ты на волю всю эту честную компанию.

– Миша, ты не понимаешь. Это приказ Казимира. Змеи нам нужны для представлений.

– Казимира, ну да, – зло проговорил он, а после посмотрел на неё и смягчился: – Я не стану пока ни о чем тебя расспрашивать. Всё потом. Я просто до поры не могу ни о чем думать, кроме как о желании вновь обладать тобою, милая. Эта жажда похожа на пожар.

– Я тоже тебя хочу… Но сейчас мы расстанемся. Потерпи до завтрашнего утра. Хорошо?

– Господи, да разве у меня есть выход? Давай я приеду утром на станцию и буду ждать тебя возле неё?

– Нет, Миша, этого не стоит делать. Там много знакомых дачников. Нас не должны вместе видеть. Я буду плутать по улочкам и магазинам, а потом возьму незнакомого извозчика и приеду назад к тебе. Иди, Миша, домой. Причём, будет лучше, если по дороге ты пройдешь мимо дачи Борисовых. Изобрази полную деловитость. А про меня даже не спрашивай.

– Неужели ты сейчас уйдешь, и я не увижу тебя до завтрашнего утра?

– Да, Миша, я приеду к тебе утром. Ты пока отдохни. Хорошо?

– Я буду ждать тебя, словно пёс на цепи. Ты слышишь?

– Слышу…

Он ещё долго целовал её в губы, не в силах оторваться и уйти.

– Иди, Миша, иди.

– Я буду ждать тебя, любимая.

* * *

Как и обещал, он вернулся назад так, чтобы пройти мимо дачи Борисовых. К счастью, всё семейство в полном составе восседало на скамье и со скучающим видом смотрело на игры домашнего рыжего кота.

– Михаил Алексеевич, – удивленно спросил его Юрий Владимирович. – Вы уже встретились со своим приятелем?

– Да, встретились. Правда, он спешил. Но то, что нам обоим было нужно, мы с ним успели обговорить. Он в некотором роде член диссертационного совета. И будет среди прочих на моей защите.

В ответ Борисовы лишь с важным пониманием покачали головами. А наш герой в какой уже раз подивился магическому влиянию научных терминов на сознание обычных обывателей.

– А Барбару нашу не встретили на обратном пути? – всё же спросила его Анна Генриховна.

– Барбару? – без всякого интереса отвечал он. – Она разве тоже ходила к Сиворицам? Мы дошли с ней вместе до развилки, а дальше я поспешил по своим делам. Вы меня простите, друзья, но я вынужден откланяться. Меня ждёт ворох работы.

И быстрыми шагами он стал удаляться от усадьбы помещика Р-ского.

* * *

В оставшееся время он, не зная куда себя деть, промаялся, лёжа на диване в своем кабинете.

«Господи, наверное, завтра утром я просто умру от счастья, – думал он. – А если что-то пойдёт не так? Если у неё не получится побег, что тогда? Как тогда мы сможем вновь увидеться. Тогда… тогда… я просто пойду к Борисовым и прямо скажу им обо всём. А там – хоть скандал. Теперь мне уже всё равно».

Он вскочил с дивана и прошелся по кабинету.

«Скандал, да, похоже, что скандал обеспечен нам обоим. Что нам вообще теперь можно сделать? Ни Казимир, ни моя Татьяна – не дадут нам вот так вот запросто развод. Казимир… Этот вурдалак может принести Барбаре страдания. Она отчего-то твердит, что он, якобы, её убьёт. И очень может быть, что это вовсе не фигура речи. А Татьяна? Та тоже меня уничтожит…»

Он обхватил голову руками и взъерошил волосы.

«Так, погоди. Никто меня не убьёт, если я, для начала, просто сбегу с Барбарой за границу. Так-так… А на что нам жить? Погодите, ну у меня же есть пару открытых счетов на моё имя. До них Татьяна не доберётся. Хватит ли нам? Конечно, хватит, если слишком не шиковать. А потом я просто стану трудиться. Преподавать курс горного дела. Буду читать лекции русским студентам. Или немцам. А, может, лучше французам? Да, пожалуй, нам с ней стоит сбежать в Париж. У меня в Сорбонне работает один приятель. Может, он похлопочет о том, чтобы мне дали вести курс. Так-так. Мне стоит написать ему письмо. И обо всём степенно подумать. Но желательно было бы, сначала защитить диссертацию в России. Но у меня совсем нет времени. Пока я буду решать все свои научные и около научные задачи, польский троглодит увезёт мою милую неведомо куда. И станет делать ей таких же детей, какой он сам…»

От этих мыслей ему сделалось дурно.

«Нет, я должен вырвать её из его лап. Если она и будет в положении, то только от меня. От меня… Господи, ну как же мне всё это обустроить? Какой же я беспечный. Решил жить в полной свободе и ничегошеньки не делать. Эдакий меланхоличный прожигатель жизни. Им можно было навсегда оставаться, если бы не Варенька. Это с Татьяной я мог ни о чем не думать, а продолжал бы только жрать, пить, и к проституткам ездить. Я ли не мечтал о подобной сытой и вольготной жизни? Я ли не продался за все эти возможности? А что сейчас? Сейчас я должен стать мужчиной и добытчиком. Господи, смогу ли я? Захочет ли она остаться со мною?»

Он ещё долго расхаживал по кабинету и напряженно думал о будущем.

«А она, господи, как она прекрасна. И не одна женщина не сравнится с ней. А запах? У неё родной и близкий мне запах. Это – моя женщина. Моя… И я её никому не отдам…»

«Варенька, Варенька, страстная чародейка, колдунья… Ведьмочка милая… Господи, и с каким же жаром она отдаётся. И ест она с аппетитом, когда не на людях. Тогда, в моем доме, рядом с Казимиром и при пристальном внимании моей супруги она кушала, словно птичка. И с каким аппетитом прошлой ночью она уплетала пироги с капустой. Боже, она ест столь же сладострастно, как и отдаётся. Я буду её кормить и наблюдать за её ртом, глазами и нежным горлом».

Он даже рассмеялся от удовольствия.

Его воспоминания прервал шум за окном. Он посмотрел на часы – было половина пятого. Дрожки Гордея подкатили к крыльцу. Через несколько минут он занёс на кухню корзину, полную всяких гастрономических изысков и букет белых роз.

«Про розы-то я забыл, – с досадой подумал он. – До утра они могут завянуть. Ладно, поставлю их в воду».

– Вот, барин, – степенно говорил Гордей, вынимая из корзины шуршащие свёртки. – Всё, как вы просили. Тут сыр французский, ветчина Пармская, сервелат, сладости разные. Конфеты, пирожные. Всё, как вы велели. И три бутылки шампанского.

– Молодец. Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, Михаил Алексеевич. Но там много.

– Оставь, говорю, за работу. И за молчание. Ты меня понял?

– Ещё с утра понял.

– И скажи своей Клавдии, чтобы к утру пирогов или булок ещё напекла. Только не на нашей кухне.

– Всенепременно. Дома напечёт, а я принесу их рано утром.

– Принесешь и поставишь на заднем крыльце. Сам в дом не входи без моего разрешения. И Клавдию не пускай. И вообще, чтобы по двору никто более не шастал.

– Но я там девок пригласил ещё белье гладить и постирать кое-что.

– Отмени все распоряжения. Чтобы пока и нос никто сюда не совал. Понял?

– Я, барин, с детства понятливый.

– Вот и хорошо. Исполнишь всё как надо, я ещё тебе денег дам.

– Благодарствую…

– Опусти все закуски и шампанское пока в погреб. Я сам потом достану.

* * *

Гладышев слонялся по пустому дому и думал о том, что в эти часы делает его ненаглядная Барбара.

«Только бы она не передумала. Только бы не обманула меня. Я от любви этой сделался совсем бестолковым. Ослеп, словно крот. И не вижу вокруг ничего. И в то же время весь мир – и сад, и лес, и луг, и река, и озёра, и Сиворицы – всё это наполнилось каким-то особым светом. Кажется, что из скучного, сырого, безрадостного и серого мира холодного Петербурга я окунулся в эдакий звенящий мир импрессионизма, что ли? Только там всё состоит из бликов, света, валёров… Да, мы будем с ней жить во Франции и гулять по Булонскому лесу. И я найму художника, чтобы он изобразил её в трепете листвы. И чтобы было много солнца. Господи, как же хорошо-то. И причина тому одна – моя любовь…»

От нечего делать, он поднялся на второй этаж, в спальню родителей. Здесь тоже были отмыты полы и вытерта пыль. Но белье не было застелено – старые полосатые матрасы оставались накрытыми большими простынями. Он рассеянно посмотрел на собственное отражение в старом седом трюмо.

«Она сказала, что я красив. Может, так оно и есть? – он поднял подбородок и состроил перед зеркалом смешную гримасу. – Надо будет докупить ещё пару рубашек и летний костюм от Пуаре…»

Потом он открыл шкаф. На полках лежали старые вещи. Видимо, родителям они не нужны, подумал он. Раз они всё это бросили. Он увидел несколько старомодных материнских блузок, стопку расшитых полотенец. И тут, среди кучи старых вещей, вдруг мелькнул край картонной коробки. Он потянул его. В руки свалилась увесистая упаковка. Он поднес её к окну. Судя по надписи и картинкам, это было что-то дамское. Похоже, какое-то бельё. Совершенно новое, нераспечатанное белье. Но, что это? И отчего мама не забрала его с собой? Может, ей кто-нибудь подарил его из подруг, а ей оно не понравилось? Бог его знает, отчего оно оказалось здесь? Может, она просто его забыла или оставила на случай приезда?

Как бы то ни было, но он распечатал коробку и ахнул от восхищения. Это был тонкий кружевной пеньюар – прозрачный и невероятно роскошный.

«А если я украду его у мамы и подарю Барбаре? Может, он маме вовсе и не нужен, ведь она сейчас с отцом за границей. Похоже, что это точно размер Барбары. Он ей очень будет к лицу. Светлый шёлк и кружева на её смуглом теле…»

Он закрыл глаза и представил себе, как тёмные соски его колдуньи будут просвечивать сквозь паутинку тонкого ажура, и как сквозь прозрачную ткань будет виден её пушистый тёмный лобок.

Она жуткая модница, рассуждал он. Но это бельё очень красивое и дорогое. Я полагаю, что оно придётся ей по вкусу. Почему нет? Бельё марки Chantelle (Шантель) считается очень дорогим.

Он захватил шуршащий свёрток и отнёс его вниз, в ту спальню, где они провели прошедшую ночь.

Вечер прошёл в томительном ожидании предстоящего утра. Ночью он спал плохо. При мыслях об её обнаженном теле, его фантазия разыгралась так, что он сел на кровати и стал смотреть на месяц за окном, прислушиваясь к трелям соловья. Соловей пел не под окнами, а где-то очень далеко. Но он отчетливо слышал его. И по щекам струились слёзы.

Как только первые лучи солнца позолотили край портьеры, он вскочил на ноги и побежал принимать ванну. Потом он побрился, причесался и, опрыскав себя любимым одеколоном, надел летнюю пару и светлую сорочку.

Есть совсем не хотелось. Он едва заставил себя выпить чашку кофе и закусить ее печеньем.

«Ничего, – думал он. – Если всё получится, то мы с ней вместе позавтракаем».

А потом было долгое и мучительное ожидание, доводящее его до полуобморочного состояния и сильной боли в висках. Он не просто ждал, он маялся, не находя себе места от тревоги и тоски. И вот, когда он уже почти отчаялся, смотря на пустынный двор и край дороги, то увидел знакомый глазу силуэт. Она шла по направлению к его дому быстрой походкой, поминутно оглядываясь по сторонам. В её руках покоился небольшой саквояж.

Он выскочил на крыльцо и с радостной улыбкой, презрев все условности, бросился к ней навстречу. Пусть все видят, думал он. Чёрт с ними. Нет ничего важнее сейчас, чем она. Он приблизился к ней и, обняв, прижал к себе так сильно, что она чуть не задохнулась в его горячих руках.

– Ты? Это всё-таки ты?

– Я, Мишенька, а кто же? – смеялась она.

– Ты всё-таки пришла… Господи, – он целовал её в лоб, глаза, губы.

– Миша, Миша, ты сошёл с ума. Нас могут увидеть.

– Я всех отослал по домам. Здесь никого нет. А даже, если и увидят, то мне плевать. Я люблю тебя безумно.

Они поднялись по ступеням террасы и скрылись за дверями дома.

– Проходи, милая. А сейчас запру все двери и замки. Нас никто теперь не потревожит. Слышишь?

– Слышу, Миша, – отвечала она, глядя на него бессмысленным и радостным взглядом, снимая на ходу тёмно-зеленую шляпку, которая по тону подходила к ее дорожному платью.

– Представляешь, я всё утро сидел и ждал тебя. Сидел и ждал, глядя вот в это, чёртово окно. Я думал, а вдруг ты не приедешь. А вдруг что-то не получится.

– Нет, Миша, – улыбалась она. – У нас всё получилось. Я вчера объявила Борисовым, что мне с утра надо ехать в Петербург.

– Они расстроились? – посмеиваясь, спросил он.

– Если кто-то и расстроился, то это лишь мои ужи, да ещё Натали, самую чуточку. Да, думаю, что и она сильно не опечалилась. Скоро возвращаются её дети, и ей будет явно не до меня. А уж как была рада старая карга… Она тут же поинтересовалась, когда же я вернусь назад?

– А ты что?

– Я ответила туманно, что мол, сама не знаю.

– Правильно, мы будем здесь жить с тобою всё лето…

– Миша, ты забываешь о Казимире.

– Чёрт, я действительно всякий раз забываю о нём и о своей жене.

Она села и опустила в печали руки.

– Я и вправду пока не знаю, когда он вернется из Польши…

– Лучше бы он остался там навсегда.

– Миша, ты многое обо мне не знаешь. Пойми, не всё так просто. И Казимир, он ведь когда-то спас меня.

– Я нечто подобное себе и воображал, потому что не мог себе представить, чтобы ты по доброй воле вышла бы за него замуж.

– Перестань… Я прошу тебя, давай не будем о нём сейчас говорить. Я мечтаю лишь о том, чтобы он вернулся не вдруг, а прислал бы сначала телеграмму.

В комнате повисла небольшая пауза, прерываемая тиканьем старинных ходиков на стене.

– Девочка, моя, – он сел на пол и обнял её за колени. – Не кручинься. Мы что-нибудь решим. Я уже стал думать на эту тему. Понимаешь, для меня теперь ничто не имеет в жизни смысла, если в ней не будет тебя. Я сделаю всё, чтобы мы преодолели с тобой все преграды и стали мужем и женой.

– О-хо-хо, Миша, возможно ли подобное?

– Всё в наших руках. Я люблю тебя.

Она улыбнулась и погладила его волосы тонкими пальцами. Он перехватил её ладошку, облаченную в кружевную летнюю перчатку, и прижал к своим губам.

– А ты, Варенька, скажи, ты меня любишь?

– Люблю, Миша, – прошептала она.

Он встал на ноги и, приподняв её со стула, сгреб в охапку и стал целовать долгим и нежным поцелуем.

– Ты, наверное, голодная? – спросил он, оторвавшись на минуту.

– Ужасно голодная, – смеясь, призналась она.

– Пойдём, я там приготовил тебе всяких вкусностей. Сейчас всё достану с холода.

Он потащил ее в столовую. И через четверть часа он откупоривал бутылку запотевшего шампанского. Пробка улетела в потолок, а бокалы наполнились ароматной пеной.

– Кушай всё это, милая. Я поставил самовар. Сейчас ещё будем пить чай. Но сначала шампанское. За нашу с тобой любовь.

– Миша, а эти розы? – она показала глазами на вазу с цветами.

– Да, господи, как же я забыл. Я ведь их купил для тебя. Ещё вчера. Но, похоже, они еще очень свежие. Не обманул цветочник.

Она соскочила со стула и, подбежав к букету, сунула в него свой прекрасный носик.

– Миша, как они пахнут… Как только мы зашли в столовую, я сразу почувствовала их аромат. Розы… Как давно мне не дарили роз. Я всё к ромашкам и василькам привыкла.

– Варенька, я буду часто дарить тебе цветы…

– Миша, ты меня балуешь…

– Милая, твоя красота стоит миллионов самых прекрасных цветов. И знаешь, если честно, то я мог бы и не дарить тебе эти розы.

– Почему?

– Потому, что ты сама пахнешь именно белыми розами. Я понял это сразу, как только впервые увидел тебя.

– Спасибо, Мишенька.

– Давай всё-таки выпьем.

После нескольких глотков шампанского, он пододвинул к ней паштет, икру, окорок и прочие деликатесы, которые привёз накануне Гордей.

– Слушай, – спохватился он. – Ты сиди, а я схожу к запасному входу. Очень может быть, там ждёт нас ещё одна корзина с провизией. Там Клавдия, моя кухарка, должна была напечь нам пирогов.

Он пошёл к черному входу и, открыв дверь, действительно обнаружил на пороге большую корзину, прикрытую чистым полотенцем. В ней лежали ещё теплые пряженцы с луком и яйцом, бутылка свежего молока, горшочек со сливками и десяток отварных яиц.

– Смотри же, какое богатство нам принёс Гордей. Хороший у меня приказчик. А главное – понятливый.

– Угу, – соглашалась она, жуя бутерброд с ветчиной.

– Миша, а что в том свёртке?

– Там сладости. Эклеры, конфеты и пастила.

– Дай же мне скорее эклер.

– Держи, сладкоежка.

Пока она остреньким языком слизывала взбитые с сахаром сливки, он с нескрываемым обожанием смотрел в её сторону.

– Как же красиво ты ешь. Варенька, у тебя такой страстный рот… Иди сюда, – он вытер ей губы большим пальцем руки стал страстно целовать её.

В ответ она простонала.

– Потом доешь. Иди, я хочу тебя раздеть. Всю… До нага. Ты ведь божественна.

– Угу, – быстро согласилась она и проследовала в спальню, по дороге пытаясь расстегнуть крючки у платья.

Он спешно помогал ей, вешая её вещи на специально подготовленный стул.

– Я буду складывать всё аккуратно, чтобы ты не ворчала потом, что я измял тебе все платья.

– Миша, я взяла с собой мало одежды. Все чемоданы с вещами остались у Борисовых. В моем саквояже лишь одно домашнее платье и немного белья.

– Тебе и не нужна здесь одежда. Ты будешь ходить по дому обнаженная.

– Ну, Миша… Я так не смогу. И не привыкла.

– Привыкнешь, здесь очень тепло.

– Нет, это ты привыкнешь к моему голому виду, и он перестанет тебя возбуждать.

– Перестанет возбуждать? Глупая, да ОН у меня не опадает ровно с тех пор, как я тебя увидел.

– Бедный…

– Я тебе сейчас покажу, какой он бедный. Иди сюда, – он потянул её за руку и опустил на мягкое изголовье подушек. – Сил нет больше этому «бедному» торчать между ног, словно оглобля. Слушай, Барбара, признавайся, ведь ты точно ведьма, и околдовала меня своими чёрными очами. Какие крови в тебе намешаны? Ты цыганка, еврейка или крымская татарка?

– Миша, я русская, – хохотала она.

– Молчи лучше, – он страстно целовал её в губы, стискивая большие груди.

Не просто целовал, а почти кусал от жадности и жажды, так, что она невольно вскрикивала от боли.

– Господи, какая ты там горячая и мокрая, – шептал он. – Раздвигай же шире свои ножки. Сейчас ты увидишь, какой он «бедный». Или снова будешь петь про «не хочу».

– Я навсегда забуду этот романс, – отрывисто шептала она.

– Конечно, забудешь. Ты вообще всё на свете забудешь, кроме меня. Слышишь?

– Слышу…

– А теперь повернись, пожалуйста, попкой, как вчера, и прогнись. Так… Сильнее… Ближе… Покрути попой. Ещё… Господи, святые угодники… Да, не крути ты ей так-то… Я же сейчас взорвусь.

* * *

Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

Татьяна Николаевна Гладышева, не смотря на жаркую июньскую погоду, сидела в душной спальне рядом со своей верной Серафимой и раскладывала от безделья пасьянс.

– Серафима, пойди на кухню. Вели, чтобы чаю нам нагрели с печеньем.

– Так недавно же, вроде, пили…

– Иди, я ещё хочу. Что от скуки делать, когда Миши нет? Только есть и остается.

В прихожей раздался звонок.

– Вели Груне, чтобы открыла и мне доложила. Если кто из знакомых, скажите, что я не принимаю.

– Хорошо, Танечка.

Через минуту Серафима с радостным лицом распахнула двери.

– Татьяна, это почтальон. Он письмо принёс!

– Ой, господи, – Татьяна даже вскочила на ноги. – Это же, наверное, от Миши.

– Наверное.

– Дай сюда!

Она пробежала глазами дважды по письму и с глупой, счастливой улыбкой плюхнулась в кресло.

– Что он пишет то?

– Что? Да, я и не поняла. Прочти сама, а то у меня сердце из груди прыгает.

– Господи, – перекрестилась Серафима. – Совсем ты, касатка, от любви своей всякий ум потеряла.

– Потеряла… – она закрыла руками лицо и затряслась от сильного плача…

– Ну, будет, будет тебе… Чего теперь-то плакать, если всё чин по чину – самолично письмо прислал. А то ты хотела за ним ехать. А он бы тебя отругал, ибо негоже мужу всюду мешать. Не любят мужчины, когда за ними следят и не доверяют.

– Ладно, хватит меня учить. Ещё ты тут нашлась… учительница. Люблю, как умею… – вытирая слезы, говорила она. – Не умею я вполсилы что-то делать. Уж такую меня на этот свет народили. Прочти, что он там пишет.

– Пишет, что занят работой. Говорит, мол, не скучай. Целует. Дорогой и милой тебя нарекает.

– Правда, что ли? – Татьянины плечи вновь затряслись от плача.

– Правда… Сама читай.

Через час, когда высохли слёзы, и письмо на десяток раз было перечитано обеими женщинами вслух и с большим выражением, Татьяна Николаевна сказала:

– А все-таки, ставь-ка теперь чай. Теперь я точно проголодалась. Пусть щей нам нагреют, курицу дадут, пирогов и жульена с грибами.

* * *

На следующее утро, а вернее, это был почти полдень, в дом к Татьяне Гладышевой наведался её отец. В виду своей большой занятости на фабриках и мануфактуре, он был нечастым гостем на Прядильной улице. Это был высокий и полный мужчина с тёмными волосами и седыми бакенбардами. Тяжелой походкой он зашёл в гостиную к Татьяне Николаевне, когда та вновь раскладывала карты.

– Здравствуй, дочка, – он обнял её за полные плечи и трижды поцеловал.

– Папа? – удивленно произнесла она. – А что ты без предупреждения? Я тебя не ждала.

– Чего это в свой собственный дом я должен приходит с предупреждением? Чай ведь не чужой я тебе?

– Что ты, папа… Просто я бы велела сготовить что повкуснее. Гуся, например.

– Я сыт и не за обедами сюда пришёл. Просто повидать тебя хотел.

– Вот она я… Смотри.

– А ты чего дома-то сидишь, вся бледная, в халате. На улице жара. Открой окна, да иди на прогулку. Разве гоже такой бледной ходить? Молодому мужу-то ты румяная, чай, более по вкусу будешь.

– Папа, ну, что ты вечно его молодым называешь? Будто я сама старая? Да он и сам-то давно не юноша.

– Знаю… Это я так, по привычке.

– Обидная какая-то привычка у тебя, батюшка.

– Ну, уж как умею, так и говорю. Ты знаешь, что человек я – прямой.

– Знаю, – обиженно засопела Татьяна.

– Дочка, а где твой супруг?

– Так он вот уж почти неделю в Гатчине живет.

– А что он там делает?

– Сказал, что ремонт там надо делать капитальный. Чтобы имение его фамильное полностью отремонтировать. Хочет, чтобы мы туда с ним, как на дачу, потом ездили. Он же там всё детство провел.

– Да, я помню. Отец его всё время звал меня туда погостить. Ремонт, говоришь?

– Да, капитальный.

– Что ж, дело хорошее. Молодец твой муж. О тебе заботится.

– Любит он меня, – смущенно отвечала она.

– А как такую бабёночку, славную, и не любить? Ты же у меня красавица. Вся вон в теле. Только на улицу пойди, развейся.

– Пойду к вечеру, как жара чуть спадёт.

– Значит, ты говоришь, что ремонтом занят?

– Да, но ещё у него там какие-то дела по диссертации.

– Это в Гатчине-то? А там-то откуда?

– Он сказал, что там у него живёт какой-то приятель. Он, то ли его научный руководитель, то ли член диссертационного совета, – без запинки выговорила она и с гордостью посмотрела на отца.

– Во-он оно что. Ну, ладно тогда. А ты с ним не поехала?

– Так он сам не велел, – с обидой произнесла она. – Говорит, зачем тебе известью мазаться и краской дышать?

– Ну, тоже верно.

Он прошёлся по комнате, заглядывая в большие окна.

– Что-то не так? Ты, папа, мне что-то не договариваешь?

– Да, пустяки. Я вот сейчас думаю, что может и не стоит договаривать, что изначально хотел.

– Нет уж, ты говори, пожалуйста, – с тревожным выражением лица она присела на стул.

– Да, тут история в общем пустяковая. Когда я был на купеческой коллегии, ко мне подошёл один мужичок. Так с виду плешивый и невзрачный. На фискала какого-то мелкого похож. Морда, вроде, крысиная.

– И что он?

– Завёл со мной какой-то пустяшный разговор: то, да сё… Ваше благородие, господин Решетов, рад вас видеть. Я ему и отвечать-то не хотел. Едва виделись мы с ним пару раз до этого. И то помню, что где-то он мелькал, а кто таков – не знаю. Да и зачем мне оно? И вот он меня спрашивает про зятя. Мол, знаю, ли я, где мой зять находится и чем занимается?

– Я ему: а ваше, мол, какое дело?

– А он мне: вы не шумите, Николай Митрофанович, а лучше выслушайте меня. Так как я лицо не частное, а скорее по службе с вами разговариваю.

– Господи, да кто ж он таков? – испуганно произнесла Татьяна.

– Как я позднее выяснил, похоже, этот крючкотвор работает на «Тайную полицию» или «Особый отдел». Видно, что сошка он мелкая. Так – поди подай. А вот, видимо, поручил ему кто-то из высшего начальства выйти на меня и провести эдакую беседу.

– Так о чём же, папа?!

– А рассказал он мне, что, дескать, наш Мишка, мол, по глупости, ввязался в какую-то секту что ли, или политический кружок социалистов… Я и сам толком не понял, куда он угодил. Ибо, плешивый говорил обо всём эдак туманно. То секта, которая занимается каким-то спиритизмом, то называл её тайной организацией эсеров или польских националистов. Что под прикрытием «столоверчения» там подпольщики орудуют. В общем, он говорил всё путано и намёками.

После его слов Татьяна Николаевна покраснела, словно рак и насупилась.

– Чего ты, дочка? Или знаешь что? Так говори.

– Так, что мне говорить? Дело прошлое. В начале марта было дело…

– Что было-то?

– Ну, того-с. Спиритический сеанс.

– Вот ещё новости! А зачем?!

– Так просто от скуки, захотелось.

– Чья это идея? Мишкина? Я его сукина сына…

– Нет, Миша тут не причём.

– А кто? Ты что ли? Татьяна, да как же тебе не совестно? Ты же православная, в церковь ходишь. Какого же лешего ты ввязалась во всё это мракобесие?

– По ошибке, батюшка. Сама виновата. А Миша, кстати, против этого был.

– Ну, хоть тут у него ума-то хватило… А нынче что? Не балуетесь вы этим?

– Да, нет же, уж давно…

– И то, слава богу. Только видишь ли, какая закавыка. Плешивый-то что мне сказал? Что, дескать, Мишка всю весну по Петербургу со спиритами шатался. И что на всех их сеансах был. Да, так и сказал. Что, мол, повлияйте на него, иначе, мол, добалуется ваш зять до цугундера. И что не хватало ещё, чтобы он с политическими спутался. Что, мол, каторга тогда ему чуть ли не светит. Ну, тут он, конечно, хватил. Врёт, поди, крыса подлая. Они ведь такие, эти господа. Однако решил всё-таки сходить к вам и всё рассказать. Думал, что застану его дома. А ты говоришь, что он в Гатчину уехал.

Он посмотрел на дочь. Та стояла чуть живая с побледневшим лицом, готовая вот-вот рухнуть в обморок.

– Господи, да откройте вы окна! – крикнул Решетов. – Духота такая, что только в обмороки и падать.

Горничная и Серафима бросились открывать настежь все окна. А Серафима поднесла к носу Татьяны английскую соль.

– Ну-ну, дочка, ты что это?! Знал бы, так лучше не говорил ничего. Ты чего такая нервная? Не в положении случайно?

– Да, не в положении я, папа! – со слезами и горечью произнесла она, отмахнувшись от рук Серафимы. – Подите все вон отсюда.

Серафима и горничные тут же удалились.

– А он точно в Гатчине сейчас? – начал издалека отец.

– Точно, вон и письмо с Гатчинским штемпелем прислал, – кивнула она.

– Что пишет в письме?

– Что скучает.

– Вон оно как. Значит, всё хорошо меж вами. А плешивый всё врет. Как увижу, порву его. И знаешь, как Миша приедет, ты скажи ему, чтобы он ко мне зашёл. Я поговорю с ним о том, чтобы он в политику не лез. А про спиритические сеансы он, скорее всего, наврал.

– Да, наверное, – с бесстрастным и задумчивым лицом отвечала Татьяна. – Та пара спиритов, что были у нас в начале марта, давно уже за границу уехали. А других он вовсе не знает.

– Вот и думаю, что понабрал плешивый сплетен и ко мне полез. А может, через него ко мне враги подбираются.

– Может… Ведь Миша всю весну из библиотеки не выходил. Он и дома работал и в университет ездил. Весь кабинет в книгах и научных журналах.

– Вот же окаянный жулик. Найду его и всю душу из крысёныша того вытрясу. Нашёл на кого поклёпы наводить. Ладно, дочка, пойду я тогда. А как Миша вернётся, скажи ему, чтобы ко мне заехал. Я все же потолкую с ним, чтобы остерегался всяких плешивых. А ты, дочка, не грусти. И дурь всякую из головы выкини. Да и карты свои тоже выкини. Сходи-ка на улицу. Уже жара спала. Погуляй.

Он расцеловал Татьяну и грузной походкой удалился.

* * *

– Слышала, что отец рассказал?

Серафима молчала.

– Вот только не ври, что ничего не слышала. У батюшки моего голос, что у нашего священника.

– Слышала кое-что, – вздохнула Серафима.

– Говорит: иди, погуляй, а карты выброси.

Серафима в ответ лишь пожала плечами.

– Как же выброшу я их. Не дождетесь. В голове, Серафима, одна кутерьма. Одни вопросы, без ответов. Надо всё-таки ехать в Гатчину. Посмотреть на него, чем он там занят. И ничего не понимаю, на какие такие сеансы он мог всю весну ходить? Змеюка Соболевская со своим Казимиром давно за границей быть должна. Так?

– Так.

– Не мог же он всей этой чепухой так увлечься, чтобы ходить на эти «столоверчения» в одиночку. Зачем ему это? Он ведь, напротив, мошенниками их считал. Хотел вывести на чистую воду. Тогда что?

– А то, что врёт, видимо, тот плешивый.

– Конечно, врёт. А только на душе-то как-то неспокойно. Надо ехать в Гатчину. Слушай, а погадай-ка ты мне снова на картах.

Серафима с важным видом присела к круглому полированному столу и достала из кармана колоду Ленорман.

– Отчего не погадать? Разложу-ка я старинный цыганский крест. Он всегда правду говорит.

Она сосредоточенно перетасовала колоду и стала раскладывать карты в хитроумной фигуре, напоминающей крест. И в самой середине креста выпала карта, от которой обе подруги вздрогнули и со страхом уставились друг на друга.

– Надо же, – прошептала Серафима. – Опять змея. Семерка, дама треф.

– Вот и не верь потом картам, – с побледневшим лицом Татьяна со страхом смотрела в середину креста, в котором ей мерещилась огромная живая змея.

Она вскочила на ноги и прошла по комнате.

– Серафима, надо же что-то делать?

– Надо…

– Я сейчас оденусь и поеду на Витебский вокзал. Может, еще успею уехать в Гатчину.

– Ох, не знаю, – Серафима удрученно качала головой. – Нельзя тебе, матушка, туда ехать.

– Это отчего?

– Сама знаешь, каков характер у твоего муженька. Начнет ругать тебя, злиться. Не дай бог, прогонит. А уж если виноват, так совсем горя потом не оберешься.

– Да, это так. А что же теперь делать?

– Тут надо деликатно как-то, хитростью.

– Какой хитростью? У меня от тревоги аж сердце из груди выпрыгивает.

– Я знаю о твоём горячем нраве. Знаю, что от гнева можешь много дров наломать. Тут надо потихонечку как-то всё разузнать.

– Да, как же потихонечку? Не сыщика же нанимать?

– Зачем сыщика? Я сама твоим сыщиком буду. Ты давай мне его адрес гатчинский, а я оденусь как монашка, платок на самые глаза натяну и тихонечко прокрадусь к Гладышевскому имению. Да всё выведаю.

– А может, и правда, Серафимушка, – Татьяна взволнованно присела на стул. – Откуда монашескую одежду возьмешь?

– Хм, откуда… Есть у меня в чемодане новый черный апостольник и ряса.

– Ты что это, матушка, в монастыре жила?

– Было дело. Правда, недолго.

– Надо же…

– Я так оденусь, что меня никто не узнает.

– Там же Никольская церковь стоит.

– Вот и хорошо. Я сначала в неё схожу, помолюсь за нас с тобою, а потом разыщу имение твоего мужа. И всё, что можно, разузнаю.

– А если он тебя увидит?

– По глазам не узнает. Он меня и не помнит, если честно. Зачем ему какая-то ворожея?

– Ну, да…

* * *

Наутро следующего дня Серафима, переодетая в монашескую рясу, уже ехала на поезде до Гатчины. Прибыв туда, она, как и обещала Татьяне, сначала разыскала Никольскую церковь. На утреннюю службу она, конечно, опоздала, но поставила свечи и долго простояла возле иконы Богоматери, горячо и трепетно молясь за себя и свою горемычную подругу. А после она, как и полается монашкам, степенно вышла из церкви и направилась в сторону посёлка. По дороге ей встретилась какая-то сельская баба, которая и указала дорогу до имения Гладышевых. Подойдя довольно близко к ограде старинного барского дома, Серафима увидела, что калитка заперта изнутри. За зарослями густых зеленеющих деревьев дом почти не просматривался снаружи. Тогда ей пришлось обойти усадьбу вокруг. С заднего двора она увидала небольшой флигелёк, двери которого были приоткрыты. Серафима робко зашла на порог флигеля и спросила, есть ли тут кто живой. К ней вышел высокий, хмурого вида старик.

– Доброго здоровьица, хозяин, – нараспев произнесла богомолка.

– Спасибо, матушка, и тебе не хворать.

– Можно, я присяду и несколько минуток отдохну у тебя, хозяин? А то я устала с дороги. Ноги совсем гудят.

– Конечно, садись, матушка. Далеко ли путь свой держишь?

– Из самого Пскова иду.

– Ух ты, далече.

– Два месяца уже хожу по монастырям и церквям.

– Ты, чай, голодная?

– Есть немного.

– Обожди, я тебе сейчас пирогов соберу в котомку.

– Спасибо, батюшка, Христос с тобою. За щедрость твою буду молиться за тебя. Как зовут-то тебя?

– Гордеем. Ты обожди, матушка, я сбегаю домой за пирогами. Там жена моя напекла для хозяина и его женщины. Но и дома наверняка что-то осталось. Посидишь тут? Я сбегаю к себе домой. Я недалеко живу.

– Посижу, конечно.

– Жди меня. Я мигом.

И Гордей умчался в деревню.

Серафима со страдальческим выражением лица прилегла на длинную скамью. Но как только Гордей скрылся за воротами дома, она тут же осторожно вышла из флигеля и короткими перебежками, прячась за кустами, побежала к барскому дому. Окна первого этажа находились очень высоко, и она сообразила, что никак не допрыгнет до них, чтобы посмотреть на то, что делается внутри дома. А двери, ведущие на крыльцо, были плотно закрыты.

– Что же делать? – шептала она, озираясь по сторонам.

И, о чудо, возле одной из яблонь она увидала высокую стремянку.

Если бы кто-нибудь смог со стороны видеть то, что происходило во дворе Гладышевского поместья, то их бы немало удивила следующая картина – бабка-богомолка, которая ещё часом ранее еле плелась по дороге, опираясь на сучковатую палку, вдруг с лёгкостью молодой козы схватила стремянку и, приставив её возле окна, резво забралась по ступеням.

Окны были плотно занавешены портьерами. Но меж ними оставался небольшой просвет, сквозь который отлично просматривалась вся комната. Это оказалась спальня. Она увидела широкую кровать, шкаф и несколько стульев с небрежно накинутыми вещами. В первый момент ей показалось, что комната была пуста. И вдруг её взгляд упал на изголовье кровати. Сквозь радужные разводы и солнечные блики на стекле, ей всё-таки удалось разглядеть, что на кровати кто-то спит. Она увидела контуры человеческих тел. Их было двое – мужчина и черноволосая женщина. Да, это была женщина с очень длинными чёрными волосами. Серафима стала пристальнее вглядываться в её спящее лицо. Женщина немного пошевелилась, а Серафима в страхе отпрянула от окна. Спустя несколько минут она вновь осторожно посмотрела в проем между портьерами. И увидела, что женщина стояла уже возле кровати и о чём-то оживленно рассказывала мужчине. Новообращенная богомолка успела разглядеть, как мужчина потянул женщину за руку и посадил рядом с собою на кровать. А дальше началось такое, о чём Серафима предпочла бы забыть. Мужчина сорвал с женщины тонкую ночную рубашку и, ухватив её на руки, принялся кружить по комнате. И женщина на его руках оказалась ныне полностью обнаженной. Да и сам мужчина тоже был голым.

– Святые угодники, – перекрестилась наша богомолка. – Грех-то какой. Любодеи, срамники. И божьего наказания на них нет. Прямо среди бела дня греху предаются.

Глаза Серафимы буквально впились в лица таинственных обитателей спальни. Да и тайны-то теперь никакой не осталось. Не было никаких сомнений. В образе мужчины она узнала никого иного, как Михаила Алексеевича Гладышева, неверного супруга своей несчастной хозяйки. И этот подлый изменщик держал в своих крепких руках ту самую распрекрасную черноволосую ведьму, имя которой было Барбара Александровна Соболевская.

Сомнений не оставалось. Это были именно они. И о том, что ныне увидела Серафима Юрьевна Нечаева, она готова была рассказать хоть на исповеди.

Молясь и одновременно чертыхаясь, она быстро слезла со стремянки и уволокла её туда, где она до этого и стояла. А сама, подобрав длинную рясу, пустилась бегом во флигель. И на силу успела – за минуту до прихода приказчика. Когда Гордей вошёл в свой домик, богомолка отчего-то тяжко дышала, выпучив глаза на взопревшем лице.

– Что это с тобой, матушка? Дышишь так, будто кто гнался за тобой? – озабоченно спросил Гордей. – Ты никак захворала?

– Нет, ничего, это у меня бывает. Приступы грудной жабы. Скоро пройдёт.

– Как же это ты, хворая, да в такой дальний пусть отправилась?

– Вера в Господа делает мои ноги сильными, а хвори слабыми, – проговорила она и перекрестилась.

– Да, это так. На, вот, матушка, возьми себе на дорогу пирогов, да каральку колбасы. Я у господ своих взял. На доброе дело взял, так что не грех.

– Благодарствую, добрый человек, – Серафима поклонилась. – А ты давно тут служишь?

– Да, почитай, всю жизнь. И отец мой тоже. Только раньше здесь другие господа жили, но они нонче за границей. А тут вот сынок их приехал. Ремонт хотел затевать.

– С супругой приехал? – стараясь быть равнодушной, спросила монашка.

– Да… – старик замялся. – Один он живет.

– Не женат?

– Женат. Да, супруга его в городе. А он здесь вот гостит, – приказчик покраснел.

– Погода-то славная, а чего он дома сидит?

– А кто ж его знает. Может, работает.

– О-хо-хо, – богомолка поднялась с лавки. – Пойду я, батюшка. До следующего храма. Нечего мне тут рассиживаться.

– Ну, иди, матушка, господь с тобой.

– Я запомнила, как тебя зовут, добрый человек. Как буду в новом храме, так и помолюсь за тебя и твое здоровье.

– Спасибо, матушка.

* * *

Через час Серафима уже ехала на поезде и, обдумывая предстоящий разговор с Татьяной, отвернувшись к окну, уплетала пирог с капустой и каральку колбасы.

* * *

Санкт-Петербург, Гатчина, июнь 1907 г.

– Ну, иди ко мне, – снова и снова повторял он, любуясь на обнаженную Барбару. – У тебя такая потрясающая фигура…

– А что ты обо мне подумал, когда впервые увидел меня в своём доме?

– Что? – он хохотал. – А разве я вообще мог о чём-то думать? Как только я увидел тебя, так сразу растерял последние мысли. Ровно с тех пор, как вы, мадам, остановились у нас на лестнице. И я увидел вашу спинку, попку, волосы и всё прочее. А потом… Потом я и вовсе сошёл с ума. И этот спиритизм. Кстати, у меня к тебе ещё будет куча вопросов.

– О чём это? – хмурилась она.

– О многом. Я жажду разоблачений ваших фокусов.

– Хм… А больше ты ничего не хочешь? Никаких фокусов там не было.

– Ну, хорошо. Я не стану пока тебя мучить, – примирительно отвечал он. – Возможно, что позже ты сама пожелаешь рассказать мне о многом.

Он пристально посмотрел ей в глаза, она же лукаво отвела взгляд. Его рука ухватила её за остренький подбородок. Он наклонился и стал нежно целовать её в губы, а вторая рука скользнула к её обнаженной груди. Пальцы принялись теребить упругие соски, а колено протиснулось меж ног.

– Не сжимай их…

– Что?

– Раздвинь колени…

– Она мотала головой.

– Раздвинь, я сказал. Ложись… Закинь ноги мне на плечи. Так… Сейчас я буду долгим…

* * *

Через час, почти обессиленная, она лежала поперек кровати с влажным от пота лицом. Мокрые пряди длинных волос прилипли к груди и разгоряченному, порозовевшему животу.

– Миша, у меня уже всё болит… там… Не трогай меня сегодня.

– Даже не мечтай, – отвечал он, пуская в потолок клубы сигарного дыма.

Она встала с кровати и, пошатываясь, дошла до окна, за которым уже давно занимались лёгкие сумерки.

– Ты даже одеться мне не даешь.

– Правильно, ты всё время должна быть обнаженной.

– Если бы я знала о том, какой ты маньяк, я бы ни за что не согласилась остаться с тобой наедине. Кстати, тебе не кажется, что Борисовы могут заподозрить что-то неладное от того, что вместе с моим отъездом в Петербург куда-то исчез и ты?

– Да, пусть думают, что угодно. Бог с ними. Потом скажу, что был слишком занят ремонтными работами, потому и не заходил к ним в гости.

– Уж, Анна Генриховна, я полагаю, вряд ли тебе поверит. Когда нибудь ты будешь изобличен в том, что не сделал ровным счетом ничего по ремонту этого дома, – хихикала она.

– Вашей Генриховне надобно работать в полиции, – рассмеялся он. – Варенька, чёрт с ними со всеми. Я не хочу даже ни о ком думать, понимаешь?!

– Понимаю…

– Нет, ты не понимаешь… Я никогда не был так счастлив, как сейчас. Ей богу, так и хочется крикнуть кому-то на небесах: «Остановите это мгновение! Нет ничего прекраснее, чем оно…» Любимая, иди ко мне.

Он потянул её за руку и крепко обнял.

– Голенькой надоело быть? А я ведь вспомнил о том, что у меня есть для тебя маленький презент.

– Да? Какой же?

– Сейчас принесу.

Через пару мгновений он вернулся с небольшим шуршащим свертком.

– Открой и примерь, пожалуйста. Это пеньюар.

– Chantelle (Шантель)?

– Да…

– Откуда такая роскошь?

– В лесу под ёлочкой нашёл. Примерь.

Она раскрыла шуршащий сверток, и в её ладонях оказалось тонкое кружево французского белья. Мелькнули длинные руки, и через несколько мгновений Барбара облачилась в великолепный пеньюар. Она подошла к зеркалу и осмотрела себя.

– Спасибо, Миша. Как это ты угадал с моим размером? Оно потрясающее.

– Это ты у меня потрясающая. Иди ко мне…

Сидя на краю кровати, он обнял её за бедра и крепко прижал к себе, скользя ладонями по тончайшему шёлку и ажуру.

– Ты – моя богиня, – шептал он.

– А я хочу есть…

– Господи, да конечно, пошли. Как же я рад твоему аппетиту.

* * *

Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

– Рассказывая скорее, – сбивчивым голосом произнесла Татьяна, пристально рассматривая бледное лицо Серафимы. – Да, сними с себя эту рясу. А то мне кажется, будто я в церкви.

Руки её тряслись, а белое лицо было покрыто пунцовыми пятнами.

– Я помолилась за тебя, Танечка, – кротко отвечала приживалка.

– Да, что с того-то? Не томи. Что видела?

– Видела кое-что…

– Серафима, да что же?! Что?!!! – лицо Татьяны исказила судорога.

– Печальна моя участь, Танюша. Тех, кто несёт дурные вести, ведь не любят. А в древности горевестникам даже головы отрубали. Да, что там. Сама предложила. Сама теперь и ответ держать буду.

– Ну же! С кем он там?

– С ней, с гадюкой, живёт.

– С кем же?

– С Барбарой.

– Как же это? – от изумления Татьяна упала в кресло. – А где же её Казимир?

– Да, бог его знает. Этого не смогла бы ни у кого выведать. Я итак рисковала без меры. Лазила по окнам и лестницам, будто коза. Чуть шею себе не свернула.

– А ты не ошиблась часом? Может, привиделось тебе чего?

– Танечка, да я не жалуюсь на зрение. А коли не веришь мне, так я готова перед иконой побожиться.

– Господи, да как же это… – громом пораженная Гладышева в неверии качала головой.

– Изменщик он, твой муж.

– Так это не новость… – бесцветным голосом прошептала Татьяна Николаевна и посмотрела на подругу глазами, полными слёз.

– Не плачь, Танечка. Известное дело – все мужики, словно кобели, за каждой смазливой сучкой бегают.

– Это так, да уж в этот-то раз больно подло… – она встала и медленной походкой подошла к окну. – Ты понимаешь, насколько это подло?

– Я-то понимаю…

– Ведь всё, вроде, наладилось у нас. Он же и ночами, каким ласковым-то стал со мною. Любил меня так шибко, как никогда прежде. Я ведь подумала, что и вправду помогли те консультации с чернецом Петровским и спиритические сеансы. Что духи те вразумили его крепко. Что совесть его замучила. Что одумался он и повернулся к жене венчанной. Поверила, что он взялся за ум, что мы теперь счастливо жить-то будем… Что детей ещё успеем завести.

– Танечка… – Серафима всхлипнула.

– Видно, и вправду в народе говорят, что «черного кобеля не отмоешь добела».

– Ох, не отмоешь, Танюша.

– И что же ты там увидела?

– Не стану говорить. Нет мочи о грехах таких вслух сказывать.

– Рассказывай всё, что там увидала. Не бойся, мне теперь уж всё равно.

– Не проси, не буду…

– Серафима, не зли меня, а то прогоню и тебя с глаз долой. У меня сейчас сердце болит так, что я всё крушить скоро буду, без разбору. И тебе от дома откажу, ежели смолчишь сейчас.

– Ну, хорошо, бог с тобой, – Серафима утерла слёзы. – А ничего особенного-то я и не видала, – начала она скороговоркой. – Спальню видала. Красивую, всю в шелках. Мебель дорогая. Кровать стояла.

– Ну…

– Ну, что ещё… Его видала, мужа твоего. Голый он там был…

– Ну…

– И её рядом. Тоже голую.

– Вот даже как? И чем же они занимались, – лицо Татьяны Николаевны сделалось багровым. – Говори же всё…

– Да, ничем таким. Он её на руки подхватил прямо нагишом и стал целовать, а потом по комнате кружить, как ребёнка, прости Господи…

– И всё? – спросила Гладышева тихим и бесцветным голосом.

– А потом он положил её на кровать и сам…

– Что сам?

– А всё, дальше я уж не видала. Да и грех мне бы вышел, если бы я стала дальше на всю эту срамоту глядеть. Я уж, сколько лет без мужчины живу. Даже батюшка на исповеди сказал, что я теперь на особом положении перед богом, коли больше двадцати лет без греха прожила. Так зачем мне всю срамоту эту лицезреть? Не кори, не стала я, Танюша. Да, и потом приказчик его мог меня хватиться – скандал бы вышел. Да и чего гадать, если и так всё ясно.

– Ясно, – кивнула Гладышева. – Спит он с ней. Да, ещё как затейно… А мне-то письмецо черкнул, словно дурочке. Наверное, вместе с ней сочинял. А потом, говоришь, на руках носил её, как ребенка?

Татьяна Николаевна уронила голову на руки и громко зарыдала.

– Танечка, не плачь так громко, не убивайся. Прислуга услышит.

– Да, что мне прислуга! Что мне все вы… Пойди и ты прочь! С глаз моих долой! Врёшь всё, гадина! Какие же вы все подлые!

* * *

Она не спала до самого утра. Злость и жажда мщения приходили на смену горькому отчаянию.

«Завтра же подам на развод. Расскажу обо всём отцу. Пусть он лишит его всех денег. Пусть по миру пустит, а ещё лучше пусть устроит всё так, чтобы заперли его в казематы. За что? А пущай придумает, за что. Обвинит в каких-нибудь махинациях и посадит. В каких махинациях? Пусть придумает, в каких».

Лохматая, с заплаканным лицом, вмиг постаревшая от горя, она вышагивала по спальне и придумывала все возможные способы мщения неверному и подлому мужу.

«Я и родителям его завтра же телеграмму пошлю или письмо напишу, обо всех его художествах расскажу. Я его ославлю на весь свет. И в университете о нём расскажу, чтобы никакой защиты ему не было. Какой из него профессор? С таким моральным обликом? Я всем знакомым о нём расскажу, чтобы никто ему даже руки не подал. А Казимир? Да, где ж её муж? Помер что ли? Ах, какой же Мишка мерзавец! Голую её кружить! Пёс! Голытьба! Ненавижу…»

Она падала на кровать и заливалась злыми и горючими слезами. Вдоволь наплакавшись, она налила себе валерьяновых капель и прилегла. Тяжёлый сон смежил усталые веки.

Проснулась она поздно, когда за плотными портьерами уже вовсю занимался жаркий июньский полдень. Нестерпимо болела голова. Она подошла к зеркалу. В седом овале на неё смотрела немолодая и измученная страданиями женщина.

– Зачем я связалась с ним? – с горечью подумала она. – Я только старюсь и дурнею в этом браке. Вон, даже седина стала проступать. Боже, как же надоело всё. Жизнь прошла в страхе и ожиданиях. Да, всё мимо. Зачем? Поди знай…

Она вновь легла в кровать и, укрывшись одеялом, кликнула свою верную Серафиму.

– Принеси мне кофе и пирожных, – велела она, как ни в чём не бывало.

После завтрака, за которым Татьяна почти не разговаривала со своей «горевестницей», она, откинувшись на подложенные подушки, бесцветным голосом произнесла:

– Ну, говори теперь, что мне делать?

– Ох, матушка, не казни меня. Не могу я тебе давать какие-либо советы. В таких делах – советчиков быть не может.

– М-да? Как думаешь, если я завтра с утра поеду в Гатчину и нагряну туда, как гром среди ясного неба, он испугается меня?

– Не знаю, Таня, – Серафима пожала плечами. – У тебя есть ключ от дверей его усадьбы?

– Нет, конечно. Откуда?

– Вот, то-то и оно. Ты начнёшь в ворота стучать или двери, так он за это время её спрячет, или спровадит с заднего двора. У них там два ведь входа.

– Два… – эхом отвечала Татьяна с задумчивым лицом.

– Не получится у тебя, застать их врасплох.

– А если я пару полицейских с собой возьму? И попрошу их перекрыть все выходы?

– Ну, ежели полицейских, тогда да… – испуганно закивала Серафима.

– А? Каково ему будет, когда услышит с утра стук, да гром, словно беглый каторжник? А?! – она громко и зло расхохоталась, удачно придуманной сцене. – А я выбью двери их спальни и наведу пистолет ему прямо дулом в лоб. А лучше я их застрелю – сначала её, а потом его.

– Что ты такое говоришь? А полицейские эти тогда не его, а тебя аккурат и арестуют. И пойдёшь ты на каторгу из-за своего изменщика.

– А что? И на каторгу! – зло хохотала она.

Смеялась она долго, уронив лицо в подушку, а после её дикий и некрасивый смех вновь перешёл в сильный и безудержный плач. Это была истерика, от которой Серафима вновь отпаивала подругу бромистыми каплями. В тяжких страданиях прошёл ещё один длинный день.

– Нет смысла мне туда ехать, – сказала она Серафиме наутро следующего дня.

– Слава богу, что одумалась ты…

– Я не одумалась. Я просто слишком хорошо обо всём продумала. Я помню, как он реагировал на все мои слежки. Он ненавидел меня за них. А ты только представь, что с ним станет, если я поймаю его с поличным… Нет, это не выход, – с грустью отозвалась она. – Это первый шаг к тому, что он сразу же подаст на развод. Сам.

– Это кто ж ему разрешит, с тобою развестись?

– Сейчас, говорят, разводят.

– Церковь?

– Да… Не сразу, но разведут. Но, воспользовавшись всей бумажной волокитой, он всё равно съедет от меня.

– Да, и пока всё это идёт, то денежки со счетов может снять.

– Это так. Но не это для меня важно.

– А что же?

– А то, что у меня не останется ровно никаких надежд. Понимаешь, он так меня любил всеми прошлыми ночами, что я ни за что не поверю, что я ему совсем безразлична.

– Ну…

– Здесь дело в другом.

– В чём же?

– Просто эта змея околдовала его.

– Приворожила?

– Да, приворожила. И он сейчас не в себе. Его надо спасать.

– Да, как же?

– Я пока не знаю. Ты говорила, что бабка у тебя какая-то есть, шептунья?

– Есть…

– Так отведи меня к ней. Хотя… А сам-то её братец, Петровский, он же тоже обещал мне приворот и магию сделать.

– Ну, против сестры своей он не станет ворожить.

– А может, наоборот, станет. Не желает же он ей зла. Да, и Казимиру своему помочь.

– А что? Может, и верная мысль. Сходи-ка, для начала, к чернецу Петровскому и расскажи ему всё начистоту. Он же гарантии давал. Говорил, что работу свою сделал как надо. А сам, видишь, сестру свою, разлучницу, приволок в ваш дом. Разве это гоже?

– Может, ты и права. Поеду, разыщу его. Расскажу всё как есть. Он мужчина умный. Он подскажет, как мне быть. Да и денег ему уж столько плачено, что… я в счастье полном должна жить, а не в горе мыкаться. Скажи кучеру, чтобы приготовил экипаж. Вечером я поеду на Лиговку.

* * *

Санкт-Петербург, Гатчина 1907 г.

Он вновь любовался тем, как красиво она ела. Ему казалось, что каждое её движение было исполнено необыкновенной грации. Тонкие пальцы отщипывали кусочки сдобы и отправляли её в рот. А потом она глотала горячий кофе со сливками и жмурилась от удовольствия.

– Мне очень нравится смотреть, как ты ешь, – признавался он. – Я даже не знаю, когда ты красивее – в страсти или когда ешь.

– Ну, вот ещё! – фыркала она и краснела.

– Нет, это совершенно точно – очень часто о женщине многое можно сказать по тому, как она ест. Ну, то есть, по её аппетиту можно иногда определить и то, какой она будет в постели.

– Не соглашусь, – она мотала головой, откусывая кусок ветчины и при этом выискивая глазами сладости.

– Нет, ну правда, ты делаешь это настолько сладострастно, что от умиления у меня даже встает мой старый и верный друг.

– Миша, ты просто ненормальный.

– Я-то? Наверняка… И всё же, хватит есть…

Он подошел вплотную и, приподняв подол ажурного пеньюара, протянул руки и прижал к себе её обнаженные и гладкие, словно шёлк, бедра. Цепочка поцелуев легла на сомкнутое устье ног, пушистый лобок, плоский, чуть розовеющий живот и тонкую полоску, ведущую к груди.

– Мишка, дай я допью кофе и съем эту пироженку, – канючила она.

– Ешь, ешь, маленькая лакомка… Ешь и я снова буду тебя любить.

– Миша, ну сколько можно? Я скоро от тебя сбегу.

– Никуда ты не сбежишь. Ты теперь моя. Моя навеки.

Ему казалось, что все эти словесные реверансы она исполняла лишь ради приличия, ибо её глаза говорили об ином. Как только он касался её, или целовал, она тут же в истоме прикрывала глаза. Они становились какими-то пьяными, почти безумными. Дыхание её делалось прерывистым, переходящим в легкий стон. А если он притрагивался к тёмному треугольнику ее пухлого лобка, то его рука всякий раз становилась мокрой…

Через четверть часа он тянул её из столовой в свой кабинет. На тот самый, кожаный диван, где он взял ее в самый первый раз.

– Становись на колени, – командовал он. – Ближе, прогнись… разведи шире ноги… Стой же, не шевелись.

Он приподнимал кружевной подол пеньюара, который облегал её полные бёдра и задирал его ближе к лопаткам.

– Стой ровно, я сказал. Ты должна слушаться меня.

Она замирала и закусывала от страсти нижнюю губу. Но сладострастный стон прорывался сквозь её сомкнутые зубы. Стон, переходящий в шепот, почти шипение. И снова крик:

– Миша, господи, какой же ты! Не щади меня… Я умоляю, сильнее! Сильнее же! Ну! Да! Так!

* * *

Через час они оба лежали в спальне. Она дремала, а он курил сигары, пуская в потолок кольца дыма и вновь думал о том, насколько Барбара сильна своею страстью. «Она ещё так молода, а что я стану с ней делать, когда ей исполнится тридцать? У меня ещё не было столь горячих женщин…» – рассуждал он и малодушно опасался, оказаться хоть раз не на высоте. Он даже чуть было не осмелился поделиться с нею своими сомнениями, но она первая прервала ход его мыслей:

– Миша, я у тебя уже пять дней, – вдруг сказала она, повернувшись на бок.

– И что?

– Я поведала Борисовым, что отлучаюсь на неделю.

– Ну, ещё же не прошла неделя. И потом ты можешь сказать, что пришлось ещё задержаться. Таким образом, у нас с тобой ещё куча времени.

– Миша, – она села. – Я не столько озабочена тем, что могут подумать Борисовы, как тем, что в любой день может вернуться Казимир.

– А, это твое чудовище, которое глотает какую-то там эктоплазму?

– Миша, мы не станем об этом говорить.

– Станем. Ты больше никогда к нему не вернёшься.

– Это невозможно.

– Нет, невозможно нам теперь жить врозь.

– Миша, ну ты же тоже женат!

– Варенька, я всё уже продумал. И завтра я поведаю тебе весь мой план.

– Завтра? Говори же сейчас.

– Терпение, я всё скажу. Ты больше никогда не будешь с ним. Поняла?

– Поняла, – кивнула она. – Только ты… Ты недооцениваешь его. Он просто так не отдаст тебе меня. Хочешь, я расскажу тебе о своём браке? Я расскажу о том, как я оказалась с этим человеком. Но, помимо истории о браке, я должна тебе поведать ещё одну, весьма необычную историю. Обо мне… Хочешь?

– Хочу.