Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Днём он ещё раз посетил вагон-ресторан. На этот раз здесь было совсем малолюдно и более буднично. Не горела огромная люстра, меньше было искр, огней и общей помпезности. Хотя, и при дневном свете этот передвижной гастрономический оазис смотрелся очень респектабельно. Он пообедал говяжьим стейком с белыми грибами. И запил всё это Каберне совиньон.

К ночи была та самая пересадка в Вержболово. Они остановились возле двухэтажного литовского вокзала. На перроне было мало народу. Лишь пару носильщиков прошмыгнули мимо нового состава, следующего в Париж. Вещей у него было немного, и он вместе с прочими пассажирами под покровом тёплой осенней ночи собирался перейти в другой поезд. Он не хотел суетиться возле вагона и нарочно отошел к зданию вокзала, под навес с арками, чтобы спокойно покурить. Ночь и вправду выглядела тихой и прекрасной. Было намного теплее, чем в столице. Само небо казалось выше и светлее, а звезды ярче и крупнее. Даже воздух здесь пах иначе. Более мягко, чем в Северной Пальмире.

Учтивый проводник провёл его в точно такое же купе. По дороге Гладышев успел заметить, что во внутреннем убранстве вагонных коридоров теперь доминировал темно-синий, королевский оттенок. А огромные зеркала, хромированные ручки, вазоны и картины казались ему еще более роскошными, чем в Петербургском поезде. Отдаленно он слышал французскую речь, чей-то тихий женский смех, шорох дорожных юбок и плащей, ненавязчивый аромат кофе, коньяка и дамских духов. Ему показалось, что пахло Герлен (Guerlain).

А впрочем, Гладышеву было не до дамских ароматов – он сильно хотел спать, и сон вновь сморил его сразу, как только он коснулся прохладной крахмальной подушки. За окном раздался удар медного гонга. Он ждал, когда поезд вновь тронется в путь, но как оказалось позднее, состав простоял в Вержболово ещё несколько часов.

* * *

Санкт-Петербург, 1907 г.

После встречи с Петровским он не желал ждать более не минуты. Но ехать в ночь было неразумно, да и не на чем. Сжимая в руке заветную бумажку с адресом, с лихорадочно бьющимся от счастья сердцем, он решил ехать в Гатчину рано утром.

– Дорогая, – начал он в тот же вечер разговор с Татьяной. – Завтра утром я должен уехать по делам.

– Куда это, Миша? – настороженно спросила жена.

– О, у меня много дел. Сначала я должен съездить в Гатчину, навестить наше старое имение. Отец просил меня организовать этим летом ремонт. Старая крыша никуда не годится. И флигель придётся перестраивать. Надо многое двести там до ума, – врал он, хотя знал, что ему действительно надо бы давно заняться ремонтом дядиного дома, того дома, где он провёл почти все своё детство.

«Ладно, там будет видно, – думал он мимоходом. – Может, я действительно успею устроить кое-какие хозяйственные дела. Если, конечно же, смогу».

Как только его мысли уносились к образу Барбары, голова начинала идти кругом, и он напрочь выпадал из реальности. Вот и сейчас он с волнением думал о том, как разыщет дом её подруги. Как увидит, наконец, милое лицо Барбары. Боже, да как я смогу, не сойти с ума, думал он. Боже, да как же я соскучился.

– Миша, давай поедем вместе, – услышал он голос Татьяны.

– А? Что? Нет, Танечка, тебе не стоит туда ехать, – он даже ужаснулся от мысли о том, что его вездесущая жёнушка способна увязаться вслед за ним.

«Господи, зачем я ей сказал о Гатчине, – лихорадочно соображал он. – Придумал бы что-то другое. Вот же болван. Возьми себя в руки и скажи нечто более убедительное».

– Танюша, – ласково начал он. – Милая, ну зачем ты туда поедешь? Тебе будет скучно. Ночи ещё прохладные, а я боюсь, что печки и камины там совсем не работают. Надо звать печника и прочищать дымоходы. Да и облицовку у печей и каминов надо бы поменять. Всюду будет грязь, рабочие толкаться. Ты испачкаешь платья. И потом я буду весь в делах и разъездах. Стану злиться, и мы непременно поссоримся.

– Не поссоримся, – канючила жена. – Я соскучилась. Ты все дни проводишь в библиотеке.

– Ну, да, – снова врал он. – Ты же знаешь, сколько с этой диссертацией работы. Я порой головы от книг не поднимаю.

– Миша, ну зачем ты так себя изводишь? На кой тебе эта диссертация?

– Танечка, я не могу постоянно жить за счёт твоего отца. Я собираюсь рано или поздно начать преподавание в Горном университете. А для этого мне необходимо защитить докторскую.

– У, Миша, какой же ты у меня умный, – она смотрела на него восхищенным взглядом тёмных глаз.

«Какой же я мерзавец, – в унисон думал наш герой. – Зачем я её так безбожно обманываю?»

– Мишенька, мы купим тебе преподавательский костюм и пару немецких кожаных портфелей, – мечтательно повторяла она. – Я видела в журнале прекрасные образчики из шагрени. Ты будешь таким важным и красивым. Господи… – она рассмеялась от счастья.

– Танечка, до этой роли мне ещё очень далеко, – смущенно отмахнулся он.

– Ну, можно я всё-таки поеду вместе с тобой?

– Нет, – строго сказал он, внутренне злясь и холодея. – Я же сказал, что это будет неудобно. У меня много дел и помимо ремонта усадьбы. Мне надо встретиться с моими давними товарищами. Взять кое-какие книги. Пообщаться с одним пожилым профессором. Мне там будет не до тебя. Я все дни буду в разъездах.

– Ну, хорошо, – смирилась она, не желая с ним ссориться. – А когда ты вернёшься?

– Когда? – рассеянно произнёс он. – Ну, не знаю, когда. Ей богу, откуда я теперь могу об этом точно знать. Как пойдут дела…

Он даже покраснел.

– Может дня три, а может и больше. Знаешь, если мне придётся задержаться, то я отобью тебе телеграмму или отправлю с посыльным записку. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула она. – Но постарайся недолго…

– Ладно, постараюсь.

– И еще, Мишенька, я соскучилась…

Он кивнул с улыбкой, внутренне досадуя на скверные обстоятельства и собственную вечную ложь, которая стала его слишком утомлять.

Поздним вечером, принимая ванну, он долго изводил себя упрёками в том, что поступает с Татьяной как самый подлый человек. Когда он вспоминал её преданные глаза и пухлые ручки, ему вдвойне становилось гадко. А ведь Петровский прав, для кого-то она просто красавица и мечта поэта. Чего же мне-то в жизни не хватает?

Его мысли вновь уносились к Барбаре. Её образ олицетворялся с самой радостью, с чем-то очень ярким, острым и незабываемым, словно Рождество в детстве или искры бенгальского огня. Он даже не мог объяснить себе собственное состояние. Барбара Соболевская была подобно мечте. Его мечте о счастье. Когда он думал о ней, весь прочий мир просто переставал существовать.

И, тем не менее, сразу после ванны, опрыскав себя дорогим парфюмом, он сам, не дожидаясь прихода супруги, вошел в её комнату. Татьяна крепко спала, подложив круглые ладошки себе под щеку. Видимо, не дождалась, подумал он и, хотел было, тихо покинуть её спальню, чтобы не тревожить её сон. Но скрипнула половица, и Татьяна Николаевна открыла глаза.

– Мишенька, родной мой, а я задремала.

– Ты спи тогда, – ласково произнёс он.

– Не-ет, ты завтра уедешь, а я сильно соскучилась, Миша. Я жить без тебя не могу, – она протянула к нему руки.

– Глупая… – отозвался он и лёг рядом. – Ладно, иди ко мне…

* * *

На следующее утро ни свет ни заря он уже был на Витебском вокзале и купил себе билет на поезд до Гатчины. Пока он ехал в вагоне первого класса и смотрел на весенние виды за окном, его мысли в немой чехарде скакали, опережая друг друга. Сначала он вспомнил прошедшую ночь и то, какой жаркой и неистовой была с ним супруга.

«А она определенно хороша, – думал он. – В ней что-то изменилось. Уж не результат ли это работы Петровского? Хотя, чему уж необычному мог научить её этот доморощенный философ…»

Ясно было одно – Татьяна теперь значительно меньше пыталась им командовать и совсем отказалась от полного контроля над его жизнью. Она стала более уверена в себе, видимо так, рассуждал он. И, похоже, даже сильно похорошела внешне. А может, после разговоров с Петровским, я просто посмотрел на неё под каким-то иным углом. Чёрт возьми, этого Петровского. Ни дать ни взять – тёмный демон. Но ведь насколько умён, чертяка.

Мысли от супруги медленно перешли на личность самого Петровского. Он вспомнил о его странных приживалках и пожал от негодования плечами. Господи, что он себе позволяет? Экий изощренный развратник. Ну, мало ли, что может присниться. Так что же, всем поутру надо искать собственные сновидения? А может, он всё врёт, а я, словно дурак легковерный, распустил уши. При воспоминании о странной карлице и двух тонких и экзотически прекрасных китаянках, кровь бросилась ему в лицо: интересно, он спит с ними по очереди или с тремя сразу. От дерзости возникших в его голове картин, Гладышеву вновь сделалось дурно.

«Мне в пору бы завидовать его образу жизни, – думал Гладышев. – По крайней мере, этот человек не перед кем не отчитывается и делает всё, что пожелает. Да, это ли не мечта? И позавидовал бы я этому сумасшедшему философу, если бы не Барбара».

– Варенька, – прошептал он вслух. – Её на самом деле зовут Варенькой. Господи, как я её люблю. Господи, за что же это всё?

И он стал вспоминать её нежный и прекрасный образ. Всю дорогу до Гатчины он думал только о ней.

* * *

К счастью, тот адрес, что указал ему Петровский, находился совсем недалеко от старого дома его дяди. Получается, что подруга Барбары снимала дачу возле села Никольское. Когда он был ещё мальчиком, то часто бывал в Никольской церкви и гулял по большому парку, разбитому напротив Демидовского имения. Усадьба Сиворицы…

Он хорошо помнил и любил этот огромный парк, в котором встречались полуразрушенные скульптуры собак. Демидовы были заядлыми любителями охоты. Сам парк был разбит на ранее заболоченной равнине, через которую текла река Сиворка. Дамба, построенная на реке, создала большой пруд. Когда-то в нём были устроены многочисленные парковые развлечения: смотровые башни, изогнутые мосты, павильоны разных стилей. От отца он слышал, что огромное здание усадьбы теперь передано в ведомство по делам здоровья, и в нём, якобы, планируют устройство больницы для душевнобольных. Мысли об этом заставили его тихо рассмеяться. Как же всё это символично, рассудил он. Я сошёл с ума от любви к Барбаре и еду как раз в то место, где наверняка и должен находиться.

По приезду в фамильное имение, он не сразу разыскал приказчика Гордея. Тот спал у себя дома и очень удивился приезду хозяина.

– Ты пьян, что ли? – весело спросил его Гладышев.

– Никак нет, ваше благородие, – испуганно отвечал приказчик, пахнув в лицо стойким запахом перегара.

– Признавайся, ты что, постоянно пьянствуешь?

– Да, нет же. Это я на прошлой неделе был на свадьбе у племянницы. Замуж наша Машка вышла. Вот я и выпил чуток.

– И вторую неделю уже пьёшь?

– Ей богу, только третий день.

– Ты вот что, вели бабам помыть в усадьбе полы. Пусть постирают и сменят все скатерти, перестелют белье в спальнях, и пыль всюду вытрут. И проветрите все комнаты.

– Слушаюсь, – отвечал бравый Гордей.

– Да, и приготовьте что-нибудь поесть. Творогу свежего, сливок купите. Щи сварите. Капуста ещё осталась?

– Полно, Михаил Алексеевич. Еще пару бочонков квашенной осталось, картошка, огурцы соленые, мёд.

– Это хорошо. Я голодный как волк. Сейчас поеду по делам, к вечеру вернусь.

– Батюшка сказывал, что вы ремонт думаете затевать?

– Думаю, – кивнул Гладышев, сквозь солнце рассматривая зеленеющий сад. – Как же здесь хорошо…

– Это ещё что! Нынче яблони обильно цвели, груши, черемуха. Всё белым-бело от цветов было. Если град потом не побьет, и заморозка не будет, то хорошего урожая ждём-с. Вы бы хоть раз приехали сюда в мае. Уж такая всюду красота-то была.

– Не смог я в мае.

– А скоро ли ремонт-то станете делать?

– Пока не знаю. Отдохну немного, а там видно будет.

– А супруга ваша тоже приедет?

– Много лишнего спрашиваешь, – произнёс он с лёгким раздражением.

– Простите, барин, – испугано отвечал пожилой приказчик. Хоть крепостное право давно отменили, однако Гордей до сих пор, по старинке, как и его отец, величали господ Гладышевых не иначе, как барин и барыня. – Это же я так. Не из любопытства. А лишь для того, чтобы знать, чего лучше приготовить на завтра.

– Готовить много не надо. Пока я буду один, а дальше видно будет. Если что, я извещу тебя заранее.

* * *

В душных и пыльных комнатах усадьбы ему нечего было делать. Ноги сами несли его в Никольское, по тому адресу, что указал Петровский. Но прежде чем разыскать дачу подруги Соболевской, он всё же посетил местный трактир и неплохо отобедал там грибной солянкой и горячими подовыми пирогами с рыбой. А после выпил для храбрости рюмку анисовой водки. После обеда он отправился в сторону Демидовской усадьбы. Вдруг Барбара гуляет по парку, отчаянно подумал он. Погода славная, всюду солнце. На днях, судя по всему, установится самая настоящая жара.

«Господи, я точно сошёл с ума. Чем я объясню свое присутствие в Никольском? Свой внезапный приезд? А вдруг Петровский ошибся, и Казимир никуда не уезжал? Тогда мне точно не избежать настоящего скандала».

Он немного погулял по роще вокруг Демидовской усадьбы, увидев издалека, что в ней шли какие-то ремонтные работы. Двое мужиков пилили на козлах большущее бревно. Рядом с ними, на земле, стояли жестяные банки с белилами.

Неужели же это уникальное дворянское гнездо, возведенное когда-то по проекту талантливого архитектора Старова, вскоре превратиться в обычную «юдоль печали», думал он. От отца он знал, что в 1902 году губернское земство выкупило имение «Сиворицы» за двести тысяч рублей у последнего владельца, барона Павла Фёдоровича Лилиенфельд-Тоаля. И что, якобы губернское земское собрание решило организовать здесь новую психиатрическую клинику. И если это не байки, и в этом огромном особняке действительно организуют «сумасшедший дом», то чем мне не место для спокойной старости, хмыкнул он. И я вполне могу очутиться именно здесь, если, конечно, окончательно потеряю рассудок. А может, моя супруга сдаст меня сюда для проведения надо мною опытов. А лечить меня будет тот же Петровский, если ему за это время удастся закончить медицинский факультет. А что? Вполне. Он сможет. Он заткнёт за пояс многих именитых психиатров. Этот гусь такого наворотит в психиатрии, что все закачаются. Начнёт меня лечить по методу Фрейда и окончательно сведёт с ума, веселился Гладышев. Хотя, я давно чокнулся и без этого «чернеца».

Михаил прошёл вдоль берега озера и вновь поднялся по пологому склону к парку, разбитому возле здания будущей больницы. Солнце припекало всё сильнее.

«Какое сегодня число? – стал припоминать Гладышев. – Ба, так сегодня же первое июня. Незаметно наступило лето. А я всю весну протаскался за Соболевскими, словно их верная собачонка. Господи, и что же меня сейчас-то ждёт».

Надобно сказать, что в Сиворицах в тот день было полно гуляющих пар и просто одиноких прохожих. Мимо него несколько раз продефилировали дамы, одетые в летние туалеты, в шляпках и с зонтиками на плечах. Он пристально вглядывался в незнакомые лица. Пару раз ему кто-то приветственно кивнул. Горячий ветер трепал молодую листву. Парк выглядел весьма празднично, одетый в изумрудную свежесть травы. Возле самой усадьбы, на клумбе, распускались первые ирисы. А под берёзами, жёлтыми глазками, пестрели простенькие ромашки. Когда он подошёл ближе, то увидел, что по дорожкам парка цветут садовые гвоздики и голубые виолы.

Он медленно вышагивал по аллее – взад и вперёд, всматриваясь в женские фигуры. Но всё было тщетно. Барбары среди них не оказалось. Наверное, лучше всего мне пойти сразу по их адресу. Только какой найти предлог, для того, чтобы заявиться без приглашения в чужой дом? А вдруг там и вправду с ней Казимир, что тогда я стану сочинять? Весьма вероятно, что он вызовет меня на дуэль. Хватил – дуэль… Этот монстр, скорее всего, без всяких затей придушит меня где-нибудь в тёмной подворотне.

Гладышев даже разволновался от собственных мыслей. Придушит? А это уж дудки. Посмотрим еще, кто кого придушит.

Когда он развернулся, чтобы двинуться в сторону собственной усадьбы, в конце длинной аллеи он увидел две женские стройные фигурки. Они слегка дрожали от горячего воздуха, поднимающегося от гравия. Он не успел их толком разглядеть, но его сердце почему-то затрепетало в предчувствии чего-то очень важного. Неужели это она, лихорадочно подумал он. У обеих женщин в руках красовались белые кружевные зонтики, закрывающие лица от ярких лучей. Один их зонтиков дрогнул, мелькнув сеткой ажурной бахромы, и Гладышеву на миг показалось, что та, что шла слева, была очень похожа на Барбару. Да, у неё по плечам струились длинные распушенные локоны, заходящие на высокую грудь. Тонкая талия, широкие бедра. Неужели это она, вновь подумал он и пошатнулся от наплыва неземной радости, смешанной с тревогой. Почти паники. Он хотел, пока не поздно, сбежать и скрыться за кустами цветущей сирени. Но замешкался и остался на аллее, стоять, словно соляной столб. Чем ближе подходили дамы, тем отчетливей он понимал, что не ошибся – к нему точно приближалась Барбара. Одета она была в недорогое, простенькое летнее платье, сшитое без затей. Теперь, когда она подошла ближе, она показалась ему намного моложе. Она выглядела совсем юной и нежной девушкой. Так выглядели гимназистки старших классов, либо курсистки из Смольного.

Вторая дама казалась старше. Это была высокая рыжеволосая женщина с довольно приятными чертами открытого лица. Видимо, это и была та самая подруга, у которой остановилась Барбара, рассудил он. Обе женщины о чём-то оживленно разговаривали. Беседа настолько увлекла их обеих, что, казалось, они не видели никого вокруг. В руке у Барбары он заметил длинный колосок, кончик которого она то и дело подносила к губам.

Солнце палило из-за спины нашего героя, ярко освещая лица обеих подруг и делая почти невидимыми лица тех, кто шагал им навстречу. Гладышев сделал шаг в сторону, пытаясь пропустить девушек вперёд. И что же? Увлеченные разговором, они прошагали мимо него, дальше по аллее, оставив после себя лишь легкий сияж её необыкновенных духов. О, как он скучал по этому запаху. Долгим взглядом он смотрел ей в спину, мучаясь от желания окликнуть. Наверное, это будет неприлично, с робостью рассуждал он. Лучше я приду по их адресу. И найду повод, чтобы повидаться с нею. Главное, что она тут, в Никольском. Значит, Петровский меня не обманул. Хорошо бы, чтобы и Казимира не было.

Когда он, преодолевая волнение, хотел уже свернуть на одну из боковых аллей, она вдруг остановилась и резко обернулась назад.

– Михаил Алексеевич, это вы? – удивленно пролепетала она, опустив зонт.

– Я, – глупо улыбаясь, подтвердил он.

– А как вы здесь? – спросила она и смутилась. – Откуда?

– Я здесь живу, недалеко от Никольской церкви. – У нас там небольшое фамильное имение.

– Вот как? Вы здесь родились?

– Родился я в Петербурге, но провёл здесь почти всё детство.

– Да? Господи, какое странное совпадение, – она смотрела на него бессмысленным взором тёмных глаз.

– Да, – кивнул он приветливо и чуть отстраненно, ликуя про себя от того, что провидению было угодно, встретить её именно в парке. Теперь у него был законный повод выдать их встречу за мистическое совпадение.

– Разве так бывает? – вновь удивлённо произнесла она и, будто одумавшись, очнувшись от лёгкого потрясения, взяла себя в руки и изменившимся тоном, спокойнее, произнесла: – Мир тесен.

– Вы правы, Барбара Александровна, мир оказался действительно тесным, – произнёс он и со значением посмотрел ей в глаза.

– Натали, познакомься. Это Михаил Алексеевич Гладышев. Он очень увлекается спиритуализмом и бывает на многих столичных сеансах.

Рыжеволосая спутница Барбары вежливо кивнула.

– Меня зовут Натальей Павловной.

– Могу я вас немного проводить? – Гладышев пытался выглядеть максимально сдержанным и галантным.

– Конечно, – кивнули обе девушки.

И он присоединился к их паре. Какое-то время все трое шли молча.

– А вы давно здесь? – первой прервала молчание Барбара.

– Нет, пару дней, как приехал, – соврал он. – Надо заниматься ремонтом усадьбы. Всё обветшало. Крышу перебирать придётся, дымоходы прочищать. Да и прочих хлопот по хозяйству полно.

– Вы здесь с супругой? – спросила Барбара и тут же покраснела.

– Нет, Татьяна Николаевна осталась дома, я здесь один, – отвечал он, внутренне ликую от того, что её интересовал этот вопрос.

– Кстати, я всё время забывала у вас спросить, – оправившись от смущения, продолжала она более радостным тоном: – Как она себя чувствует? Ей легче? А то, помнится, что тогда, вначале марта, она испытывала лёгкое недомогание.

– Благодарю, она уже давно оправилась от нервного недуга и ныне вполне себе здорова.

– Замечательно, – улыбнулась она, моргнув длинными ресницами.

– А как же Казимир Викторович?

– А что Казимир Викторович?

– Тоже здоров?

– Я полагаю, что да…

– Он разве не с вами? – Гладышев внутренне напрягся.

– Нет, он сейчас уехал по делам.

– Далеко ли?

– В Москву и, возможно, в Польшу. Ну, это ещё не точно.

– Вот как? – покачал головой Гладышев. – Надо полагать, что здесь, в Гатчине, вы не проводите своих сеансов?

– Пока нет. Я здесь отдыхаю у подруги.

– И это правильно, – улыбнулся он. – Погода здесь просто замечательная, а воздух-то какой, – он остановился и обвёл глазами луг, раскинувшийся перед Сиворицами. – Всё давно цветёт.

– Ну, что вы, Михаил Алексеевич, уже не только всё цветет, а многое давно отцвело, – встряла рыжеволосая подруга.

– Да, вот так вот, в городской суете столицы, мы каждый раз и пропускаем зелёное лето, – отвечал он.

– А вы здесь надолго? – спросила его Наталья Павловна.

– Я, по-правде говоря, и сам ещё не знаю, – он пожал плечами. – Все зависит от моего приказчика и рабочих. В общем, как дело пойдёт.

– Ну, если у вас вдруг будет хоть чуточку свободного времени, то милости прошу к нам в гости. Мы здесь снимаем каждое лето дачу, – и она назвала тот же самый адрес, который был записан на заветной бумажке, переданной ему ещё вчера Петровским.

– Дачу? – хмыкнула Барбара. – Они снимают здесь огромный дом помещика Р-ского.

– А, мой дядя, кажется, знал его.

– Помещик Р-ский приходится нам дальним родственником. Но в последние годы он чаще живёт за границей. И сам просит нас всякий раз погостить в его доме. Он очень переживает, когда в его поместье долго никого нет. Говорит, что пропадает человечий дух, – рассмеялась Наталья.

– Я его понимаю. Наверное, он не хочет, чтобы в комнатах заводились привидения?

– И это тоже, – веселилась подруга Барбары.

– Хотя, чета Соболевских весьма успешно дружит со всякого рода духами.

– Это да, – улыбалась Наталья Павловна. – Барбара никогда не страшится заходить в старые и заброшенные дома.

– Ну, вы меня не удивили, – он со значением посмотрел на Барбару. – Я давно уже понял, насколько Барбара Александровна смелая девушка.

– Да, полно вам, – с улыбкой отмахнулась Барбара.

Все трое замолчали. А Михаил, боясь посмотреть Барбаре прямо в глаза, опустил лицо, и разглядывал носки лёгких летних туфелек, выступающих у Барбары из-под длинного холстинкового подола. Прошло несколько минут.

– Ну, что же, милые барышни, я, наверное, покину вас, ибо дела мои не ждут, – врал он, стараясь выглядеть деловитым. Как же ему не хотелось уходить сейчас от Барбары. Смертельно не хотелось, но он взял себя в руки: – Благодарю вас, дамы, за эту удивительную прогулку и надеюсь на скорую встречу в ближайшие дни.

Он галантно поклонился, приподняв шляпу и, развернувшись на каблуках, пошагал по алее парка, прочь от Барбары и её подруги. Пока он шел, он чувствовал на спине её пристальный взгляд.

Вернувшись домой, он обнаружил, что в его имении уже вовсю шла генеральная уборка. Три незнакомые бабы, засучив рукава, перекликаясь друг с другом, мыли в комнатах полы. В воздухе висел запах мыльного щелока. Сам же приказчик хлопал во дворе подушки и тёплые одеяла. Увидев хозяина, Гордей поспешил к Гладышеву.

– Вот же, ваше благородие, скоро полы закончим мыть. Окна с той стороны ещё две девки домывают. Веранду уже отмыли.

Гладышев весело посмотрел на блестящие стекла, в которых плавились огненные блюдца закатного солнца.

– Клавдия моя на кухне хлопочет. Щи поставила на курином бульоне. Тесто на пироги завела.

– Спасибо, Гордей… Вы молодцы.

– Рады стараться, Михаил Алексеевич. Может, самовар пока поставить? Я мёду достал из погреба, орехов каленых, варенье.

– Не надо, Гордей. Не хлопочи. Я уже отобедал в трактире. Хотя… Хорошо, принеси чаю ко мне в кабинет. Вы там уже помыли?

– Всенепременно, в первую же очередь.

Гладышев переобулся в домашние туфли и по чистым, влажным половицам, прошёл в свой кабинет. Здесь уже пахло скоблеными досками и свежими цветами. Кто-то из женщин нарвал букетик из полевых цветов и поставили его рядом с изголовьем дивана. Гладышев с наслаждением растянулся на прохладной кожаной поверхности, примостив под голову расшитую узорами подушку-думку. В комнате уже вовсю занимались сумерки, делая очертания не такими чёткими, как днём. Из промытого окна потянуло прохладой. Он закрыл глаза, и вновь перед его взором пронесся образ черноволосой Барбары. Кивок головы, взметнувшиеся волосы, полуулыбка на юном лице.

«Господи, всего час тому назад я стоял рядом с ней. Я слушал чарующие звуки её голоса, чувствовал тепло, идущее от ее нежного тела, – думал он. – Господи, какое счастье, что я, наконец-то, нашел её. Что я вновь её увидел. Что бы я делал, если бы навсегда потерял её след? Зачем же тогда жить? Мне уже невозможно жить без неё».

Течение его мыслей прервал стук в двери. Он вздрогнул.

– Входите.

– Это я, ваше благородие, принёс вам чайку.

Гордей поставил поднос на стол.

– Чаёк у меня с липой. Вот медок наш, гатчинский. Варенье из крыжовника, орехи. Пожалуйте, Михаил Алексеевич, – суетился старик.

– Спасибо, Гордей. Оставь всё здесь и ступай к себе.

Пока он с наслаждением пил чай, мысли о Барбаре не покидали его голову:

«Неужели она думает, что наша встреча здесь случайна? Хотя, доля фатума безусловно слишком велика. Это же немыслимо, чтобы дача её подруги оказалась меньше, чем в версте от нашей фамильной усадьбы, – рассуждал он. – Неужели же подобное возможно без вмешательства Высших сил? Полагаю, что нет. Может, это уже бабуля или дядя на небесах постарались?»

Он посмотрел на тёмный потолок и подмигнул неизвестно кому.

«Кто знает, я же просил их о помощи. Хотя, что я несу? Какой только бред не лезет в мою дурную голову. А я ведь свечку-то за них в храме так и не поставил. Всё-то мне не досуг было. Словно умалишенный по сеансам спиритическим мотался. Хотя, на что мне эти сеансы, если разобраться? На что? Это я только перед следователем мог вдохновенно врать о научном интересе к спиритизму. А на самом-то деле… Барбара, ну что ты сделала со мной?»

Он отставил чашку и откинулся на подушку.

«И всё же, она сама-то догадалась, что я оказался здесь из-за неё, а не по воле случая? О каком ремонте я вообще смогу думать, когда все мысли в голове, будто ложкой перемешали? – он вздохнул. – Наверняка догадалась. Не дура же она. Если я её с начала марта по всему Петербургу и окрестностям преследую. Словно преданный пёс».

* * *

Спал он плохо, а проснулся около пяти утра с мыслями о том, что надо как можно скорее идти в имение помещика Р-ского, туда, где семейство её подруги Натали снимало дачу. Он хорошо помнил этот небольшой двухэтажный особняк с белыми колоннами. Ещё в детстве он часто играл в тенистом парке, раскинутом недалеко от этого дома.

Он знал, что будет весьма неприлично, если он заявится в их дом слишком рано. А вдруг Барбара и Натали, обе, спят до полудня, а потом ещё долго приводят себя в порядок. И им не понравится его ранний визит. Они могут подумать, что ему совсем нечем заняться, как только с раннего утра волочиться в поисках их милой компании.

Утренние часы тянулись мучительно медленно. Он встал, умылся и позавтракал свежим творогом и шаньгами, испечёнными женой Гордея. Потом он дважды выкурил трубку и обошел свою присмиревшую, прибранную накануне усадьбу. Вчера, проваливаясь в сон, он ещё до самой темноты слышал бойкие окрики девушек, жестяной стук вёдер и вжиканье метлы Гордея.

Он пытался оглядеть хозяйским глазом объём предстоящих работ, пытался прикинуть, откуда ему лучше пригласить ремонтников. Местных или же из столицы лучше звать? Но его взгляд, цепляющийся за трухлявые доски крыши и ржавые стоковые трубы, был рассеян. Ему было вовсе не до ремонта. Какие там трубы или крыша, если весь мир для него сошелся ныне на образе Барбары. Весь белый свет сомкнулся на этой девице с глазами очковой змеи.

Он ещё раз медленно обошёл вокруг дома, потом прогулялся по заросшему саду, внутренне сокрушаясь о том, что и здесь надобно бы навести порядок. Дом без постоянного хозяина ветшал, а мать с отцом давно уже жили в Петербурге, либо за границей и редко наведывались в свое фамильное имение. Несмотря на беспокойные мысли, он с наслаждением вдыхал утреннюю летнюю прохладу. Ноздри ловили все ароматы июньского сада. На кое-как сделанной приказчиком клумбе расцвели первые пионы. Но большую часть кустов всё еще покрывали плотные шарики их бутонов.

«Когда солнце пригреет чуть сильнее, здесь будет целое море этих прекрасных, розоватых цветов. Я нарву их для неё», – с упоением думал он.

Рядом с пионами простиралась овальная клумба, усаженная рыжими лилиями, чьи бутоны висели гроздьями литых зелёных огурчиков. Лучи солнца золотили нежную листву яблонь. Как же здесь хорошо, думал он.

Через четверть часа Гладышев уже шёл по направлению к дому, где жила Барбара. С каждым шагом его всё сильнее охватывала внутренняя дрожь.

По мере приближения, он увидел, что двери усадьбы были распахнуты настежь, а на ступенях стояла женщина, одетая в светлое платье.

«Барбара?» – молниеносно подумал он и тут же осёкся.

Это была её подруга Натали. Она стояла на ступеньках и смотрела куда-то вдаль. Увидев Гладышева, она одарила его приветливой улыбкой и пригласила зайти в дом.

– Проходите, Михаил Алексеевич. Я угощу вас чаем. Или может, вы позавтракаете вместе со мной?

– Благодарю вас, Натали, – посмеиваясь, отвечал он. – Я только недавно из-за стола.

Через просторную прихожую они вошли в большую гостиную, обставленную в смешении классики, барокко и русского ампира. Здесь красовалась мебель в стиле «буль». И вообще вся обстановка выглядела немного вычурной и помпезной. Оглядевшись, он увидел в углу гостиной открытый рояль, по глянцевой поверхности которого прыгали солнечные зайчики.

– Это я иногда музицирую, – смущенно произнесла Натали. – Я музицирую, а Барбара поёт.

– О, она разве любит петь?

– Да. У неё, кстати, неплохое меццо-сопрано.

– Вот даже как? – Гладышев удивленно посмотрел на хозяйку.

– А вот вы сами потом послушаете. У неё настолько красивый и сильный голос, что она вполне могла бы петь со сцены, если бы не ленилась, а взяла несколько уроков по пению у хорошего преподавателя.

– Вы тоже ранняя пташка? – решил сменить он тему.

– Нет, что вы. Я обычно долго сплю. Это Барбара у нас сущий жаворонок. Встаёт ни свет ни заря.

– Вот как? А я отчего-то решил, что она ещё спит.

– Нет, она встала уже давно и, как водится, убежала куда-то к реке. Или в рощу. Она, знаете ли, у нас любит травы всякие собирать. А ещё любит разных головастиков и земноводных.

– Вы змей имеете в виду?

– Да, – усмехнулась Натали. – Их в первую очередь.

– Ну, это-то как раз меня не удивляет.

Натали в ответ рассмеялась, откинув назад рыжеволосую голову. А она тоже вполне себе симпатичная, отчего-то подумал он, уловив блеск улыбки и розовый румянец на белоснежных щеках женщины.

– Так что, вы опоздали, Михаил Алексеевич, – смешливым тоном продолжила она. – Кто рано встает, тому бог даёт.

– Согласен, я сегодня тоже проснулся очень рано, но с утра уже успел похлопотать относительно ремонта, – врал он. – Встретился кое с кем.

– О, выходит, вы с Барбарой оба молодцы. Все свои дела решаете спозаранку. А вот мой супруг Юрий и моя матушка, оба, до сих пор спят. Мы их здесь видим лишь к полудню.

– Вы здесь с супругом?

– Да, с ним и с мамой. С нами еще мой сын младший Никита. Только его на месяц забрала к себе моя кузина.

– А старший? Вы так молоды, но у вас уже есть дети?

– Благодарю за комплимент. У меня двое сыновей. Старший учится в гимназии. А младшему пять лет.

– Дети – это замечательно, – кивнул Гладышев. – Они наполняют жизнь особым смыслом, не так ли?

– О, несомненно. А у вас тоже есть дети?

– Нет, ещё нет. Мы с женой пока так и не стали родителями, – с грустью отозвался он.

– Ну, я полагаю, что у вас всё ещё впереди.

– Наверное, – вздохнул он. – Увы, но рождение детей – это лишь Божий промысел. Но, пока Господь не подарил нам дитя.

– Это да, – серьезно отвечала Наталья Павловна. – Я вот уговариваю и Барбару родить, как можно скорее. Но она отчего-то тянет. Мне кажется, что у них с Казимиром были бы чудные ребятишки.

– Это да… – глубокомысленно изрёк Гладышев, с трудом подавляя в себе раздражение. – Очень чудные детки… У них с Казимиром… были бы… Наверняка…

– Может, всё-таки чаю?

– Нет, Наталья Павловна, я благодарю вас. Я, наверное, пойду. Прогуляюсь по роще, загляну в Сиворицы.

– Кстати, Барбара обычно и ходит с утра к церкви или в Сиворицкий парк. Может, вы её по дороге встретите.

– Да, возможно, – непринужденно отвечал он.

– Вы приходите к нам вечером. Я познакомлю вас с моим семейством.

– Всенепременно, – он галантно поклонился хозяйке и поцеловал на прощание её руку.

* * *

Через несколько минут он уже шагал в сторону Сивориц. Путь его лежал мимо зеленой рощи. Пока он шёл, его глаза старались охватить все, видимые глазу тропинки. Только бы не пропустить свою вожделенную черноволосую колдунью. По дороге ему встретились какие-то дачники – муж с женой и несколько местных ребятишек. Барбары нигде не было. Недалеко от парка располагалась старинная деревянная беседка. Он помнил её еще с самого детства. К середине лета эта беседка сплошь зарастала диким вьюнком. Сейчас её решетка была свободной от травы и от того легко просматривалась. И о, чудо – в ней что-то мелькнуло. Что-то светлое. Несомненно, там кто-то был. Может, это она, думал он, волнуясь с каждым шагом. Чем ближе он подходил к беседке, тем всё явственнее осознавал, что не ошибся. Что там должна быть именно ОНА.

Она сидела на скамье, облокотившись спиной о тёплые старые доски и, казалось, дремала, опустив соломенную шляпку на самые глаза. Когда он понял, что она дремлет или просто о чём-то задумалась, он пошел тише, стараясь не вспугнуть её нежную дрёму. Но у самого входа в беседку под его ногами треснула ветка, и Барбара тут же открыла свои чёрные глазищи и, не мигая, уставилась на него.

– Это вы?

– Я. А вы ждали здесь кого-то другого?

– Я никого, в сущности, не ждала, – смущённо произнесла она.

– Ой, ли?

– Что вы имеете в виду?

– Да, ничего. Можно я присяду?

Он бегло осмотрел её платье. Она была одета в светлое, с оливковым отливом, льняное платье, отороченное по подолу, рукавам и вороту мелким шитьем. Это платье великолепно оттеняло её чуть смугловатую, матовую кожу и красиво смотрелось на её тонкой, но роскошной фигуре. К платью прилагалась шляпка из французской соломки с приколотыми незабудками и тюлевым листочком.

Только сейчас он заметил рядом с нею небольшой букет из васильков и плотную корзину из лозы, закрытую маленькой крышкой.

– Я был в поместье Р-ских. Думал, что застану вас там. Но оказалось, что с первыми лучами солнца вы уже упорхнули на волю.

– Да, я встаю рано и люблю ещё до завтрака прогуляться в лесу и возле речки.

– Какие милые васильки.

– Да, я люблю их.

– Если сплести из них венок, то они великолепно подойдут к вашим глазам. Они у вас тоже ведь синие.

Она повернула к нему голову и посмотрела на него немигающим взором чёрных глаз:

– Господин Гладышев, вы, стало быть, дальтоник?

– Отнюдь, пани Соболевская. У меня прекрасное зрение, и я отлично различаю цвета и даже малейшие оттенки.

– Если так, то отчего же вы решили, что у меня синие глаза? – она вызывающе взмахнула длинными ресницами.

– А от того, что склеры ваших чёрных глаз отливают той же синевой, что и лазурит на древних изваяниях, либо кобальт на гжели.

В ответ она застенчиво улыбнулась. Было видно, что ей понравился его необычный комплимент.

– Позвольте полюбопытствовать, милая чародейка, а что же находится у вас в корзинке? Для грибов и ягод ещё не настала пора. Я умираю от любопытства…

– Любопытство, господин Гладышев, один из примитивнейших пороков. Но подражая вам, могу я тоже слегка полюбопытствовать?

– Можете, отчего же нет.

– Скажите, каким же образом вы оказались здесь? Я никогда не поверю в то, что у вас здесь фамильное имение. Ровно там же, куда уехала я. Это весьма похоже на те случайности, благодаря которым вы оказывались почти на всех наших сеансах.

– Почти? Неужели же были те, о которых я не знал?

– Были-были…

– Как жалко. Это жестокое коварство, скрывать от меня ваше местоположение, – произнес он, чуть понизив голос и откровенно глядя на неё.

– Ах, вот даже как? – щёчки ее заалели, и она кокетливо отодвинулась.

– Возможно, я вас разочарую, дерзкая чаровница, но у меня действительно есть в Гатчине имение.

– Не понимаю, вы, что же, хотите сказать, что мы действительно здесь встретились случайно? Или вы умудрились его купить за несколько дней?

– Нет, Барбара Александровна. В этом имении я вырос. Оно досталось нам от дяди по отцовской линии. Того самого дяди, который к нам пришёл тогда на первый сеанс.

– Подождите, но разве так бывает? – она с удивлением уставилась на него.

– Как видите, бывает… И я вынужден приписать сей факт роли самого провидения.

Она молча покачала головой, глядя на него озадаченным взором.

– Вы верите в судьбу, Барбара Александровна? А впрочем, вы просто не можете в неё не верить…

– Это почему же?

– Женщина, чьи пристрастия, профессия и досуг лежат в плоскости ирреального, не может не верить в судьбу. Ведь так?

– Возможно, – кивнула она.

– Значит, я прав.

– Если бы мой брат не охарактеризовал вас как честного и порядочного господина, то я бы подумала, что вы связаны с тайной полицией.

– Увы и ах, к счастью, я не имею никакого отношения к этой категории нашего мятежного и порочного общества. Так что ваш брат весьма верно меня охарактеризовал. Он, кстати, очень неглупый человек.

– Погодите, погодите… А это, случаем, не он сказал вам о том, где я нахожусь?

– Ну, что вы, – снова лгал Гладышев. – Причём тут он? Я же говорю вам, что это сама судьба соединила нас в этом парке, в Сиворицах. Аккурат возле будущей больницы для умалишенных, – он рассмеялся. – Право, я давно ведь лишился разума, милая моя, черноглазая ведьмочка из Сиворицкого леса.

– Ага, значит, они все-таки чёрные… – прошептала она.

Но он уже не слушал её. Он крепко обнял и поцеловал её губы долгим и страстным поцелуем. Сколько длился этот поцелуй, он так не понял. В этот миг из головы уплыли все мысли, оставив место лишь гулкому стуку сердца, который раздавался, словно набат в каждой клетке его тела. А ещё в это немое, сияющее пространство полетели лепестки васильков, и зазвучала тонкая и нежная свирель. А ещё он вкусил скользкую нежность её маленьких, но сочных губ. Вдохнул её чистое родниковое дыхание. А руки… Его руки ощутили мягкость её тонкой талии и шелковистую гладкость смоляных волос.

Пока длился поцелуй, он видел, что её глаза закрылись в сладостной истоме. И боже, она не оттолкнула его и не отпрянула. Она ответила на поцелуй. Ответила волнительно и смело.

Когда истаяли последние, восхитительные секунды их внезапного единения, он отодвинулся, чтобы перехватив дыхание и поцеловать её вновь. Она сидела молча, всё так же, не открывая глаз, будто ждала продолжения. И он вновь крепко поцеловал её. Но теперь его поцелуй ещё сильнее был наполнен страстью. От его смелого натиска она даже пискнула в ответ и неожиданно отпрянула.

– Михаил Алексеевич, – задыхаясь, прошептала она. – Что вы себе позволяете?

– Я целую вас…

– Вы несносны. Уходите.

– Не уйду. Я устал за вами гоняться. Я… Я люблю вас… Люблю безумно.

– Михаил Алексеевич, но я замужем, и вы женаты.

– Знаю, и всё же. Поймите, я не могу без вас жить.

– Нет, так нельзя… Это неправильно…

– Да, отчего же? Нет такой силы, которая смогла бы отвратить меня от вас.

– Михаил Алексеевич, вы просто не знаете моего супруга. Он очень страшный человек. И он не позволит нам быть вместе.

– А это мы ещё посмотрим.

– Нет, нет… – шептала она, отодвигаясь от него.

Рукой она задела корзину и та, перевернувшись на бок, открылась. Из корзины, прямо на стол, выпало несколько пёстрых змей. Гладышев с удивлением и некой брезгливостью рассматривал живой клубок холодных пресмыкающихся.

– Не бойтесь, это ужи… – она торопливо забросила их назад в корзину.

Михаил выдохнул с облегчением. И, тем не менее, то волшебство, кое коснулось их несколькими минутами ранее, внезапно пропало. Барбара вышла из беседки, держа корзинку двумя руками.

– Не ходите за мной, Михаил Алексеевич. Не надо. И забудьте, пожалуйста, о том, что здесь произошло. Мы оба с вами – несвободные люди. Будьте благоразумны. Мы не станем более видеться. Прощайте.

Быстрыми шагами она стала удаляться от беседки. Когда пятно её светлого платья растаяло за деревьями, он увидел, что на теплой деревянной скамье остался лежать букетик её васильков. Гладышев ещё сидел какое-то время на скамье, таращась на синие звездочки полевых цветов. В воздухе всё так же пахло ее тонкими духами, перемешанными с ароматом травы и запахом сухих сосновых досок.

«Мы оба не свободные люди, – эхом прошептал он. – Мы не станем более видеться… М-да…»

Рассеянным взглядом он окинул деревянные решётки старой перголы и пошёл прочь, в сторону своей усадьбы. Каждый его шаг припечатывался тяжёлыми мыслями о том, что его счастье, которое минутами ранее казалось ему таким близким, желанным и явственным, в одну секунду рассыпалось, словно пепел в руках. Лишь от одних её слов. Да, несомненно, она права: мы оба несвободны. Но, боже мой, неужели я ей неприятен? Да, нет же… Я чувствовал трепет её губ, трепет тела и его страсть. Такое невозможно сыграть. Да и зачем же? Я видел, я всегда видел интерес в её глазах. Мне казалось, что я тоже нравлюсь ей. Что не противен, в конце концов. Мне казалось, что у меня есть все шансы на ответность.

– Ну да, чёрт побери, у неё есть Казимир! – вслух произнёс он. – Ну, неужели же она его любит? Полно… Этого не может быть. Хотя, женское сердце так непредсказуемо. Конечно, она может его бояться. Или бояться самого факта грехопадения. Но любить? Едва ли…

Он шёл по тропинке, почти не замечая ничего вокруг, и продолжал с тревогой рассуждать о собственной любви:

«Конечно, что я от неё хочу? Похоже, что она глубоко порядочна, благоразумна и набожна. Хотя, какая набожность при её ремесле? Она же ведьма. Сущая чертовка со змеями. Насобирала полную корзину этих холодных гадов. Как же она не боится брать их руками? Или я что-то путаю? Можно ведь заниматься спиритизмом или колдовством, но быть при этом преданной женой? Конечно, можно. С чего я вообще решил смешать эти два понятия? Отчего я вообразил себе, что она окажется для меня доступной? Конечно, она – замужняя дама и, возможно, даже собирается завести детей от Казимира…»

– Угу, от этого упыря и троглодита! – с желчью произнёс он. – А вдруг она уже в положении, а я тут хожу вокруг неё, словно чужой блохастый кобель. Куда мне до графа Соболевского. Очевидно, породой и состоянием не вышел.

В унынии он присел на одну из скамей, стоящих на берегу реки Сиворки. И с грустью смотрел на синюю гладь воды.

– А вот дудки! – он решительно поднялся. – Это мы ещё посмотрим, кто кого…

И он пошагал в собственную усадьбу. И по дороге думал лишь о том, как ему вести себя дальше. И принял решение этим же вечером вновь податься на дачу к её подруге Натали. Благо, что та накануне пригласила его в гости. Так и поступлю, решил он. Мне не до особых политесов. Лишь бы её увидеть. Хоть на минутку. Господи, как же я несчастен. Она точно ведьма.

Он уединился в собственном кабинете и провалялся, промаялся на диване вплоть до самых сумерек. А потом вскочил и, наскоро приведя себя в порядок, снова подался в Никольское, к даче помещика Р-ского.

Солнце уже не было столь горячим, как днём, и клонилось к закату. По мере приближения к усадьбе, он услышал звуки фортепьяно. Музыка доносилась из открытого окна первого этажа. А на крыльце, рядом с распахнутой дверью, он заметил полного светловолосого господина, одетого в домашний шлафрок и мягкие сафьяновые туфли.

– Здравствуйте, господи Гладышев, – отозвался мужчина высоким голосом и добродушно посмотрел на Михаила серыми, чуть выпуклыми глазами. – Я ведь верно угадал? Вы наш сосед, Гладышев?

– Да, верно, – улыбнулся наш герой кроткой и нарочито приветливой улыбкой.

– А мне про вас Наташенька уже рассказывала.

– Наталья Павловна? – смущённо произнес Михаил. – Дело в том, что я был у вас уже с утра. Но вы, верно, ещё почивали. А я, знаете, пташка ранняя. Привык вставать с восходом солнца. А Наталья Павловна как раз и пригласила меня, быть у вас сегодня же вечером. Как я мог отказать?

– И совершенно правильно сделали. Я очень, очень рад нашему знакомству.

Он неуклюже сбежал вниз по ступеням и протянул Михаилу пухлую белую ладонь:

– Давайте же знакомиться. Меня зовут Юрием Владимировичем. Фамилия наша Борисовы.

– Михаил Алексеевич, – с улыбкой отвечал Гладышев.

– Мы здесь живем, словно отшельники. Даже гости к нам редко приезжают. Вот только Барбара нынче гостит. Должен был и Казимир подъехать, да, говорят, что вечером вчера прислал письмо, что задержится в Польше ещё какое-то время. А мы вот с моей Натали и Анной Генриховной развлекаем тут нашу Барбару. Или она нас, – он приторно улыбался, заглядывая Гладышеву в глаза. – Знаете, она ведь очень недурно поёт. Итальянские арии и русские романсы.

– Вот как? Не имел удовольствия слышать.

– О, вы непременно должны это послушать. Она отдыхала, но должна скоро спуститься.

Как только он услышал о Барбаре, его сердце забилось ещё чаще. Но он не желал лишними расспросами навлечь на себя хоть малейшие подозрения.

– А мы вот с тёщей их слушаем, – продолжил Юрий Владимирович. – Правда, иногда к нам в гости приезжает моя племянница Раечка, да Ольга, Наташина кузина. Да пара моих приятелей иногда наведываются. Но это реже. А мы здесь ведь до самых холодов гостим. Пока первые снежные мухи не начинают по небу летать. А потом перебираемся в Петербург, в свою квартиру.

– А я вот тоже, знаете ли, решил, что надо как можно чаще бывать на природе. Я ведь всё детство провёл в Гатчине. А как стал студентом, а после и на службу поступил, женился, так и забыл сюда дорогу, – делано вздохнул Гладышев. – Приехал нынче, а тут такая красота, всё цветет и благоухает. Вот и думаю, сделать этим летом капитальный ремонт усадьбы, а уже на следующее лето приехать сюда с супругой.

– Всенепременно, вы должны приехать сюда с супругой. И мы станем тогда дружить семьями, – со сладкой улыбочкой произнес лупоглазый Борисов.

Гладышев то же весьма приторно улыбнулся соседу, который стал его прилично раздражать.

«Самое мерзкое, что могло бы случиться со мною в этой жизни, это то, если бы я вдруг стал дружить с этим толстяком семьями», – зло подумал Гладышев, но виду не подал.

Из дверного проёма показалась пожилая тучная женщина. Как и Наталья Павловна, эта женщина тоже была рыжеволосой.

– О, а вот и моя милейшая тёща к нам пожаловала, – пропел Борисов возле самого уха Гладышева. – Спешу вас познакомить. Это и есть драгоценная Анна Генриховна. Прошу любить и жаловать. А это наш сосед Гладышев Михаил Алексеевич.

– Это вы Гладышев? – низким голосом отозвалась тучная дама, пока наш герой целовал ее пухлые старческие руки. – Ну-ка, покажитесь. Вижу-вижу, вылитая матушка. Мамин сынок. Хорош, однако… Татарская кровь сразу видна.

– Вы знакомы с маман?

– Знакома, конечно. Мы с ней в одной гимназии когда-то учились. Правда, я была старше её на пять лет. Да я и дядю вашего покойного хорошо помню. А вот отца не очень. Так, стало быть, вы решили вернуться к корням и обосноваться на родине?

– Не то, чтобы обосноваться. Скорее приезжать сюда, так же как и вы, на дачу.

– Ах, сейчас это стало так модно – держать дачу под Петербургом. Здесь многие дома и участки скупили под дачи. Оно всё бы ничего, коли публика была бы приличная. А то, знаете ли, всякие хлыщи встречаются, от которых надо подальше держаться. Намедни вон почтальона нашего избили в роще. Вы не слышали?

– Да, откуда? Михаил Алексеевич только недавно приехал, – встрял Юрий Владимирович. – И потом ваш почтальон сам виноват. Нечего было так напиваться.

– Ну, как же сам? Коли разбойники лихие здесь по ночам шастают. Я давно говорила, что пора из города полицейских для охраны нанимать.

– Это дорого, – отмахнулся Борисов.

Пока тёща с зятем перепирались и разговаривали о каких-то хозяйственных пустяках, Гладышев с унынием посматривал на дверной проём, стараясь угадать, увидит ли он этим вечером свою черноглазую любовь.

Но вместо Барбары на крыльцо вышла Наталия Павловна и пригласила всех к столу на чай.

– Летом мы обычно пьем чай на воздухе. Прямо на террасе, с обратной стороны дома. Но сейчас там ещё к вечеру прохладно. И не прибрано. Я на днях велела дворнику там всё покрасить, – пояснила Гладышеву хозяйка. – Мы ведь тоже, как и вы, понемножечку ремонтируем дядюшкин дом. Нет, безусловно, он в отличном состоянии. И ремонт внутренних комнат мы делали только два года тому назад.

– Вот как? – поддакивал и цокал для приличия Гладышев, привычно ища глазами свою незабвенную зазнобу.

– Дядя в то время прибыл из-за границы и сам давал все распоряжения по строительным работам. Я, по-правде говоря, предлагала ему хорошего современного архитектора, дабы он всё здесь устроил на манер русского модерна, но он ещё тот ретроград. Заупрямился, как ребенок. И вот результат – дорого, помпезно и совсем не модно, – она будто извиняясь, показывала Михаилу внутреннее убранство дома.

– Ты не справедлива к дяде, – встрял в разговор её муж. – Я, например, тоже против всех новомодных излишеств в архитектуре. Я тоже привык к старине. Чтобы дорого, богато, да порядок был бы во всём, – хохотнул Борисов, грузно усаживаясь в широкое плетёное кресло, оставленное возле стола.

Видимо, это было его личное, самое объёмистое кресло.

«Кто бы сомневался, – не без сарказма подумал Гладышев. – Такому как ты, главное, чтобы пыльная думка под головой лежала, а над головой – позолота, да лепнина с ангелочками… Таким, как ты, лучше жилось во времена тотального рабства. Чтобы крепостные ходили за тобой на побегушках и кормили тебя, детину, из ложечки, да пятки на ночь чесали».

Разумеется, все эти колкости и ехидства он никогда бы не озвучил вслух. Вслух он лишь с умеренным и вежливым достоинством восхищался внутренним убранством огромной гостиной и прочих комнат. Борисов сразу не понравился ему. Почему? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Наверное, потому, что он посмел упомянуть о Казимире. Хотя… Отчего бы и нет?

Все расселись за столом и начали пить чай. Гладышев же в недоумении посматривал по сторонам.

– Вы, верно, потеряли Барбару? – поняла его взгляды Наталья. – Не переживайте, она скоро спустится. Она днём заснула. Потом вдруг решила принять ванну. Думаю, что сейчас уже выйдет наше «красное солнышко».

– Ванну? Сегодня? – Анна Генриховна с неудовольствием пожала плечами.

– Мама, ну что ты… Это же пустяки, – отчего-то покраснела Наталья.

В ответ её мать надменно отвернулась.

– Ну вот, легка на помине наша красавица.

В комнату впорхнула Барбара, одетая в тонкое бежевое платье, в мелкие цветочки. А на голове её красовались какие-то немыслимые каральки из заплетенных косичек. Это был не совсем русский стиль. В таком виде она сильно смахивала на мадьярку или словенку. А, может, она желала походить на польку. Ведь недаром её супруг был поляком.

От ревности к её мужу Гладышеву сделалось дурно. Он даже мысленно захотел расплести её дерзкие каральки и заплести их в косы, на русский манер.

«Господи, о какой же ерунде я думаю, – пронеслось в его голове. – Господи, как же она хороша. Эта длинная шея, на которую спускаются вольные и непослушные пряди волос, выбившиеся из общей прически. А эта матовая, смугловатая кожа. И глаза, глаза дикого оленя или глаза змеи. Конечно, змеи… Боже, ну что, за несносная девчонка…»

Он вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд Анны Генриховны. Ему показалось, что женщина раскусила его. Что ей сразу стала понятна причина его прихода. Она пила чай и то и дело бросала короткие, но пронзительные взгляды – то на Барбару, то на Гладышева.

– Михаил Алексеевич, угощайтесь нашими булочками. Это у нас Груня печёт. А мама ей помогает.

– Да, – хмыкнула Анна Генриховна. – Я, знаете ли, люблю иногда сама готовить. Сдоба неплохо у меня выходит, и варенье недурственно варю.

– Прекрасные булочки, – искренне хвалил Гладышев.

– Вы макайте их в сливки, – смягчившись, предложила она.

Когда хвалили её саму или результаты её рукоделия, мать Натальи менялась на глазах. Её цепкий и холодный взгляд на время оставил Барбару, словно паук любимую жертву. Вся эта немая игра взглядов многое открыла для Гладышева. Не зная всех тайн, он понял одно, что вероятнее всего, долгое присутствие Барбары слишком раздражает старую хозяйку. Как и большинство женщин, она с трудом терпела какую либо конкуренцию. Тем более такую, от которой ей всякий раз становилось дурно. В этой пожилой даме, как видно, не угасли былые страсти. В своём близком кругу она не желала терпеть соперниц – ни для себя, ни тем паче – для собственной дочери.

За столом текла обычная светская беседа, в течение которой Анна Генриховна живо интересовалась тем, здорова ли его матушка, ибо слышала о том, что она хворала. Она расспрашивала Гладышева и об отце, и об общих знакомых и родственниках. Он, стараясь быть вежливым и крайне учтивым, покорно отвечал почти на все её вопросы. А взгляд его пристальных глаз так и блуждал по прекрасному лику Барбары.

Расспросив о его родне, старая хозяйка перешла на расспросы об его собственной карьере и личной жизни. Он вновь терпеливо и степенно отвечал на её въедливые вопросы. И вздрогнул лишь тогда, когда она громко и настойчиво спросила его о супруге.

– Михаил Алексеевич, а когда же в Гатчину приедет ваша жена? – громогласно произнесла она и коротко глянула в сторону Барбары.

Он покраснел в ответ, но краем глаза увидел, что и Барбара нарочито отвела в сторону взгляд и постаралась сделать равнодушное лицо.

– Что вы спросили? Жена?

– Да. Когда к нам пожалует ваша супруга? Отчего вы приехали без неё?

– Она обязательно приедет, но позже, – оправившись от волнения, отвечал он. – Я ведь вплотную сейчас займусь ремонтом. Зачем ей дышать краской и известью?

– Она в положении?

– Нет, – покраснев, отвечал он.

– Мама, ну что ты допрашиваешь нашего гостя, – конфузливо отвечала Наталья. – Дай же ему нормально чаю попить.

– Дам-дам, – рассмеялась её мать. – Вы меня простите, Мишенька, за мое старушечье любопытство. Но у нас так редко бывают гости, чьих родителей я знала в детстве и молодости. Мне о многом хочется расспросить.

– Да, я с радостью готов ответить…

– Мишенька, а вы давно уже женаты? – не унималась старуха.

– Около пятнадцати лет.

– А сколько же у вас детишек?

– Пока ни одного, – притворно вздохнул Гладышев.

– Как это? – Анна Генриховна сделала круглые глаза.

– Ну, не дал господь нам детей.

– Ох, горе-то какое… – всплеснула руками старуха.

– Да, мы уже как-то свыклись.

– А вы привезите ко мне свою жену. Я отведу ее к одной нашей ведунье. Она живот ей выправит и пошепчет, что надо. А потом я в Никольскую церковь её свожу, и понесёт ваша супруга.

В ответ он лишь кивнул, краснея от внезапного стыда. Он всё еще смотрел в сторону Барбары, а та, внимательно слушая их разговор со старой женщиной, в волнении кусала нижнюю губу.

– Нет, я ведь серьезно говорю. Вези её как можно скорее к нам. Я помогу ей. Многие отсюда тяжелыми уезжали.

– Хорошо, я всё понял. Всенепременно привезу.

– Ну, хватит нам чаевничать! – прервала их беседу Наталья. – Давайте лучше я вам что-нибудь сыграю. А Барбара, может, споёт? – она вопросительно посмотрела на подругу.

– Наташенька, ты играй сама, а у меня сегодня нет настроения, чтобы петь.

– Барбара, ну ты же разучила новый романс? Сама ведь говорила?

– Пустяки, – смущенно отвечала Соболевская. – Он мне не нравится.

– Почему это?

– Слишком уж резкий.

– Давай ты нам его споёшь.

– Не сегодня…

– А это она вас, Михаил Алексеевич, стесняется. Мы каждый вечер с ней поём.

– Чего ты пристала к Барбаре, – встряла мать Натальи. – Может, она и вправду не хочет петь. Да, и спать скоро надо.

– Мама, ну какой там сон? Еще совсем детское время.

– Спать-спать, а то вас потом утром всех пушкой не разбудишь.

Она грузно поднялась со стула и шаркающей походкой вышла из комнаты. А Наталья подсела к роялю и стала тихо наигрывать Полонез Огинского. А её толстощёкий супруг, замычал в такт полонезу и попутно стал читать статью в газете.

«Господи, как же у них невыносимо скучно, – подумал Гладышев. – Если бы не ОНА, я не задержался бы здесь ни на минуту».

– Ну, хорошо, – вдруг решительно сообщила Барбара – Я буду петь. Вот ноты, Наташа. Да, ты их знаешь.

Она встала возле рояля и, приподняв лицо, решительно запела романс Булахова:

Когда он увидел её поющей и услышал её чистый и очень сильный голос, то испытал нечто невообразимое. От звуков её сопрано по телу густо побежали мурашки. Она поразила его своей мимикой, жестами, открытым в пении ртом. Всё в ней было необычно. То, есть, она и до этого была для него непознанной тайной, загадкой и далёкой звездой… Мечтой, до которой ему было страшно и трудно дотянуться. Но после того как он услышал её пение, он вообще потерял дар речи. И эти ее бойкие фразы: «Не хочу, не хочу, ничего я не хочу»… Она пела их с каким-то особым выражением, опустив острый подбородок и глядя ему прямо в душу немигающим взором колдовских глаз.

Ему казалось, что она вовсе неспроста выбрала для исполнения этот романс. Она будто адресовала ему свое страстное нежелание с ним общаться. Он даже растерялся от подобного выражения её чувств. Боже, господа, да эта женщина подобна вулкану, рассеянно думал он. Он не успевал переваривать все те мысли и эмоции, кои обрушились на его голову с её сильным исполнением. Да, в её голосе была страсть, вызов, характер. И… И протест. В пении её голос был ниже, чем в обычной речи. Она явственно давала понять то, что ему не на что рассчитывать? Или не так? Или же здесь что-то иное? Но, как она смотрела на него во время пения! От этого взгляда можно сойти с ума. Задохнуться или умереть на месте. Если бы я был ей безразличен, то она бы не пела вот так – для меня. Или не для меня? Может, я ошибаюсь? А голос? Откуда в этом девичьем теле такой сильный голос? Наталья права – ей можно выступать на сцене.

Его рассуждения остановили аплодисменты. Хлопал Борисов и его жена, которая прервав аккомпанемент, с удивлением смотрела на подругу.

– Брава, Барбара! – крикнул Борисов.

– Барбара, как ты спела! Это было невероятно, – согласилась с ним Наталья. – Удивительный романс. Михаил Алексеевич, это она ради вас так постаралась, – улыбалась Наталья.

– Прекрати, Натали, причём здесь Михаил Алексеевич? Я просто спела, как обычно.

– Как обычно? Да, ты сегодня пела божественно.

– Полно вам меня нахваливать. Михаил Алексеевич вон молчит, в отличие от вас. Видимо, не находит мое пение столь уж выдающимся.

– Барбара Александровна, да, что вы такое говорите… Я просто прихожу в себя от сильного потрясения. Пели вы великолепно. У вас такой потрясающе красивый голос. Боже, я право, сражён и очарован. А сколько экспрессии в этом романсе. Я до сих пор не могу сообразить, чего же вы так страстно не хотите.

– Я-то? А ничего не хочу… – хмыкнула она. – Поздно уже, господа. Я, пожалуй, пойду к себе. Вот только прогуляюсь немного перед сном.

И она легко выскочила из гостиной в коридор, а из коридора прямиком в сумерки летнего вечера.

– Барбара, подождите. Можно я вас провожу? – крикнул он вослед.

Когда он, наскоро попрощавшись с хозяевами, выбежал на улицу, Барбары рядом не оказалось. Огромный двор, засаженный клумбами с пионами, был пуст. Только ночной сверчок уютно свиркал где-то в саду, и у реки квакали лягушки.

«Господи, куда же она исчезла? – лихорадочно думал он. – Куда она могла пойти? Может, на реку? Там ещё много гуляющих прохожих. Вот же несносная девчонка».

Скорее наугад он побрел в сторону реки Сиворки. И о чудо, на тропинке, спускающейся к реке, он увидел её тонкий силуэт. Быстрыми шагами он нагнал её и взял за руку:

– Не так быстро, Барбара Александровна, – проговорил он. – Здесь уже темно, и много камней. Надо быть аккуратнее.

– Благодарю за заботу. Но я хорошо знаю эту дорогу. Я здесь гуляю почти каждый вечер.

– Вот как? Впотьмах? Это вы зря.

– Да, что вам-то за забота? – дерзко отвечала она. – Вы лучше езжайте к своей жене и лечите её от бесплодия. Везите её к Анне Генриховне. Она ведь обещалась вам помочь. Да и потом вы сами. Дети ведь не берутся из воздуха. Вам надо чаще находиться рядом со своей благоверной, а не бегать за мной по Сиворицам. Вы же слышали, что я ничего не хочу.

Но он не стал её слушать, он сгреб её в охапку и стал целовать, почти кусать от нахлынувшей страсти.

– Хочешь, – дерзко шептал он, задыхаясь. – Ты-то как раз хочешь… Не можешь не хотеть. Ты хочешь меня с самого первого дня, как только мы впервые увидели друг друга.

– Нет! – она пыталась вырваться из его объятий.

– А я точно знаю, что да! – настойчиво повторял он.

Его руки скользили по ее тонкой талии, сжимая нежные груди, приподнятые корсетом. И, наконец, она сдалась и перестала сопротивляться. Она вся обмякла в его руках.

– Пойдём ко мне, – шептал он, целуя её в шею.

Руки пытались расстегнуть застежку летнего платья.

– Нет, это невозможно, – она мотала головой.

– Пойдём, здесь недалеко.

– Нет…

– Тогда я тебя понесу. Я возьму тебя силой, дерзкая ведьма… А то – «не хочу»… Хочешь, и я это знаю…

– Хочу, – простонала она, сжав зубы. – Но нас могут увидеть.

– Никто нас не увидит. Уже всюду темнота.

Он подхватил её на руки, и некоторое время нёс на себе, не забывая нежно целовать её душистые волосы и прохладное лицо. Потом он останавливался, чтобы перевести дух и ставил её ногами на землю.

– Расплети свои каральки. Распусти волосы, – задыхаясь, попросил он и сам, не дожидаясь, разлохматил её польскую причёску.

Она позволила ему сделать это. Она не возражала. Теперь руки властно заводили назад ее длинные волосы, обнажая светлеющее в темноте лицо. Удерживая за талию, он вновь начинал целовать её столь страстно, что она принималась тонко стонать. В какой-то момент его ладони дерзко нырнули под широкий подол юбки и мигом коснулись её ножек, облаченных в шёлк высоких чулок. Одной рукой он удерживал её за спину, другой пытался прорваться сквозь тонкий батист и кружево панталон. Он действовал наугад, влекомый неимоверной плотской тягой. И о чудо – его пальцы ощутили тепло, исходящее из устья сомкнутых ног. Ему даже показалось, что она чуть раздвинула ляжки, опираясь спиной на его руку. Он знал, что она делает это нарочно. Его пальцы притронулись к пушистому лобку и легко скользнули в тёплую, истекающую соком раковину.

– Боже, и ты ещё будешь лгать, что не хочешь…?

– Не бери меня на руки, – она тяжело дышала, где-то рядом с его губами. – Я сама пойду. Далеко ещё?

– Не очень. Пойдём скорее. Можно было бы прямо здесь, но мы испачкаем твое платье.

– Не надо здесь. В траве полно всяких гадов.

– Ты же любишь их и совсем не боишься.

– Это другое. Это нужно для работы…

– Пойдём, моя девочка. Моя нежная девочка. Я безумно люблю тебя.

Пока они шли до его имения, он то и дело останавливался для того, чтобы обнять и поцеловать её. Она с молчаливым исступлением позволяла ему совершать самые дерзкие поцелуи и объятия. К счастью, они никого не встретили на своем пути. Гордей и его помощницы, видимо, уже давно почивали. Он открыл ключом дверь, ведущую на веранду. Через несколько мгновений они оказались в его кабинете. И там он быстро зажёг керосиновую лампу. Она осветила её разлохмаченные волосы и зацелованное лицо.

– А где вся твоя прислуга? – прошептала она.

– А я без прислуги обхожусь. У меня на хозяйстве один приказчик и его жена. А больше мне никого и не надобно. Иди ко мне…

– А когда она сюда приедет?

– Кто? – не понял Гладышев.

– Твоя жена…

– Никогда… Иди ко мне… Девочка моя возлюбленная. Моя любимая Барбара.

Он крепко обнял её и стал расстегивать крючки платья. Она помогала ему в этом занятии.

– Господи, как же я хочу тебя, – шептал он. – Можно я стану называть тебя Варенькой?

– Конечно, можно. Я и есть Варенька. Варвара Александровна Петровская. Это я по мужу стала Барбарой Соболевской…

– Я так и понял. Варенька, милая моя, лапушка ненаглядная. Господи, зачем же я привёл тебя в кабинет? Я просто два дня здесь ночую. А там же, в доме, есть несколько спален. И в них Гордей давно уже помыл полы и навел порядок.

– Я не хочу в те спальни, где ты спишь со своей женой.

– Милая, в этом доме жил мой дядя, а потом и родители. Татьяна Николаевна была здесь только один раз. Сними с себя всё.

Наконец застежка была расстегнута, и легкая ткань летнего платья с шелестом опала прямо на пол. Барбара переступила стройными ножками и подняла платье. А после она повесила его на кресло. И предстала перед ним в чулках, корсете и маленьких батистовых панталончиках. И он уставился на совершенные формы ее божественной фигуры. В свете керосиновой лампы он видел её большие и обильные груди, увенчанные ореолами темных сосков, нежные и тонкие руки, плечи, узкую талию, переходящую в широкие бедра, оттопыренную попку, плохо скрываемую корсетом, и великолепные длинные и стройные ножки.

– Боже, Варенька, милая, да какая же ты красавица. Ты сложена поистине божественно. От восхищения он стал прямо на колени и обнял её за бедра.

– Сними и корсет, я хочу увидеть тебя голой.

– Его долго потом надевать…

– Сними, – просил он.

– Сниму, но позже. Возьми меня, пожалуйста, прямо сейчас. Сильно возьми. Глубоко… Я измучилась от этого желания… Сил моих больше нет.

– Конечно, милая, – он даже опешил от её откровений. – Как ты хочешь в первый раз?

– Так…

Она решительно сняла панталоны, подошла к дивану и, встав на него коленями, прогнулась спелым задом.

– Более всего я люблю задом. Возьми меня. Возьми глубоко и сильно. До боли…

Его не пришлось долго уговаривать. Его главный нерв, главный жезл теперь стоял так сильно, словно был отлит из бронзы.

– Я постараюсь, милая, – шептал он. – Только в первый раз не смогу слишком долго. Но второй раз я тебя измучаю… Поверь.

– Господи, Миша, да вставляй же…

Он ощутил обжигающее тепло и узость того места, к которому тянулась вся его плоть. Ему даже не верилось, что в эти минуты, в эти секунды он столь легко входит в ее главное сокровище. Входит, как самый желанный гость, по её неистовой просьбе. Почти настоянию.

– Варенька, да какая же ты горячая, – шептал он.

В ответ она лишь стонала, с силой насаживаясь на его ствол.

– Миша, сильнее. Прошу тебя ещё… Так… Да… Господи, как же я тебя хочу…

– А пела что? Что попало пела… Все по, чёрт дери, вашему любимому Фрейду. Когда говоришь одно, а подразумеваешь – другое.

– Фрейду? – её слова путались со стонами. – Причём тут Фрейд?

На самом излёте сильных движений она еще шире раздвинула ноги и вдруг вся задрожала и вскрикнула. Она перестала двигаться, а замерла, возопив на весь дом своим меццо-сопрано. А после зашикала и зашипела, словно змея.

– Т-ш-ш-ш, тише. Тихо. Не шевелись… Боже, Миша. Как сильно я кончила. Миша, я теряю соз-на-ние… Теряю. Т-ш-ш-ш. Боже… а… Хватит. Не надо больше…

– Как же я остановлюсь? – его лицо исказила гримаса жуткого сладострастия и боли. – Как же я остановлюсь? Теперь уж терпи, милая…

Несколькими минутами позднее он тоже зарычал, излив из себя поток горячей лавы. Зарычал, заклокотал горлом, словно зверь. Он вдалбливал в неё остаток собственной тяжелой страсти. Вдалбливал сильно, крепко, почти жестоко, сдерживая в пальцах ее бедра так, чтобы она не могла увильнуть в сторону. А после он упал рядом и закрыл глаза. Почти отключился, замерев где-то на границе двух миров.

Когда он очнулся, то увидел, что она уже сидела рядом, на его кожаном диване. Сидела и с улыбкой рассматривала его лицо.

– А ты такой милый, когда кончаешь, – прошептала она и чуточку смутилась.

– Варенька, я люблю тебя. Ты моя. Я никуда тебя не отпущу.