– Мой отец рано овдовел. Мать умерла, когда мне было всего семь, а брату четырнадцать. У нас разница с Григорием в семь лет. Мой отец был очень сложным, и одновременно талантливым человеком. В своё время он занимался литературой и даже издал несколько книг и монографий со статьями. Помимо литературы его интересовали оккультные науки, философия и метафизика. Ещё при жизни мамы он был сильно увлечён спиритизмом. Иногда он брал на спиритические сеансы и моего брата. В друзьях у отца были такие видные спириты, как Александр Николаевич Аксаков, Александр Михайлович Бутлеров, Николай Петрович Вагнер и некоторые другие. Они собирались ровно так же, как видел это ты. За эту весну, я полагаю, ты уже много раз, имел удовольствие лицезреть наши спектакли.
– Спектакли? Я так и знал…
– Не цепляйся за слова, – она встала с кровати и, запахнув полы пеньюара, прошлась по спальне и села в свободное кресло.
– Господи, как же ты сейчас красива, – прошептал он.
– Миша, ты, верно, думаешь, что всё, что мы делали, является лишь лицедейством?
– Предполагал…
– Ты был прав и не прав – одновременно. Ибо, спиритизм, сам по себе, это великое искусство, наука и таинство. Даже религия, по большому счёту.
– Вы с Казимиром были честны с нашей семьей?
Она вспыхнула и отвела взгляд.
– Не всегда… И на то были причины.
– Какие же?
– Я не смогу тебе об этом рассказать.
– Это отчего же?
– Я связана вопросами этики. Даже под страхом смертной казни я не в силах открывать тебе все тайны.
– Варя, да брось ты. Ты полагаешь, что я не догадался, что вы связаны этическими тайнами из-за моей супруги?
– Не я… А Гриша. Мой брат. Мой брат и Казимир. Я не имею к этому ровно никакого отношения. Я – лишь исполнитель.
– Варвара, а тебе самой не надоели эти вечные таскания по чужим домам? Весь этот маскарад и фокусы с эктоплазмой? Неужели твой граф ест марлю с мылом? Или чем он там питается?
– Миша, не стоит говорить о том, чего ты не знаешь, – она вспыхнула и гневно посмотрела на него.
– Варя, я до поры не посвящён во все технические детали вашего «священнодействия». Но, полагаю, что это лишь вопрос будущего. Я всё равно докопаюсь до сути и узнаю, как твой Казимир морочит людям голову.
– Ты не смеешь так говорить!
– Это почему же?
– Потому что ты – непосвященный в наше таинство! – она сверкнула тёмными очами и откинула назад распущенные волосы.
– Барбара, у тебя сейчас тот же самый взгляд, которого я когда-то боялся…
– Вот и бойся, – она заносчиво подняла подбородок.
– Варенька, да разве это хорошо, ежели твой возлюбленный будет робеть в твоём присутствии? Я же тогда перестану быть мужчиной.
В ответ она горделиво молчала.
– Ну, же… Любимая, разве я тебе не дорог?
– Дорог Миша, но есть такие вещи, о которых я не вольна говорить даже тебе. И потом зря ты считаешь Казимира шарлатаном. Он очень порядочный человек.
– Так, стало быть, ты любишь его?
– Нет… Если бы я его любила, то не была бы сейчас здесь. А насчёт спиритизма, Миша… Я сама, возможно, считала бы себя последней лгуньей и жалкой лицедейкой, если бы не видела многих духов ровно так, как вижу сейчас тебя. Да, что там говорить… Однажды на подобном сеансе, проводимом двумя знаменитыми медиумами и Казимиром, я вошла в контакт со своей покойной матерью. И это была точно она! – на глазах Барбары показались слёзы.
– Варенька, душа моя… – он подошёл и обнял её за плечи. – Маленькая моя девочка, не плачь, я не дам тебя в обиду. Слышишь? Я хочу стать для тебя самым близким человеком. Я хочу любить и защищать тебя, милая.
– Миша, я тоже этого хочу, но я совсем не уверена в том, что у нас всё это получится.
– У нас всё с тобою получится. Завтра утром я тебе поведаю о своем плане. А сейчас расскажи мне всё-таки, как ты познакомилась с мужем.
– Хорошо, – она присела на кровать и смахнула рукой непрошеную слезу. – Когда умерла мама, отцу пришлось взять на себя заботы по нашему воспитанию. Брат в то время учился в гимназии, а меня туда лишь только собирались отправить. Как нам было тяжело без матери, я не стану рассказывать, ибо это отдельная и весьма печальная история. Об этом может поведать каждый человек, в чей жизни случилось нежданное и острое сиротство. Сначала всё шло довольно благополучно. Хотя бы внешне. С семи до десяти лет я окончила три класса гимназии, а брат в то время, как и отец, увлеченный оккультными науками и спиритизмом, собирался поступать на философский факультет. Перед поступлением отец нанял ему нескольких преподавателей, чтобы они подготовили его к экзаменам. Он целый год занимался с учителями латинского, греческого и немецкого, а так же подтягивал русскую грамматику, историю и прочие науки.
В то время более прочих мой отец общался с одним человеком. Звали его Николаем Ивановичем Сотниковым. Это был высокий, русоволосый мужчина, с приятными манерами и очень красивым лицом. Он оказался настолько тонким и умным собеседником, что изначально слишком очаровал моего отца. У них нашлось довольно общих тем – от философии до живописи и литературы.
– И спиритизм?
– Нет, изначально он вовсе не был никаким спиритом. Но придя на сеанс к отцу и его товарищам, увлекся этой страстью, казалось, всерьёз и надолго. Помимо прочего, он был далеко не бедным человеком, но невероятно скупым и расчетливым. Хотя, перед отцом он тщательно скрывал свою корыстную натуру и пытался выглядеть щедрым и очень компанейским. Мой отец не жаловал скаредов, ибо сам готов был отдать последнее и часто помогал оказавшимся в нужде товарищам. Так мы и продолжали жить после смерти мамы. Однако всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Таков, видимо, фатум… Но, я слукавлю, если скажу, что дело обошлось без женщины. Я безмерно уважаю память своих родителей, но должна быть откровенна и последовательна до конца.
Вдовцом отец прожил лишь пару лет, а после он сошелся с одной женщиной, которая ранее служила актрисой в театре. Как я узнала позднее, с ней его познакомил этот самый Сотников. В сущности, эта женщина оказалась его сестрой. Звали её Мария Ивановна Сотникова. Отец был очень ею увлечен и потому одаривал её дорогими нарядами, мехами и украшениями. У этой дамы были такие запросы, будто она служила фрейлиной при дворе его императорского величества. Отец едва успевал за её непомерными аппетитами.
Правда, она довольно часто ассистировала ему на сеансах. И всё бы ничего, если бы однажды утром отец не смог встать с постели. Казалось, что он сильно простудился. У него начался ужасный кашель, и пошла горлом кровь. Приехавший к нам доктор сказал, что у отца открылась внезапная чахотка. Так это или нет, мне до сих пор неведомо. Я помню, как брат и сестра Сотниковы о чём-то шептались по углам нашей квартиры. И видела, как Мария Ивановна прятала в буфете какие-то пузырьки. Ночью я хотела посмотреть, что в них. Или хотя бы прочитать этикетки. Но на полках буфета их не оказалось.
– Ты полагаешь, что отец мог быть отравлен?
– Теперь я уверена в этом.
– Вот это да… А эти люди? Где они сейчас?
– Их нет в живых. Но об этом позднее. Болел отец недолго. Всего три дня. С каждым часом его состояние становилось всё хуже. И врачи толком не знали, отчего это произошло. Подробностей я не знаю, но на утро третьего дня Мария вошла к нему вместе с нотариусом, а вышла уже с завещанием, которое он составил на её имя, сделав её опекуном меня и моего брата. Помимо опекунства он оставил ей в собственность нашу квартиру, материнский дом в деревне и небольшую сумму на счетах.
– Вот даже как…
– А потом отец скончался. Были весьма скромные и торопливые похороны, на которые даже не позвали моего брата. Ему не послали в деревню даже записку. Когда Гриша через две недели вернулся домой, ему отказали в ночлеге. Сотниковы выставили его за порог, дав ему лишь небольшую сумму наличными. От учителей ему пришлось отказаться, как отказаться до поры от самой идеи поступления в университет. Мой брат очутился на улице. Правда, сначала он какое-то время жил у своего приятеля, а потом и вовсе сбился с пути и ночевал уже, где попало. Стал много пить. Он пропадал в жутких притонах. Скатился на самое дно и даже связался с ворами.
– Боже, какие же они негодяи, – прошептал Гладышев. – А ты? Где в это время была ты?
– Меня в это время держали взаперти, передавая через дверь лишь скромную еду и воду. Я кричала и рвалась из комнаты. Я просила их, дать мне возможность, увидится с братом. Но мне не разрешили свидания с ним. Ему же они, кстати, объявили, что отправили меня в один из московских пансионов для сирот, уверив его в том, что со мною всё в порядке. Таким образом, мы были надолго разлучены друг с другом.
В нашей квартире уже не собирались известные спириты. А сам Сотников как-то довольно быстро потерял всяческий интерес к этому занятию. В гимназию меня уже не водили. Я всё время сидела дома. Даже гулять меня выпускали чаще по ночам. Потом перестали делать и это. Я лишь чахла и бледнела в душных комнатах, без свежего воздуха и солнечного света. Но если ты думал, что этот негодяй Сотников оставил меня в покое, то это не так. Мне было всего десять лет, а этот мерзавец стал часто приставать ко мне. И если первое время его сестра не сильно потворствовала ему в этом занятии, то когда она уехала вслед за очередным любовником, то Николай Иванович совсем осмелел.
– Подожди, тебе же было только десять? Ты уверена, что тебе хочется мне обо всём этом рассказать?
– Наверное, да…
– Погоди, – Гладышев сжал кулаки и хрустнул костяшками пальцев. – Ну?
– Он стал навещать меня по ночам. Он приходил в мою спальню и садился на край кровати. А после его руки незаметно пробирались под одеяло. Он гладил мои ноги… Он стал часто подглядывать за мною, когда я принимала ванну или переодевалась.
– Я бы его уничтожил. Где этот человек?
– Я же тебе сказала, что его уже нет в живых… Он ходил в дамские магазины и покупал мне кружевное бельё и дорогие туалеты. Теперь вся эта одежда, включая разные пеньюары, сорочки и панталончики, висела в моем шкафу. Он принимал на грудь пару рюмок коньяка и заставлял меня наряжаться. Надевать корсеты и шелковые чулки с бантами. И даже туфельки на каблуках. А так же подводил мне тушью глаза, брови и мазал губы ярким кармином. Губы и щёки. Прямо большим пальцем. От его рук приятно пахло каким-то иностранным мужским одеколоном и шоколадом. Знаешь, тогда, будучи девочкой, я не сильно разбиралась в ароматах и духах. Лишь позднее я узнала, что это был за мужской одеколон. Он пах туберозой. Это – довольно магический и одурманивающий запах. Традиционно он считается женским, но, как оказалось, мужчины тоже довольно часто пользуются им. Тубероза – это такой белый цветок.
– Я знаю, как пахнет тубероза, – нервно кивнул Гладышев.
– И ты знаешь, что к этому цветку нет равнодушных: одни считают его запах утонченным и изысканным, другие находят его приторным и навязчивым. Лучше всего аромат туберозы проявляется ночью, поэтому её ещё называют «ночной королевой». Кстати, сам Людовик XIV, король Франции и по совместительству прирожденный эстет, особенно выделял этот дивный белоснежный цветок среди остальных в Версальском саду.
– Барбара, зачем ты мне всё это рассказываешь? Переходи к сути.
– Я всё это рассказываю лишь потому, чтобы ты понимал, что представляет собою эта самая тубероза. Ведь помимо яркого запаха, она обладает свойствами сильного афродизиака. Растение является поистине магическим и способно оказывать целый ряд эффектов. Так, например, оно может вызывать сильное половое влечение, повышая возбудимость. Мало кто знает, но эти дивные белоснежные лепестки даже находят активное применение в медицине, помогая бороться с женскими болезнями. Ты знал об этом?
– Нет! Господи, зачем мне всё это!? Зачем?!
– Ну, хорошо. Теперь будешь знать, – с грустью произнесла она. – А потом Сотников раздобыл где-то белый парик с буклями. Знаешь, такие парики носили во времена Помпадур. Он нахлобучивал мне на голову этот странный парик и подводил меня к зеркалу. Вместо себя я видела в отражении размалеванную и красивую куклу.
– Погоди, Барбара, а вот обо всём этом, ты когда-нибудь рассказывала своему брату? Жаловалась ему на эти вещи? На то, как тебя, будучи девочкой, наряжал этот развратник? Он знал об этом?!
– Кому? Грише? – она задумалась. – Кажется, рассказывала. Ну да, рассказывала. Много позднее, когда мы уже оба стали взрослыми.
– Теперь я понимаю, причём тут Фрейд…
– О чём ты?
– Ни о чём, я так. Продолжай.
– Но я встряхивала головой, парик падал на пол, а по моим плечам рассыпались чёрные волосы. Видимо, в эти минуты я как-то по-особому, с негодованием смотрела на него, что он всякий раз кричал, что я маленькая ведьма.
– Ведьма? Да, его мало было пристрелить… Жалкое ничтожество.
– Когда он полностью наряжал меня, то требовал, чтобы я танцевала по комнате. А потом ходила, как взрослая дама, и делала книксены, и прислуживала ему за столом, наливая кофе. А он меня искренне хвалил и говорил: «Сharmant!»
– М-да…
– Он покупал мне много конфет и шоколада. И часто приказывал мне их есть. Прямо при нём. А так как я вечно была голодной, то я принималась с жадностью поглощать все эти сладости. Иногда я даже плакала от голода, а потом радовалась тому, что он даёт мне столько конфет и пирожных. Он специально оставлял меня без еды по нескольку дней, а потом заставлял объедаться всем этим добром. Он, то казался мне злым и жестоким, то добрым и милым. Когда я ела, он гладил меня обычно по головке и называл ласковыми словами.
– Я понимаю, насколько подобная тактика может сломить всю волю жертвы, – охрипшим голосом произнёс Михаил.
– Да, так оно и случилось. Я стала очень зависима от него. Во всех смыслах. А он и далее распускал руки… Но, главным было то, что уже тогда я почему-то решила, что люблю этого человека. Я очень плакала и страдала, когда он куда-то уезжал на два или три дня.
– Тебя тянуло к нему? Уже тогда?
– Не знаю… Мне просто было плохо без него. Возможно, что я тянулась к нему с дочерними чувствами, а может, в них было нечто иное… Я скучала без него. И радовалась, когда он приходил.
– Господи, – Гладышев нервно прошёлся по комнате. – А я тебе ещё подарил этот чертов пеньюар в кружевах. А тебе, наверное, ненавистны все эти кружева. И сладости… Господи, как же всё это гадко!
– Что ты, Миша, я давно уже не ребёнок… И у меня куча всякого белья. Мне дорог твой подарок. И потом наши отношения – это отношения двух взрослых людей. А тогда я была всего лишь маленькой, испуганной девочкой, у которой отсутствовали всякие жизненные ориентиры. А сладкое? Представь, что я до сих пор его люблю… – улыбнулась она печальной улыбкой.
– И что, он всё-таки, в итоге, совратил тебя? – Михаил напрягся и сжал кулаки.
– Нет, к счастью. В самый последний миг провидению или ангелам на небесах было угодно, чтобы не это чудовище стал моим первым мужчиной.
– Вот как?
– Да, дело в том, что к нам в гости приехал Казимир. Как оказалось, он был давним приятелем моего отца, и на тот момент совсем недавно узнал о его смерти. И приехал, чтобы повидать нас с Гришей. Долго рассказывать всё в деталях. О том, как он обо всём догадался. Ему сразу не понравилось, что Гриши нет дома, хотя Сотников врал ему, что отправил брата на учёбу в кадетский корпус.
– Насколько я помню, Александр собирался отправить Гришу на философский факультет, – говорил Казимир задумчиво. – А где же Варенька?
И Сотников не смог далее запираться и вывел ему меня. Видимо, в моём лице и одежде было что-то не так, раз Казимир заподозрил неладное. Как он позднее мне рассказывал, главной деталью, смутившей его окончательно, была коробка с дамскими туфлями. На ней была этикетка – эти детские по размеру туфельки, были пошиты как дамские, на каблучке. Коробка эта лежала в прихожей, прямо на банкетке. Именно она и натолкнула графа Соболевского на те, самые мысли… Он взял Сотникова за грудки и вытряс из него всю правду. Тогда он впервые сильно избил его, залив кровью все его лицо. И потом он догадался, что этот человек убил моего отца. Догадался почти сразу.
– Он сдал его в полицию?
– Нет, граф никогда не связывался с полицией. Он мне ни разу об этом не рассказывал, но я точно знаю, что Сотникова убили ровно через три дня. Убили польские товарищи Казимира.
– Ну, хоть тут я должен выразить ему своё искреннее почтение.
– Он, на самом деле, очень порядочный человек, хотя и не со всеми. Но это уже другое…
– А что было дальше?
– Да, я полагаю, что убили Сотникова ровно через три дня. Он скрывался у друзей, но его выследили и привели приговор в исполнение.
– Приговор?
– Да, приговор… – прошептала она. – Миша, давай с тобой договоримся о том, что ты не станешь требовать у меня никаких признаний и полных рассказов о Казимире.
– Барбара, я не совсем наивный простачок, чтобы не понимать, что твой супруг занимается не только спиритическими сеансами. Я лишь могу догадываться, что он связан с какими-то более серьёзными антигосударственными делами, либо помогает кругу тех лиц, которые по каким-то политическим или иным взглядам идут против закона и правопорядка. И это лишь мои самые общие мысли. Поверь, я никогда не оказался бы и близко к нему и его людям, если бы, не ты. И я понимаю твои опасения и недоверие мне. И не прошу быть со мною откровенной в тех вопросах, в которых ты связана тайной. Если когда-нибудь тебе захочется рассказать мне больше, то я с удовольствием и признательностью выслушаю тебя. Но ныне круг моих интересов имеет лишь один фокус. И он сосредоточен только на тебе.
– Миша…
– Всё, что ныне меня может интересовать в этой жизни, это лишь вопрос твоих чувств. Любишь ли ты меня?
– Люблю, Миша. Очень люблю…
– Спасибо, милая, – он вновь присел рядом и стал с трепетом целовать её ладони.
– Да, Сотникова убили по приговору… – продолжила она. – Каким образом, мне неизвестно. А до этого, ещё на той нашей квартире, Казимир Викторович попросил показать мне свою комнату. И тогда он понял всё окончательно. Он с гневом собрал в кучи всю одежду, купленную мне Сотниковым. А после он растопил камин и сжёг все эти платья, чулки, корсеты и коробки со сладостями – всё это барахло, включая помпадурский парик. Я помню, как горели эти белые волосы в сильном пламени, а я отчего-то смотрела на огонь и плакала. Я была очень глупой, и мне было жаль всех этих нарядов и конфет. Но, Казимир был неумолим.
– Я понимаю его…
– Позднее я узнала, что товарищи Казимира отыскали и его сестру, ту самую актрису, которая ради денег отравила отца.
– И что с ней стало?
– Я полагаю, что её тоже не пощадили. Потом Казимир велел мне одеться, как можно скромнее, и отвел меня сначала к доктору. Тот осмотрел меня и уверил его в том, что опасаться не стоит – я оставалась девственной. Но это обстоятельство касалось лишь тела. Чего не скажешь о моей душе. В моей душе поселилось огромное смятение, о котором я никому не рассказывала. Я стыдилась своих чувств и не понимала их. Казимир видел, что со мною творится что-то неладное. Я, то плакала, то кокетничала с ним. Хохотала не к месту и задавала пошлые вопросы. Я вела себя иначе, чем ведут обычные девочки в этом возрасте. Но он рассудил, что учёба, строгость воспитания, и время смогут нивелировать тот моральный урон, что нанёс мне Сотников.
Барбара вздохнула и уставилась в проём ночного окна.
– Не всё было так просто. Стыдно сказать, но я очень скучала по Сотникову. Казимир мне казался злодеем, лишившим того человека, к которому я была сильно привязана. Уже тогда я понимала, что сильно люблю Николая Ивановича. Наверное, это странно, но из песни слов не выкинешь. Всеми ночами я лила слёзы в тоске по нему.
– Мерзкая история.
– Я очень долго не могла хорошо учиться. Я не слушалась учителей и классных дам. Я не запоминала уроков. Меня за это ругали, воспитывали, но от этого мне становилось ещё хуже, и я замыкалась. У меня не было подруг. Казимира вызывали к директрисе. Забыла сказать, что теперь он стал моим новым официальным опекуном, и потому по всем вопросам, касаемым моей учебы и воспитания, теперь обращались именно к нему. Правда, он не всегда находился в Петербурге, а чаще жил в те годы в Польше или в Германии. Он приезжал ко мне редко, без подарков или гостинцев. Мы гуляли или посещали театр, иногда оперу. Но и это случалось нечасто. Мне казалось, что он нарочно бывал со мною строже, чем мог бы. Он не хотел меня баловать какими-то сладостями или обновками. Покупалось мне лишь необходимое, всё самое простенькое и дешёвое. И я понимаю, отчего он так делал. Он слишком долго помнил то, чем очаровывал меня Сотников. Соболевский хотел воспитывать меня в полнейшей строгости. Хотел, чтобы я навсегда забыла месяцы, проведенные под замком у того чудовища. Он хотел стереть даже память о том пороке, который окутывал меня в те самые дни.
Но это было не так-то и просто. Ибо ночами, во снах или полуяви, я видела того самого Николая Ивановича. То, что я тебе сейчас скажу, любому здравомыслящему человеку может показаться полной чушью.
– Ты о чём?
– Ты можешь мне не верить, Миша, но Сотников не оставил меня.
– Погоди, ты же сказала, что его убили по приказу пана Соболевского?
– Да, убили… И Казимир чётко сказал мне, что Сотников умер. И что более я никогда его не увижу. И, не смотря на очевидную реальность, его призрак проходил ко мне ночами. Он пробирался сквозь все кордоны из классных дам, учителей и пепиньерок и садился на кровать. Иногда я лишь слышала его голос, но бывало и так, что я его даже видела. Не явно, а словно в тумане. Лишь фрагментами. И всякий раз, как он появлялся, он сладким шепотом начинал говорить мне такие откровенные комплименты, от которых у меня кружилась голова. И меня безумно тянуло к нему. К тому времени я стала старше. Он так изысканно и нежно целовал меня, что я протягивала к нему руки и просила забрать меня. Забрать в иной мир.
– А он? – у Гладышева начался нервный тик.
– Он не забирал меня к себе и говорил, что пока рано. Но он обещал, что никогда не оставит меня. Что я должна лишь чуточку повзрослеть.
– О, господи, Барбара…
– Да, Миша… Ты первый, кому я могу обо всём этом откровенно рассказать. Казимир старался быть со мною строже и не баловать меня нарядами и вкусностями, а от этого внутри меня поднимался некий протест, почти бунт к тем обстоятельствам, в которых я оказалась. На внешность я была очень хороша, лучше многих моих сверстниц. Но одета я была намного хуже их всех. В будничные дни, когда все ходили в камлотовых гимназических платьях, это было почти незаметно. Если не сказать о том, что у меня даже не было лишней пары белья, чулок или туфель… А вот в праздничные дни, во время балов, я чувствовала себя убогой замарашкой, эдакой Золушкой на фоне замечательно одетых принцесс. Тем самым, желая исправить мою воспитание, Казимир ушёл в иную крайность, о которой он позднее сильно жалел.
– Сколько же ты настрадалась, Барбара.
– Да, Миша, этот злосчастный Сотников сыграл в моей жизни поистине роковую роль. Казимир показал меня тогда доктору, и доктор уверил его в том, что я оставалась непорочной. Так оно и было. Чего не скажешь о моей душе. Я была больна этим Николаем Ивановичем. Мне впору было его презирать, а я почему-то лила по нему слёзы и часто звала его дух к себе. Я просила его, чтобы он не оставлял меня надолго…
Она обхватила лицо руками.
– Прости, что я рассказываю тебе настолько всё откровенно.
– Наоборот, я безмерно благодарен тебе за то, что ты открываешь передо мною свою душу.
– Почти каждую ночь, в те годы, передо мною появлялся призрак Сотникова. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Знаешь, что самое странное – после его ухода в институтском дортуаре ещё долго висел запах его гадкого одеколона.
– Но так не бывает…
– Я тоже думала вначале, что это некая обонятельная галлюцинация. И что этот запах чувствую лишь я одна. Если бы не моя соседка. Однажды после пробуждения она сморщила свой нос и сказала: «Фи, m-lle Петровская, что за духи у вас? У них такой резкий запах. Это же вульгарно, так душиться туберозой, и потом классная дама не разрешает нам всякие духи и притирки. Это запрещено уставом».
Что я могла ей ответить? Лишь то, что у меня никогда не было и быть не может никаких духов. Что мой опекун мне даже лишнюю ленточку не желает купить, не только ли духи. А днём, из-за непонимания и отсутствия подруг, я замыкалась в себе ещё сильнее. Когда мне исполнилось пятнадцать, я решила сбежать из пансиона. Ты спросишь, куда? Я и сама не знала куда. Моей душой овладели какие-то бесы. Я хотела убежать на улицу и отдаться какому-нибудь мужчине. Как можно скорее отдаться первому встречному. Чтобы стать женщиной уже наяву. Это теперь я понимаю, что тогда двигало мною.
– Что?
– Я думаю, что это призрак Сотникова провоцировал меня на все эти подвиги. Ему было нужно, чтобы я перестала быть девственницей.
– Господи, Барбара, это какой-то абсурд!
– Это тебе кажется, что это абсурд. Но мне так не казалось. И лишь случайно одна из воспитательниц разгадала мои намерения и вовремя пресекла их. А потом я была наказана. Меня на неделю оставили без сладкого и без десертов. Но даже, полуголодное существование не умерило во мне силу того огня, который разжёг тот негодяй.
Когда я стала уже взрослой женщиной, и мы были с Казимиром в Вене, то я посещала консультации одного доктора медицины. Он преподавал на кафедре психологии в Венском университете и был хорошо знаком с самим Фрейдом. Но дело вовсе не во Фрейде. Этот доктор сумел помочь мне, разобраться в тайнах моего прошлого. Того прошлого, которого я чрезвычайно стыдилась. Я посетила у него несколько сеансов, за которые он довольно аккуратно сумел выведать у меня многие эпизоды моего детства и юности. Он был очень деликатен и в то же время умело вёл разговор. Не помню, как случилось, но он выведал у меня подробности моих первых чувственных опытов. Причём, обставил это всё таким образом, что всё, что со мною произошло, казалось мне теперь весьма обычным явлением. Он успокоил меня, сказав о том, что у женщин бывает совершенно разный темперамент, и по-разному идёт становление чувственности. Он убедил меня, что нет ровным счётом ничего постыдного в том, что происходило со мною в отрочестве. Он сказал, что я просто южанка по крови, а у женщин этой породы очень часто бывает бурный темперамент из-за раннего развития яичников. Отчего их даже раньше выдают замуж, чем представительниц более холодных наций.
– Ловко… И верно в этом много смысла. Вот отчего меня так безбожно потянуло к тебе. В тебе и вправду столько страсти. И твои глаза… Господи, они обладают особым магнетизмом. Иди, ко мне. Смотри, как ОН стоит от твоих рассказов. Девочка моя, и ты снова вся горяча…
Было около шести вечера, когда Татьяна Николаевна Гладышева оделась в модное светлое платье с газом и цветами по лифу и кокетливую шляпку в тон, и поехала на Лиговку, к дому, где проживал Петровский. Она вошла в парадное и решительными шагами поднялась на второй этаж. Возле нужной ей квартиры она лишь на минуту замерла, пытаясь услышать какие-либо звуки, идущие из-за дверей. Ей показалось, что за плотной дверью звучит граммофон.
«Возможно, я не вовремя, – с тревогой подумала она. – Вдруг у него какие-нибудь посетители или дама».
Она ещё немного постояла на огромной площадке и решительно потянула за цепь, увенчанную легкомысленной пимпочкой. За дверью раздалась курлыкающая трель. Несколько минут ей никто не открывал. Она дернула ещё раз. Раздался шорох и лязгающие звуки открывающегося замка.
Татьяна Николаевна замерла и сжалась, готовая сказать прислуге, что она пришла к Петровскому по делу. Она даже приподняла подбородок и напустила на лицо весьма важное и надменное выражение. Но каково же было её удивление, когда дверь со скрипом отворилась, а на уровне глаз оказалась пустота коридорной стены, оклеенной золотистыми обоями, слабо освещенными газовым светильником. Она невольно опустила взгляд и отшатнулась в неком изумлении. В первый момент ей показалось, что дверь квартиры ей открыл ребёнок, маленькая девочка с бантом на голове. Когда же глаза привыкли к темноте, она сумела разглядеть, что перед ней стоит вовсе не девочка, а маленькая, почти крошечная женщина-карлица, одетая в золотистую накидку, под которой угадывался кружевной корсет, одетый на голое тело. Короткие ножки этого странного существа были облачены в сетку светлых чулок с подвязками. На голове карлицы красовался белый парик с детским бантом. А из тёмного проема, уходящего в прихожую, неслась какая-то легкомысленная музыка. Помимо звуков, она ощутила и запахи. Из квартиры несло какой-то дешевой едой, ароматом табака и пролитого вина.
– Ну? Тебе кого? – грубо спросила карлица прокуренным голосом.
– Мне? – Татьяна Николаевна чуть не поперхнулась от возмущения.
– Ну, не мне же. Тебе кто дал этот адрес? Ты с Сенной или с Потёмкинской?
– Что? – Татьяна таращилась на карлицу, пятясь от входной двери.
Из полумрака передней вышла ещё одна женщина. Это была высокая черноволосая китаянка, одетая в шёлковое кимоно, накинутое поверх обнаженного тела. В распахнутом вороте китаянки мелькнул темный сосок плоской груди.
– Джози, это не от Карповны, не с Сенной, – проговорила она с акцентом. – Не видишь что ли, какая важная фря. Это, наверное, Гришина пациентка.
– Вы, тётя, лечиться что ли пришли? – вальяжно, сквозь папиросу в зубах, спросила вновь карлица. – Неужто захворали?
– Позовите Григория Александровича, – осмелев, произнесла ошарашенная Татьяна Николаевна.
– Он не может сейчас выйти. Он… отдыхает. Спит крепко. Что ему передать?
– Ничего не надо! – возмущенно отвечала наша героиня.
И она быстрыми шагами стала удаляться вниз по ступеням. За спиной она услышала смех и какой-то короткий разговор. Но о чём разговаривала китаянка и карлица, она уже не слышала.
Вернулась домой Татьяна в дурном расположении духа. Её просто-таки трясло от гнева. Серафима вышла к ней навстречу.
– Что так скоро? Не застала своего консультанта?
– Нет, не застала…
– В отъезде?
– Да бог его знает, где он. Двери открыли какие-то странные особы. Говорили со мною грубо, на ты.
– Как это? – Серафима аж присела от удивления.
– Я сама до сих пор не могу прийти в чувства. И потом знаешь, эти женщины выглядели настолько странно, что у меня, вон, мурашки по всему телу. И, похоже, они меня приняли за женщину лёгкого поведения. Неужели я так выгляжу?
– Да, бог с тобой. Ты такая хорошенькая в этом платье. И похудела, и вообще выглядишь великолепно. Тебе бы еще меньше нервничать, да отоспаться, как следует.
– Ничего не понимаю, Серафима. Кто вообще были эти люди? Понимаешь, одна из них настоящая лилипутка. Такие в цирке выступают.
– О, господи… – Серафима перекрестилась.
– То-то и оно. А одета лилипутка была вульгарно. Похабно одета…
– Да, ну…
– Понимаешь, у нее лицо уже немолодое. И корсет дамский прямо на голое тело надет. А на голове бант и парик кукольный. Всё какое-то странное.
– Она что же, тебе дверь прямо в неглиже открыла?
– Да, прямо в этом корсете. И смотрит так нагло, глаза навыкат. Вся в каких-то кружевах, и бантиках.
– О, господи… А ещё кто там был?
– Вышла китаянка.
– Как это? Какая ещё китаянка?
– Поди ж, знай, как это! А только китаянка, ей богу. Тоже в неглиже, худющая. У той и корсета не было. Один халат на голое тело. И музыка играет громко, и дым коромыслом, и пахнет чёрт знает, чем.
– Как же всё странно. А это точно его квартира? Ты не ошиблась домом?
– Нет же. Они обе не удивились, когда я его имя назвала. Сказали просто, что, мол, выйти он не может, ибо отдыхает.
– Вот как…
Обе сидели молча, пожимая в недоумении плечами. Первой нарушила тишину Серафима.
– Танечка, давай лучше я тебя к своей бабке-шептунье отведу. Она и ворожит лучше меня и привороты на любовь долгую умеет делать.
– Грех ведь все эти привороты, Серафима… – с горечью отвечала Татьяна. – Как подумаю, на какие же грехи я саму себя толкаю, так страшно и тошно мне становится. А только знаю, что и мой муж сейчас сам под влиянием приворота чужого находится. Надо же его как-то спасать…
– В том-то и дело. А к чернецу своему ты более не ходи. Пока ты ездила на Лиговку, я сбегала к одной моей знакомой. Так вот, бабка наша дома через три дня только будет.
– Что так долго?
– К сестре уехала.
– Ну, ладно. Больше ждали, подождём ещё.
– Подождём, – кивнула Серафима. – А чернец твой, видно, с Нечистым знается, раз у него такие люди в доме живут.
– Ой, и не говори. Как всё странно… Я до сих пор в себя не могу прийти. Всё та лилипутка перед глазами стоит.
– Страсть-то какая. Пойдём, я чаем тебя лучше напою.
К вечеру следующего дня в передней Гладышевской квартиры, на Прядильной, раздался звонок. Прислуга отворила двери, на пороге стоял Петровский собственной персоной. О его приходе было доложено Татьяне Николаевне. Она с неудовольствием отреагировала на визит своего консультанта, но велела его всё-таки принять.
Петровский стремительно зашёл в комнату Татьяны Николаевны. Несмотря на волнение, она успела заметить, что её консультант нынче был тщательно причёсан и одет в модный летний костюм, неизменно чёрного цвета. Он подошел к госпоже и церемонно поцеловал ей руку. Татьяна Николаевна с молчаливым достоинством смотрела на него, не зная, с чего начать разговор. Но его начал сам Петровский.
– Татьяна Николаевна, голубушка моя, я пришёл, чтобы извиниться перед вами.
– Вот как?
– Именно. Вчера мне доложили о том, что вы навестили меня.
– Да, – она покраснела. – Я хотела в тот день поговорить с вами. Проезжала мимо, зашла наугад, но вас не застала. А нынче отпала необходимость в том разговоре, Так что… – она решительно поднялась.
– Нет, нет, сударыня, я всё же должен толком объясниться. Дело в том, что я отсутствовал в этот день.
– Мне сказали, что вы спите, – холодно отозвалась Татьяна.
– Нет же, это была неправда. Я был в поездке. И знаете, по доброте душевной отдал ключи от моей квартиры своему однокурснику. Он жил у меня неделю и привёл в дом каких-то своих странных знакомых. Женщин, непонятного рода деятельности.
– Вот как?
– Именно, я как прибыл домой и увидел, во что он превратил мою квартиру, то был немало разгневан. Пришлось отказать ему от дома.
– М-да?
– Знаете, я так был расстроен случившимся. И главное, мы ведь с ним были весьма дружны. Но, вот, человек выпил лишнего, закутил, знаете ли… Сейчас ведь такая молодежь пошла, что только и смотри за ней. Загулял мой дружок – дым коромыслом, женщин привёл, граммофон завел. Танцы, вино… В общем, я когда прибыл вчера, то был изумлен его поведением. Хоть он просил у меня прощения, однако, не смог я простить его более за то разгильдяйство, с которым он имел дерзость принять вас.
– Да, это было весьма странно. Меня встретила какая-то лилипутка в белье…
– Господи, я представляю, о чём вы могли подумать.
– А они что же, передали вам, что я приходила?
– Именно, вот эти самые женщины и передали.
– Как же? Я фамилию свою не называла.
– Зачем мне ваша фамилия? Те дамы мне просто описали вас…
– Вот как?
– Да, они мне сказали, что к вам приходила статная и красивая женщина. Черноволосая, черноглазая, прекрасной фигуры и пышных форм, одетая дорого и со вкусом.
– Ну, уж, – не без удовольствия хмыкнула Гладышева.
– Верьте мне, ma chérie, что всё было именно так. Они хоть и простые женщины, однако, весьма справедливы в своих описаниях и отзывах. И подчас вовсе не кривят душою. Так и сказали, что приходила красавица.
– Скажете тоже.
– Я не лгу, Татьяна Николаевна. Вы очень изменились за это время. Взгляд, походка – всё в вас наполнилось каким-то новым светом, достоинством и очарованием.
– Вы льстите мне… Зачем же? – она чуть кокетливо посмотрела в глаза Петровского, лукаво поблескивающие за стеклышками очков.
– Я честен, как никогда.
– Полно, будем считать, что я не сержусь на вас. Тем паче, что выходит, будто вы тут не причем. И лишь друг ваш виноват в том, что я многое неверно поняла.
– Однокурсник мой с философского факультета.
– Ну, ладно… – она села возле стола. – Может, хотите чаю или кофе?
– Не отказался бы, Татьяна Николаевна. Кстати, а где ваш супруг? Снова в библиотеке, на занятиях?
Татьяна Николаевна изменилась в лице.
– Разве вам не ведомо, что моего супруга нет дома?
– Откуда? – Петровский посмотрел на Татьяну изумленным взглядом.
– А я полагала, что вы догадываетесь о том, где он.
– И снова я не понимаю. Я не видел вашего Михаила Алексеевича уже несколько месяцев. Я был в долгой поездке. Потом были дела в университете. Сдача экзаменов по основному курсу. Скоро мне предстоит вновь ехать за границу. Я беру частные лекции по психологии в Вене и Цюрихе.
– Видели вы его или нет, но мой супруг сейчас живёт в Гатчине. Там у него фамильное имение. Он поехал туда один, объяснившись мне, что будет заниматься там ремонтом старой усадьбы.
– Так… А сам что же?
– Он и на самом деле находится в Гатчине. Только не один.
– А с кем же?
– С вашей сестрой, с Барбарой!
– Погодите, это, наверное, какая-то ошибка?! Этого не может быть. Ведь Барбара замужняя дама. Её супруг пан Соболевский… Как бы он подобное допустил?
– Да, вот и меня волнует этот же вопрос: где сейчас находится ваш зять?
– Я, право, не знаю точно. Я ведь не слежу за их передвижением. Весной они ещё какое-то время оставались в Петербурге, потом должны были уехать за границу.
– И, тем не менее, мой муж живет с вашей сестрой в Гатчине. Они заперлись от всех знакомых, и, похоже, живут там втайне.
– Вы застали их врасплох?
– Нет, не я. Я хотела было поехать к ним и повести себя ровно так, как ведут многие ревнивые жены. Я пожелала устроить им скандал. Но внезапно вспомнила о ваших предостережениях. И решила предоставить любодеям полную свободу действий.
– Вы – очень мудрая женщина. И, как ученица, превзошли все мои ожидания, – он вскочил со стула и поцеловал Татьяну в ручку.
– Что проку от моей мудрости? – с грустью отозвалась она. – Что проку в мудрости, если я теперь несчастна? Все эти дни я думаю лишь о разводе с ним.
– Может, не стоит торопиться? Погодите, а как же вы узнали, что он и моя сестра находятся вместе, в Гатчине?
– У меня есть верные люди, Григорий Александрович. Именно они и доложили мне обо всём.
– А не может ли быть какой-нибудь ошибки?
– Нет, не может. Ошибки исключены. Грех сказать, их видели обнаженными, в объятиях друг друга.
– Вот даже как! Мне трудно это представить, ибо я знаю Барбару с детства, она моя сестра. И мне кажется, что она не способна на подобные подлые вещи, что она верна своему супругу.
– Значит, вы слишком плохо знаете свою сестру, – со слезами в голосе отчеканила Татьяна. – Ах, если бы вы только понимали, как же я пожалела о том, что вообще разрешила семейству Соболевских приехать к нам в дом. Ведь как только он увидел вашу распрекрасную сестрицу, он сразу же потерял всякий разум.
– Татьяна Николаевна, давайте будем справедливы. Ваш супруг изменял вам и без моей Барбары. Иначе я бы не появился в вашем доме. Я ведь консультант по семейным проблемам. И большая часть моих клиенток обращается ко мне только в виду адюльтеров их законных мужей.
– Да, изменял, вы правы! – в сердцах произнесла она. – Но, познакомившись с вашей змеёй-сестрицей, он совсем сорвался с цепи.
– Вы сказали змеёй? – усмехнулся Петровский.
– А кто она, если не змея? Приехала в мой гостеприимный дом, чтобы увести у меня мужа, – в глазах Татьяны блестели слезы. – У неё и взгляд-то змеиный.
– Я понимаю ваш гнев. Простите меня, сударыня. Я очень виноват перед вами.
– Да, очень!
– Я лишь одно могу сказать в свое оправдание – у меня не было злого умысла в знакомстве вашего семейства с семьей Соболевских. Я не ожидал такого эффекта. Поверьте. Я лишь хотел вам помочь.
– Помогли отменно, – плакала Татьяна.
– Я знаю, что Барбара очень виновата, и нет ей никаких оправданий. Но я полагаю, что сие произошло с ней не специально. Она не ставила перед собою задачи, принести вам зло. Она вовсе не такой человек.
– Не такой? Она жалкая распутница, хищница и любодейка! Развратница!
– Я очень перед вами виноват. Ради бога, простите меня.
– Как я могу вас простить, если я навеки буду теперь несчастна?
– Не будете, – бормотал он, опустив лицо. – Я всё исправлю.
– Да, как же? Как вы всё это исправите?
– Я всегда давал вам лишь психологические консультации. А теперь я намерен задействовать свои оккультные возможности. Я готов провести обряд. Это будет очень сильный обряд. Вы должны мне довериться.
– Я уже и так вам много доверялась. И каков же итог?
– Всему своё время. Если помните, то в самый свой первый визит я взял ваши с супругом фотографии.
– Да, припоминаю.
– Я готов совершить над ними обряд. Я отверну вашего мужа от соперницы и приворожу к вам.
– А как же вы станете это делать, если от этого действия может пострадать ваша сестра?
– Я не принесу ей явного вреда, а лишь сделаю ей остуду. А мужа вашего приворожу. Решайтесь. Я хоть и учусь на факультете философии, однако с основами магии знаком ещё с раннего детства. Были хорошие учителя. Если я и берусь за магические ритуалы, то только в самом крайнем случае. Но это – именно ваш случай. А потому – приходите ко мне завтра, к вечеру. Около семи часов. Я буду вас ждать на своей квартире. И захватите с собой исподнюю рубаху. Простую женскую рубаху. Без затей.
– Это зачем?
– Таков обряд. Вы должны предстать перед высшими силами в простой, желательно холщовой рубахе.
– О, господи, – Татьяна перекрестилась – На какие же грехи я ради любви своей иду.
– В тебе не только много страсти, в твоих жилах течёт порок… Но какой же он сладкий, – возбужденно шептал Михаил, прикусывая торчащие, тёмные соски Барбары.
– Да, я порочна, – признавалась она, закатывая от страсти глаза.
– Мы оба порочны, – кивал он. – Мы похожи с тобой, словно два близнеца. Иди, я приласкаю тебя языком ещё раз, и ты снова кончишь. Как мне нравиться, когда ты громко кричишь…
– А мне нравится, как ты рычишь, – со смехом отвечала она.
Через некоторое время они лежали почти обессиленные. Потом Гладышев сходил за бутылкой вина и печеньем.
– Кстати, я завтра пошлю Гордея вновь по магазинам. У нас с тобой кончается провизия.
– Мишенька, мы уже неделю здесь. Мне скоро надо возвращаться. Я очень боюсь, что приехал Казимир или прислал письмо.
– Не думай сейчас о нём. Давай, забудем обо всех хоть ещё на несколько дней. Сегодня ночью, когда все будут спать, мы снова пойдем с тобой на реку и погуляем под звездами и луной.
– Миша, но всюду светло. Белые ночи. Нас могут увидеть.
– И что? Кого нам бояться?
– Миша, ты такой романтик.
– Счастье мое, царица змей, девочка моя возлюбленная. Божество мое…
Он нежно целовал её руки.
– Я ведь совсем не знаю тебя, – шептал он. – Совсем… И в то же время, я знаю тебя очень давно. Если верить в теорию о переселении душ, то мы наверняка встречались с тобою в прежних жизнях.
– Несомненно, Миша. Мы живём много жизней.
– Говори, говори… Я готов слушать тебя вечно – весь тот святой бред, который ты сладким мёдом льешь в мои уши…
– Миша, какой же ты… Я люблю тебя.
– А я тебя.
Они помолчали несколько минут, глядя друг другу в глаза.
– Миша, я уже рассказала тебе о сеансах того самого профессора из Венского университета. Он во многом тогда помог мне, помог преодолеть тот чудовищный стыд, который я постоянно носила в собственной душе.
– Какой стыд, милая?
– Миша, тот самый Сотников разбудил во мне чувственность раньше положенного срока. Он приучил меня испытывать сладострастие.
– Какой он был внешне, этот негодяй?
– Ты знаешь, его можно было назвать даже красивым. Высокий, стройный, светло русый. Серые глаза. Отлично одет. Манеры аристократа.
– Мерзкое животное, – зло обронил Гладышев. – Его трижды надо было прикончить.
– Всё так… Но я носила в своей душе груз непомерного плотского греха и стыда за него, ровно до тех самых пор, пока со мной не поработал тот психолог.
– Это счастье, что тебе повстречался такой доктор.
– Да, меня к нему записал Казимир.
– И за это я вынужден мысленно поблагодарить его.
– Но рассказ обо всём этом будет неполным, если я не поведаю продолжение этой истории о призраке того самого Сотникова. Он приходил ко мне не постоянно. А лишь время от времени. Когда он был убит руками польских революционеров, а я отправлена в пансион для воспитания благородных девиц, то какое-то время он не появлялся в моей жизни. А стал приходить лишь год или полтора спустя, когда мне исполнилось двенадцать. И не уходил из моих снов вплоть до самого выпуска из института.
– Господи, как ты всё это перенесла? Барбара, милая, видимо, ты, будучи восприимчивым ребенком, просто заболела. Это было какое-то нервное расстройство.
– Может и так, – она сверкнула тёмными очами. – Если бы всё это было именно так…
– А как иначе? Или ты на самом деле веришь в существование призраков?
– Миша, я верю в то, что вижу собственными глазами и слышу собственными ушами. Помимо этого у меня есть определенный дар. Да, иногда я вижу мёртвых.
– Хорошо, я не стану с тобой спорить, ибо не готов до времени вторгаться в тайны твоего сложного внутреннего мира. И потом я сам человек довольно пытливый, и многое не принимаю на веру. Но я и не законченный скептик, который не готов менять свои взгляды при веских доказательствах обратного. Поэтому я принимаю на веру всё то, о чём ты мне сейчас пытаешься поведать. Поверь, Варенька, мне дороги любые твои взгляды. И неважно истинные они или ложные. Главное, что они – твои. Я заранее благословляю даже твои заблуждения. Лишь бы именно ты мне о них рассказывала.
– Призрак Сотникова посещал меня не постоянно. Иногда я месяцами спала крепко, без его визитов и прочих ненужных сновидений. И учащались его визиты весной и летом. Потом, когда я уже вышла замуж, он на какое-то время снова исчез. И не было его примерно года два.
– Я хочу услышать от тебя, по возможности, и рассказ о твоём замужестве. Я, конечно, уже догадываюсь, отчего ты оказалась замужем за этим странным и немолодым человеком, однако, мне хотелось бы услышать и подробности. Если ты посчитаешь нужным, мне их сообщить.
– Я расскажу позднее… Сейчас рассказ о другом. Как только я вышла замуж, Сотников исчез из моих ночных кошмаров на целых пару лет, а потом, когда однажды Казимир был в отъезде по срочным делам, он снова явился ко мне среди ночи. И повел себя намного смелее, чем ранее.
– Вот как?
– Именно.
– А в чём же это выражалось?
– Ранее, когда я была не замужем, он ограничивался лишь ласками и нашептыванием всяких скабрезностей. Иногда, из девичьего стыда, я всё же пыталась противиться, но он оказывался сильнее и настойчивее меня. И всякий раз он полностью гасил мою волю и делал со мной то, что считал возможным. Уходил он под утро. Это было ужасно, но вместе с этим я уже тогда стала слишком зависима от его визитов. Иногда мне казалось, что большая часть моей души продолжает его сильно любить.
– Барбара, господи, ну это же были лишь твои навязчивые сны? Наверняка доктор психологии считал именно так?
– Доктор психологии, повторюсь, снял с меня лишь груз моей собственной вины за подчинение соблазну. Он уверил меня в том, что глас моей плоти был силён именно по причинам моей сильной физиологии. По причине моего бурного южного темперамента. На этом я успокоилась. Доктор пообещал мне даже, что после его сеансов этот злополучный Сотников навсегда исчезнет из моей жизни. Да, не тут-то было… Мне даже смешно вспоминать о такой самонадеянности старого психиатра. Ах, если бы он только знал обо всём, что мне предстоит испытать в будущем.
– Даже так?
– Именно. Спустя время, гадкий призрак вновь вернулся в мои сны. Или ночную полуявь.
– О, господи…
– Повторюсь, на тот момент я жила уже два года с графом Соболевским, и образ Николая Ивановича стал постепенно забываться мною. Покрываться пылью забвения. И благодаря внушению венского доктора, происходило это достаточно легко. Если бы меня спросили о том, что же со мной произошло в отрочестве, я бы не смогла толком ответить. И скорее бы посмеялась над своей юношеской любовью к живому, а после и мёртвому Сотникову. Определенно, я тогда его успела разлюбить. Совсем…
– Ну, хоть это радует…
– Погоди радоваться. Так вышло, что я ночевала одна в отеле Ритц. Мы были с мужем в Париже. Дела наши тогда шли весьма успешно, и мы позволили себе снять в Рице приличные апартаменты. Из трёх комнат. Накануне вечером у нас как раз состоялся один из наших традиционных спиритических сеансов.
– Вот как? У вас и в Париже были свои единомышленники?
– Поверь, за границей работать намного легче, чем в Петербурге. В Париже хватало желающих, провести сеансы спиритизма. Не просто желающих. Иногда им не было отбоя. У нас была длинная запись на все вечера. И многим страждущим мы даже вынуждены были отказать.
Накануне, во время сеанса, когда мы вызывали дух одной знатной дамы, недавно почившей, по которой вдовец безутешно убивался, помимо, всем известного сценария, я вдруг ощутила нечто другое. Казимир вызвал дух той самой богатой баронессы Штольц. И она явилась на наш зов. Шёл обычный разговор. Сам барон Штольц, как водится, довольно эмоционально общался со своей почившей женой. И даже плакал… Повторюсь, всё шло по всем известному сценарию, если бы я не почувствовала нечто, от чего в моих жилах застыла кровь.
– О, господи, да, что же это?
– Я ощутила запах. Это был запах Сотникова. Аромат его навязчивого одеколона. Господи, как же мне ненавистно его гадкое амбре.
– Не может быть…
– Я и сама тогда подумала о том, что возможно, кто-то из многочисленных присутствующих пользуется именно таким одеколоном. Или похожим. Но это было не всё. Помимо запаха я ощутила и постороннее присутствие.
– Это как?
– Я уже говорила тебе, Миша, что во мне есть определенный дар. Не всегда, но довольно часто я вижу мертвых, их души.
– Да… И я скорее верю тебе, чем наоборот. Продолжай…
– Я увидела его. Весь образ. Во весь рост, понимаешь? Он стоял в одном из тёмных углов комнаты, в отеле Ритц. Эту комнату барон арендовал на тот самый вечер.
– Но, ты же видела его и ранее, в дортуаре института?
– Видела, но понимаешь, тогда он приходил ко мне иначе. Его облик был слишком зыбок. Я скорее ощущала его присутствие, ласки и касание холодных рук. Я слышала его порочный шепот. Он присутствовал рядом, и, одновременно, его не было. Он выглядел как сизый дым, лишь временно уплотняющейся в своих прикосновениях… А тут, в отеле Ритц, он стоял так, будто его дух был соткан из реальной плоти. Он почти ничем не отличался от обычного человека. Вначале я ощутила его запах, а после меня пронзил его холодный взгляд. Я увидела его среди парчовых портьер, в тёмном углу. Он стоял, сложив руки на груди, и с вызовом смотрел в мою сторону. Но его лицо… оно было поистине ужасным. Казалось, что смерть навеки исказила его, некогда красивые черты. Он был бледен, а его глаза источали холодный мёртвый свет.
Я вскрикнула от страха, а Казимир понял, что случилось нечто непредвиденное, и велел прервать сеанс общения с духом баронессы и включить электричество. Как только вспыхнули яркие лампы, призрак Сотникова исчез. Спустя время, мы с Казимиром обошли все углы этой комнаты, но зловещий мертвец пропал без следа.
Я долго не могла успокоиться в ту ночь, а Казимир отпаивал меня бромистыми каплями. Мы даже на какое-то время прекратили наши сеансы, сказав публике о том, что у меня легкая инфлюэнция. Но постепенно все вошло в свой рабочий ритм, и Сотников, к счастью, более не появлялся.
Надо отдать должное Казимиру, он старался, чтобы наше с ним пребывание в Париже не было для меня столь утомительным. И он развлекал меня, как мог. Мы стали больше с ним гулять. Ездили в Булонский лес на пикники, ходили по Венсенскому лесу, катались на лодках по озеру Миним. Казимир хотел, чтобы я больше дышала свежим воздухом. Смешной человек – сам, будучи так глубоко погруженным в оккультизм, спиритизм и мистику, он отчего-то думал, что свежий воздух, прогулки, еда и крепкий сон навсегда выбьют из моей головы призрак Николая Ивановича.
– Если он хотел тебе помочь, то ему стоило бы порвать со своим странным ремеслом.
– Это было невозможно, ибо спиритизм стал уже нашим образом жизни. Нашей философией, если угодно.
– Я полагаю, что это ремесло к тому же помогало ему зарабатывать хорошие деньги, – не без желчи заметил Гладышев.
– И это тоже. Разумеется, что это занятие позволяло нам существовать безбедно и даже более того…
– Погоди, но разве у графа Соболевского на момент женитьбы на тебе, не было состояния?
– Было, но, как ты должен понимать, у денег есть свойство заканчиваться. И потом, я полагаю, что ты догадался о том, что Казимир вовсе не простой человек, и многое в его жизни связано с политикой. Есть определенные связи в среде польских революционеров. И он всегда им помогал, – она на минуту замялась. – Прости, Миша, я не вольна слишком много рассказывать об этой стороне его жизни.
– Сколько тебе было лет, когда ты вышла за него?
– Семнадцать. Но о замужестве чуть позже. Сейчас я хочу продолжить рассказ о Сотникове и о самой себе. Позднее ты поймешь, насколько это важно.
– Хорошо, – зло буркнул он.
– На чём я остановилась? Ах, да мы гуляли в окрестностях Парижа, ходили на выставки импрессионистов, посещали дорогие магазины одежды. Он всячески желал, отвлечь меня от мыслей о Сотникове. Но, видимо, все его старания оказались напрасными.
Однажды Казимир вынужден был выехать на ночь в сторону Булонь-Бийанкура и заночевать там. А я осталась одна в номере Ритца. Допоздна у меня были гости. Мы пили вино, танцевали и слушали граммофон. А после гости разошлись, и мне надо было ложиться спать. Ближе к полуночи я вновь почувствовала нечто неладное. Мне казалось, что в огромной спальне вдруг стало очень душно. И откуда-то, словно из под пола, вновь потёк этот мёртвый запах. Господи… Я зажмурила глаза и хотела заснуть и отмахнуться от навязчивого призрака, но это мне не удалось. Он вновь материализовался передо мною ровно так, каким я его увидела в том самом зале, на сеансе. По внешнему виду он казался почти не отличим от обычного человека, лишь само лицо – оно было бледнее, воскового цвета. И эти, искаженные смертью черты его некогда красивого лица. И ещё, чем дольше мой взгляд фокусировался на деталях его образа или частях тела, тем сильнее они начинали трепетать. Казалось, что они сотканы из каких-то неземных флюидов и более подвижны, нежели плотные предметы в нашей реальности.
– Барбара, девочка моя, да как же ты всё это терпела?
– Трудно сказать… Знаешь, в моей жизни ни раз уже бывало так, что в самые тяжелые минуты я вдруг начинала ощущать какую-то незримую, но очень сильную защиту. Возможно, меня защищали какие-то неведомые ангелы-хранители или мои покойные родители. Я не закричала, как тогда, в зале, на сеансе, а лишь спросила его:
– Николай Иванович, что вам от меня надо? Не пора ли вам оставить меня навсегда? Отправляйтесь в тот мир, где живет ваша душа.
– А он?
– Он хрипло засмеялся каким-то металлическим смехом и ответил: «Я слишком долго ждал. Ждал годы, когда ты из девы станешь настоящей женщиной. И я дождался. И теперь нам пора. В том мире, откуда я прихожу, мне нужна любимая жена. Я забираю тебя. А здесь твои дни сочтены. Готовься. Скоро придёт твой час».
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ