Колёса поезда монотонно отстукивали:
– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?
– Да, потому, что я её люблю! – выкрикнул он в лицо невидимому собеседнику.
– Ваше благородие, – его кто-то тряс за плечо. – Идите в своё купе. Мы закрываемся до завтрака.
Сонными глазами он уставился на официанта.
– А что? Где мы сейчас?
– Ночью проехали Вильно. Вы дремали, я не стал вас будить.
Он встал и чертыхнулся от боли. Руки и ноги затекли от сидения в одной позе.
– Вас проводить?
– Спасибо, я запомнил дорогу, – хмуро отвечал он и, пошатываясь, поплелся вон из вагона-ресторана.
Возле своего купе он увидел другого проводника. Этот был чуть полноватый брюнет. Не менее учтиво он предложил Гладышеву кофе, вечернюю прессу и несколько на выбор вин.
– Спасибо, я ничего пока не хочу. Скоро Кёнигсберг?
– Завтра к ночи, если всё будет идти строго по расписанию. Но до этого в полдень будет пересадка в Вержболово.[16]
– Хорошо, тогда я спать. Разбудите меня перед Вержболово?
– Всенепременно. Мы всех будим, – с улыбкой отвечал проводник.
Зайдя в купе, он разделся и сходил в сортир. А после, закрыв окна плотными шторами, с наслаждением растянулся на прохладных простынях широкой кровати. Под мерный стук колёс память вновь перенесла его в ту самую весну.
– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?
Повторил он вслух и посмотрел в светлеющее небо.
«Ещё немного и вновь начнутся эти маятные Белые ночи, когда не будет мне ни сна, ни покоя. Хотя, покой я потерял уже сначала марта», – думал Гладышев.
Возле лавки, где он сидел, росла липа, и от её молодых, клейких листочков струился головокружительный аромат. Петербург уже вовсю благоухал свежей листвой и талыми водами. Где-то вдалеке простучал копытами первый экипаж. По улице, где он сидел, потянулись первые прохожие. Из-за угла одного из доходных домов вышла неопрятная, бедно одетая женщина. Увидев Михаила, развязной виляющей походкой она направилась прямо к нему и присела рядом:
– Ваше благородие, а не угостите ли даму папироской? – вальяжно протянула она осипшим голосом.
Вместе с её появлением воздух наполнился едким запахом мочи. Михаил поморщился, но всё же достал из кармана коробку папирос «Османъ» и положил её на скамейку рядом с нищенкой. А после он встал и быстрыми шагами отправился на поиски извозчика.
– Гран мерси! – прохрипела вослед бродяжка. – Беги-беги, сегодня я любовью не торгую…
Он пытался навести хоть какие-то справки о том, где будут проходить очередные сеансы Соболевских. Но, как назло, никто из завсегдатаев кафе «Оракул» и любителей «столоверчения» не мог сказать хоть что-либо вразумительное на этот счёт. Все только пожимали в неведении плечами, либо обескуражено разводили руками. На протяжении недели Гладышев ежевечернее торчал в этом кафе и расспрашивал у посетителей о Соболевских. Но всё безрезультатно. А одна из дамочек сначала долго и пристально рассматривала лицо Гладышева, а после изрекла следующее:
– Да, не будет их здесь больше.
– То есть как? Они разве уехали из Петербурга?
– Что вы, – она махнула рукой и наклонилась к уху Гладышева. – Они не уехали, они пропали. Испарились на месте. Разве вы не слышали? От Казимира не осталось и следа, а от Барбары лишь куча гадюк ядовитых. Прости господи, – она размашисто перекрестилась.
– Ну, это мне известно.
– Так, а чего ж ты тогда спрашиваешь?
– Ну, вы же должны понимать, что это всё были лишь фокусы. Оптический обман зрения.
– Ну, не знаю, каки таки фокусы, а змеи-то были настоящие. И гадюки, и кобры, и бог знает какая ещё нечисть. Даже питон, говорят, по кафе ползал. Еле выловили.
– М-да? – Гладышев сделал удивленные глаза. – И куда ж его дели?
– Сварили, наверное, – невозмутимо ответила дама.
– А их разве едят?
– Ещё как едят… Третьего дня здесь курицу подавали кусочками. А я сразу поняла, что не курица это, а те самые змеюки.
Гладышеву стало смешно и одновременно грустно.
Он вдруг вспомнил и о прорицательнице Хелен Брайт. Но она с тех пор тоже ни разу не появилась в этом кафе.
Прошло ещё две недели, в течение которых наш герой в тоске скитался по столице, в тщетных попытках отыскать следы исчезнувшей Барбары. В эти дни он вспомнил и о графине Трубниковой, известной петербургской спиритке, и отправился прямиком к ней. К счастью она оказалась дома и приняла его сразу же после представления.
– А, это вы, несчастный Ромео, – с улыбкой произнесла она, подавая ему руки для поцелуя. – Страдаете ещё сильнее?
– Вы очень проницательны, Аделаида Ивановна, – он поклонился и галантно поцеловал у графини руку.
– Наслышана я уже о том, как устроили на Казимира и Барбару облаву. Вы, небось, там были?
– Был, конечно…
– Говорят, они красиво ушли? Эффектно?
– Не то слово. Станиславский должен взять их методы себе на вооружение.
– Даже так?
– А может, и не Станиславский… Скорее факир какой-нибудь, ей богу.
В ответ она рассмеялась, красиво запрокинув голову.
– Значит, мы можем за них лишь порадоваться? Они произвели на зрителей должный и весьма фееричный эффект. Да, к тому же ловко ускользнули от преследования полиции.
– Так-то оно так, но каково теперь мне…
– А что с вами не так? – лукаво спросила она.
– Я не знаю, где мне её искать, – Гладышев обескуражено развел руками.
– О, милый мой. Я ещё тогда пыталась вас предупредить, что зря вы затеяли все ваши любовные авантюры. С Казимиром шутки плохи.
– Охотно верю, любезная моя Аделаида Ивановна. Да, только я и сам ведь не робкого десятка…
– Возможно. Но, осмелюсь предположить, что вы плохо знаете о возможностях Казимира и его связях. Если он захочет, то причинит вам массу неприятностей.
– Не стоит меня пугать, графиня…
Она пристально посмотрела ему в глаза.
– Ну, хорошо. Я скажу вам, где они. Но, имейте в виду, что мне самой известно немногое.
– Я буду вам очень признателен, если это будет даже намёк.
– Я знаю, что Казимир собирался ехать по делам в Москву. А после в Польшу. Но, похоже, что он будет там находиться инкогнито. Хотя, я знаю, что его ждут у себя дома несколько известных семейств. Но за ним идёт постоянная слежка, и потому неизвестно, решится ли он на публичные выступления. Или же будет проводить их тайно. Словом, это всё, о чём я осведомлена на сегодня.
– Я очень вам благодарен, Аделаида Ивановна. Храни вас господь за доброту вашу безмерную.
– Я понимаю, что искать их в огромной Москве не так-то и легко. Но, поверьте, более мне ничего не известно. Кстати, вы можете, верно, поинтересоваться о них у Григория.
«Правда, как это я забыл об этом прохвосте? – с радостью подумал Гладышев. – Только где мне его взять?»
– Кажется, он жил где-то на Лиговке, – будто в ответ на его мысли, задумчиво произнесла Трубникова. – Но, если честно, то я не знаю его адреса.
«Да, я вспомнил, он ведь тогда говорил про Лиговку», – подумал наш герой.
– Я ещё раз благодарю, вас, графиня, за доброе сердце… – смиренно отвечал Михаил, целуя на прощание руку Трубниковой.
«Если бы я не был болен этой несносной Барбарой, то наверняка бы закрутил роман с этой милой вдовушкой. Она определенно очень хороша», – думал он дорогой.
«Так, где же мне найти адрес этого чернеца Григория? – рассуждал он через несколько минут. – Да и потом он наверняка ещё за границей. Кстати, а может моя Татьяна до сих пор хранит его адресок. Только как бы к ней подкатить, чтобы она ничего не заподозрила… Да, это ещё та задачка».
К счастью, Татьяна Николаевна отсутствовала дома в этот час, как Гладышев вернулся от Трубниковой. От прислуги он узнал, что его супруга вместе с Серафимой ушли по каким-то хозяйственным делам.
Наш герой, недолго думая, проник в спальню к супруге и аккуратно обшарил её секретер. О чудо, адрес Петровского был записан в её толстой тетради, где помимо важных заметок, Татьяна хранила вырезки из журналов, газет и кулинарные рецепты праздничных блюд.
«Господи, а ларчик-то как просто открывался», – с радостью подумал Михаил и черкнул номер дома и квартиры Петровского себе на ладонь.
Таким образом, ему даже не пришлось придумывать для жены причину, зачем ему понадобился адрес семейного консультанта Петровского.
На следующий день он уже был возле двухэтажного особняка на Лиговке, по тому адресу, где проживал Григорий Александрович. Он зашёл в довольно просторное и чистое парадное, и поднялся на второй этаж. Нужная квартира отыскалась быстро. Над массивной дверью висела металлическая цепочка с небольшой пимпочкой на конце. Гладышев постоял возле двери, стараясь прислушаться к звукам, доносящимся из квартиры.
«А что, если он ещё не вернулся? Хотя, уже скоро конец мая. Он говорил, что собирается ехать в Москву, потом, кажется, упоминал Берлин или Прагу… Чёрт, я даже забыл, куда собирался ехать этот прохвост».
Он ещё раз прислушался, откровенно приложив ухо к двери. Ему показалось, что из комнаты доносилась музыка. И, наконец, он решительно дернул за цепочку с пимпочкой. В глубине раздалась курлыкающая трель. Через пару минут дверь со скрипом отворилась. Гладышев ожидал увидеть в первую очередь того, кто открыл ему эту дверь. Но на уровне глаз густилась тьма. Мелькнула тень, щёлкнул выключатель, и коридор озарился ярким светом. Первое, что он увидел, были старинные обои в большой золотистый цветок, а ниже… О, его очень потрясло то видение, что оказалось прямо подле его ног. Сначала он подумал, что дверь ему открыла некая белокурая девочка, маленькая девочка, одетая, словно сказочная принцесса. Он даже отступил на шаг от порога, готовый принести свои извинения за то, что очевидно перепутал адрес.
Когда же его глаза освоились в быстрой игре света и тьмы, он с изумлением обнаружил, что у маленькой девочки ярко намалеваны щёки и губы, словно у артистки театра Шапито. На голове детки красовался белый парик с буклями. Такие парики носили дамы во времена маркизы де Помпадур. Одета эта странная девочка была в белое театральное платье. Скорее всего, наш герой бы меньше изумился, если бы на пороге квартиры Петровского увидал живого павлина, нежели эту малютку.
Но самым потрясающим было то, что в руках у крохи дымилась длинная пахитоска в серебряном мундштуке. И вдруг девочка затянулась, словно бывалый матрос, закашлялась низким голосом и состроила совсем неприветливую гримасу. И тут до Гладышева дошло, что перед ним стоит вовсе не девочка, а женщина-карлик. Причём, совсем уже немолодая. Размалеванная и даже вульгарная.
– Вам кого? – грубо осведомилась она.
От удивления наш герой потерял дар речи, а когда опомнился, то едва пробормотал:
– А мне бы господина Петровского Григория Александровича.
Карлица развернулась и мелкими шажками укатилась прочь от двери, вглубь невидимого коридора.
– Жозефина, кто там? – услышал он мужской баритон, в котором с облегчением узнал голос Петровского.
– Там какой-то чёрный франт с усиками… – раздался хриплый голос карлицы.
Через несколько мгновений на пороге появился сам «семейный консультант», одетый по-домашнему в атласный халат. На голове чернеца красовалась сеточка для укладки волос.
– Вот так встреча! – радостно произнёс он и развел руками. – Вот уж, не ждал, не гадал, что ещё раз увижу вас. Проходите, милейший.
Карлица приняла из рук Гладышева шляпу. И наш герой проследовал в большую гостиную, вслед за Петровским.
– Простите меня, Григорий Александрович, за внезапное вторжение. По-правде говоря, я и сам не думал, что мне придется когда-либо потревожить вас, – смущенно отвечал Михаил.
Он огляделся. Помимо Петровского и странной карлицы, которая путалась в длинных фалдах хозяйского халата и посматривала на гостя весьма недружелюбно, в комнате оказались ещё две персоны. Ошеломленный Гладышев от сильного волнения не сразу сумел сфокусировать свой взгляд, чтобы понять, кто перед ним.
– Присаживайтесь, Михаил Алексеевич. Чувствуйте себя как дома.
Он пригласил Михаила присесть к овальному столу, на котором в небрежном беспорядке стояло несколько бутылок вина и нехитрая закуска. Гладышев успел заметить, что на большой тарелке лежала остывшая жареная курица с оторванными крыльями, судок с оплывшим паштетом, розоватый окорок, икра и огромный кремовый торт.
– Джози, нагрей на керосинке чаю, – обратился он к напомаженной карлице.
Та с недовольным видом, ковыляющей походкой, отбыла в сторону длинного коридора.
А Гладышев, наконец, сумел справиться с волнением и осмотрелся по сторонам. На шёлковом, довольно роскошном диване сидели две молодые девицы. По виду это были китаянки с иссиня черными, гладкими, зачёсанными назад волосами. Сии восточные фемины были одеты в тонкие светлые блузки и тёмные юбки. На ногах девиц красовались узконосые расписные туфли. Но самым ошеломительным было то, что внешне эти азиатки являлись полными близнецами.
Сидели китаянки на диване в вольных, почти вульгарных позах, поджав под себя длинные стройные ноги. Вокруг в живописном беспорядке лежали расшитые подушки. Точно такие же подушки валялись и на паркетном полу.
Одна из девиц держала в руках блюдечко с куском торта и жмурилась от удовольствия, слизывая кремовые розы. Напротив этой весьма экстравагантной дивы находился большой бокал с вином, к которому она то и дело прикладывалась с чмокающим звуком. Вторая китаянка в это время курила, пристально и беспардонно рассматривая Гладышева мутным взглядом узких глаз. Когда карлица Джозефина вернулась из кухни, она присела на диван к двум китаянкам и положила голову на узкое бедро той, что курила пахитоску.
Помимо дивана, в комнате располагалось несколько шкафов с книгами. А в дальнем углу стоял письменный стол, заваленный рулонами географических карт, кипами бумаг и газетных подшивок. Рядом со столом высились полки с книгами, среди коих красовалась средневековая астролябия, глобус, жёлтый человеческий череп и хрустальный шар для гаданий. Напротив стола расположился стул, покрытый шкурой молодого леопарда.
Общая обстановка не показалась Гладышеву бедной, отнюдь. Он заметил несколько дорогих и массивных подсвечников, пару фарфоровых китайских ваз, множество статуэток и персидский ковер напротив дивана. Однако общий беспорядок и небрежность вносили в эту комнату некий легкомысленный хаос.
– Простите ещё раз, Григорий Александрович, – начал бормотать Гладышев, сделав попытку встать из-за стола. – Я невероятно смущен, ибо пришёл, верно, не вовремя. Может, мы выйдем в коридор? У меня к вам имеется лишь один вопрос.
– Да, бросьте вы, любезный Михаил Алексеевич, вы даже не представляете, как я, в сущности, вам рад. Сейчас мы выпьем, и я познакомлю вас с моими милыми подругами. Вы не должны их стесняться. Этих дам можно назвать дамами полусвета, иначе говоря, все они являются обычными куртизанками.
После этих слов карлица вспыхнула и надула губы.
– Когда ты пьян, Григорий, ты просто невыносим! – пробасила она. – Называть нас падшими женщинами перед гостем – это же свинство.
В ответ Петровский развязано рассмеялся, пахнув на Гладышева стойким запахом перегара.
– Я скажу даже больше. Это не совсем обычные куртизанки… Это – миражи и мои галлюцинации.
– Ну, для галлюцинаций у них слишком осязаемая форма.
– О, да! Вы тоже заметили?
– Наверное, я всё-таки пойду.
– И сделаете большую глупость, ибо у вас не будет более возможности пообщаться с одним из величайших умов современности. Пользуйтесь случаем, дорогой мой Гладышев. Я добрый, когда пью. А пью я уже вторую неделю. И мне невыносимо скучно. А тут как раз вы. Разве это не повод, чтобы нам пообщаться?
– Возможно, – уклончиво отвечал Михаил.
– Понимаете, вот вы думаете, что раз я пьян, то стану от скуки общаться со всяким? Да?
В ответ Михаил лишь пожал плечами.
– А вот и не угадали. Я рад вам лишь потому, что вы мне сразу понравились. С первого взгляда. В вас есть что-то такое, что отличает от прочих скучных и беспородных рыл. В ваших глазах есть проблеск разума, глубокого интеллекта, если угодно. Я ведь, по-правде говоря, на каждого индивида смотрю безотносительно его половой принадлежности и испытываю ко многим нечто похожее на то, что древние называли «агапэ»[17]. Как проявление любви к ближнему.
– Весьма польщен, – отвечал наш герой, с удивлением рассматривая Петровского. – Не знал, что я удостоился у вас даже «агапэ».
– Вы не подумайте, дорогой Михаил Алексеевич, я слишком далёк от каких-либо гомосексуальных инверсий. Но, увидев впервые ваше фото, отметил про себя вашу необыкновенную красоту и породистость. Чисто как эстет. Я ведь красоту тела человеческого воспринимаю скорее, как мастерство Творца, создавшего прекрасный образчик человеческой плоти. Не более того. А когда я понял, что помимо интересной внешности вы являетесь обладателем оригинального мышления, то я не просто обрадовался, я возликовал.
– Вот даже как?
– Несомненно. А вообще вам выпала огромная удача, застать меня нынче здесь. И притом в запое… О, как же много я готов вам поведать под пьяную-то лавочку. Ведь наверняка у вас ко мне имеется куча вопросов.
– Вы правы. И да, я рад, что нашёл вас. Вы ведь сказали, что едете в Москву, а потом за границу. Я уж не чаял вас и застать. Шёл, скорее, наудачу.
– Да-да, и это правильно, что шли наудачу. Аккурат угадали вы с удачей, дражайший мой Михаил Алексеевич. А в Москву я и вправду съездил ненадолго, по заданию Казимира. Однако об этом я вам не стану докладывать, даже, будучи в нетрезвом виде. И не просите, – он посмотрел на Гладышева лихими глазами. – Ну, а за границу уехать мне не удалось. Я вернулся после Москвы на свою любимую Лиговку и пьянствую здесь уже более двух недель. Итак, давайте же выпьем за встречу. Это отличная мадера. Попробуйте.
Не принимая возражений, он налил гостю вина. Налил и себе. Чокнувшись бокалами, они оба сделали несколько глотков.
– Закусывайте, Михаил Алексеевич. Икра свежая. Из Елисеевского принесли. А вон и булку берите. Словом, чувствуйте себя как дома. А чай с тортом после. Хорошо? Я, в сущности, сладкое-то не люблю. Это я для девочек покупаю. Они любят сладости. Да и вообще не дуры, знаете ли, вкусно пожрать и выпить. Правда? – он оглянулся в сторону китаянок и спящей карлицы. Пока они разговаривали, маленькая размалеванная кукла успела задремать, притулившись к ноге одной из девиц. Ото сна белый парик съехал ей на сморщенное личико.
– Благодарю, я, в общем-то, не голоден.
– Да, вы не стесняйтесь, иначе я обижусь. Подумаю, что вы брезгуете.
– Ну, хорошо, если вам так угодно, я закушу ломтиком лимона.
– Валяйте…
Петровский налил себе ещё немного вина.
– А вы думаете, что я не знаю, для чего вы ко мне припёрлись? – чуть развязано процедил он.
В ответ Гладышев лишь усмехнулся и пожал плечами.
– Да, у вас всё на лице написано большими буквами. От вас просто-таки за версту несёт тем, что вы носите в собственной душе.
– Это чем же? – неприятно поразился Гладышев.
– А несёт от вас за версту вашей глупой влюбленностью.
– Вот как? Вы настолько проницательны?
– Представьте себе. Все мои пороки не угробили во мне таланта ясновидца и прорицателя.
– Отрадно. Какие уж такие пороки?
– А вам все их перечислить?
– Охотно бы послушал.
– Зачем?
– А я любопытен…
– А, – он соскочил с кресла. – Вот почему вы сразу мне понравились. Помимо ума, вы ещё и пытливы.
– Благодарю за комплимент.
– А это, батенька, не комплимент. Это правда. Я ведь, по долгу службы и учебной практики, имею дело с огромной кучей народу. И редко среди этой-то кучи можно встретить лицо с человеческими глазами. Поверьте, когда я впервые увидал вас на фото, то хотел даже отказаться от всей этой авантюры, на которую шёл не по велению сердца. Это – заработок у меня такой. Кто чем деньги-то в жизни зарабатывает. Вот вы, милый мой, однажды совершили одну, но весьма значительную и выгодную сделку. Продали себя со всеми потрохами вашей милой супруге и её богатому папеньке. Разве нет?
В ответ Гладышев покраснел, словно рак.
– Григорий Александрович, я знаю, что вы меня не приглашали к себе в гости. Я сам пришёл. И вы правы – на это есть весьма важная причина. Но, не кажется ли вам, что мы могли бы в разговоре обойтись без взаимных оскорблений?
– Помилуйте, какие оскорбления? Я, как психолог и философ, просто правду вам говорю.
– Так вы ещё и психолог? – на губах Михаила появилась насмешливая улыбка. – А я-то полагал, что вы подвязались к семейным консультациям лишь на ниве оккультных знаний и по совместительству проводите спиритические сеансы.
В ответ Петровский громко рассмеялся, запрокинув голову, и сорвал рукой сеточку с прямых тёмных волос.
– Я открою вам тайну. У меня столько профессий и призваний, что на описание оных уйдёт целый вечер. И если вы не сильно торопитесь, то я готов посвятить вас в некоторые из них.
– Не тороплюсь, – Гладышев сделал ещё глоток мадеры и откинулся в кресле.
– Так я продолжу? Иногда человеку хватает лишь одной сделки, чтобы потом не думать о хлебе насущном и полностью посвятить себя любимому делу, призванию или развлечениям. Разве не так? По крайней мере, теперь весна, и вы думаете только о любви. А не о том, где бы раздобыть червонец. Разве это не счастье?
– Вы завидуете?
– Завидовал бы, если бы сам был глуп. Но, чёрт побери, природа наградила меня хорошими мозгами, жаждой познаний, талантом и авантюрным нравом. А всё вместе это – поистине бесценный дар. А жизнь, подобная вашей, для меня, увы, скучна. Вы, вроде бы свободны, однако, лишь наполовину. Одной ногой вы вечно будете привязаны к колышку, словно жеребец на выпасе. И ваша Татьяна Николаевна не даст вам слишком много воли.
– Я благодарен вам за откровенность, дорогой Григорий Александрович. Вот вы тут упомянули мою супругу. И так, как я всё-таки привязан, как вы говорите, за одну ногу к семейному колышку, то позвольте мне, невольнику, задать вам справедливый вопрос.
– Всенепременно. Задавайте.
– Зачем вы морочили мою супругу?
– О, разве только её одну? Мне приходится морочить десятки дам, подобных вашей Татьяне Николаевне. Да и мужчин тоже. У меня такая работа. Я ведь выгодных сделок по продаже собственной души не совершал. Мне приходится больше суетиться для заработка. Возиться с чужими глупыми женами и с дураками-мужьями.
– Вы-то душу не продавали? – не на шутку разозлился Гладышев. – Да вы её давно продали, только не купцу Решетову, а самому дьяволу.
На удивление Петровский не рассердился. Напротив, он ласково посмотрел на Гладышева:
– Вы полагаете? – лилейно произнес он.
– Полагаю… – огрызнулся Гладышев.
– Милый мой, Михаил Алексеевич, как же много я готов обсудить с вами, голуба вы мой. Ежели бы вы знали, как меня сейчас занимает именно этот вопрос.
– Какой?
– А тот, что вы сейчас упомянули… О продаже души той силе, «что вечно хочет зла, и вечно совершает благо».
– Ах, не льстите себе. Не стоит лезть в высокие эмпиреи. Вы – просто мелкий плут и мошенник.
– Даже если так… – Петровский лукаво посмотрел на гостя. – То вы должны были бы, наоборот, выразить мне свое признание и благодарность.
– Это за что? За ваши обманы?
– И за них тоже. Хотя, вас лично я не обманывал. А за то, мой друг, что вы, благодаря мне, более полугода жили спокойно.
– В каком смысле?
– Я направил стези супруги вашей на пути истинные, и её кипучую энергию обратил на благие дела. А вы, мой друг, всё это время были предоставлены самому себе. Вам никто не мешал жить. Цените это. Вам бы впору приплатить мне за это благо. А вы не довольны.
– Так это вы отправили её по театрам, а после по выставкам, и чёрт знает каким иным местам? – изумленно произнёс Гладышев.
– Я! – с гордостью отозвался Петровский. – И считаю подобную практику весьма разумной. По крайней мере, ваша неистовая Татьяна вам не докучала всё это время.
– Мда… А вы, и вправду, гений авантюры.
– Дело прошлое. И знаете, с каким вниманием и пиететом ваша супруга слушала мои рекомендации? Она оказалась хорошей и прилежной ученицей. А я при этом думал о том, каким же счастьем наградила вас судьба.
– В каком смысле?
– Ну, помимо денег, она подарила вам любовь такой роскошной женщины.
– Это вы о Татьяне Николаевне? – Гладышев нахмурился.
– Ну, конечно. Вы слепы, мой милый. Вас боготворит такая потрясающая красавица. Настоящая belle femme! Иной бы мечтал иметь подобную в супругах. А вы, милый мой, носом крутите. Зажрались вы, голубчик, ей богу.
– Это не ваше дело! – огрызнулся Михаил.
– Конечно, не моё. Да, вы не сердитесь. Я нынче пьян, а на пьяниц не стоит обижаться. Я ведь плету сейчас, что ни попади. Верно, полный вздор. Но, знаете, что я не столь завидовал вашему богатству, сколько тому, что вы настолько можете быть любимы. Эх, кабы вы видели глаза вашей благоверной Танечки, когда она рассказывала мне о вас. О вас и о своих чувствах. Я даже дерзил ей порой от зависти.
– Вам меня не понять. И давайте, перестанем говорить о моей супруге.
– Конечно, перестанем. Всё знаю, любовь – это такая подлая штука, которая редко бывает удобна. Казалось бы – живи и радуйся. Люби полной душой, а оно не любится. А любится другая. Чужая и недоступная. Так?
– Возможно, – буркнул Гладышев.
– Мне было жаль вашу благоверную. Я даже намекал ей на то, что в её жизни могут быть иные мужчины.
– И что она? – покраснев, вопрошал Гладышев.
– В том-то и дело. Заладила одно – люблю своего мужа и всё тут. Люблю, говорит, одного Мишеньку. Пришлось мне сочинять для неё иные занятия, дабы хоть чуточку отвлечь несчастную от предмета её бесплодных вожделений.
– Повторюсь: вам это неплохо удалось.
– Да, это лишь мелочи. Это-то как раз и есть моя обычная психологическая практика. И она ещё никому не мешала. Особенно мужьям.
– А что? – Гладышев усмехнулся. – Это действительно было неплохо.
– То-то же… А потом, помимо чисто психологической практики, подобное общение приносит мне массу опыта иного свойства. Я люблю, знаете ли, глубоко препарировать души своих пациентов. Они для меня, как некий учебный материал. Паноптикум, так сказать. Шикарный опыт. И всё вживую.
– И деньги вам за ваши опыты платят немалые…
– А это само собой. Богатые глупцы должны делиться с умными бедняками.
– И как это у вас всё сочетается? Ясновидящий, прорицатель, медиум, консультант, психолог, спирит… Не многовато ли для одного?
– Нет… Я ведь учусь на философском факультете. И одновременно на медицинский ещё поступил. Увы, в силу обстоятельств, я довольно поздно занялся академическим образованием. Про таких как я, говорят «вечный студент». Я самый старший на курсе. Ну, лучше поздно, чем никогда.
– Это определенно.
– Я, кстати, ездил в Венский университет. Присутствовал на лекциях самого Зигмунда Фрейда.
– Вот даже как?
– Да… И между прочим, доктор Юнг, его коллега, тоже совмещает спиритизм и оккультные знания с психологией и врачебной практикой. Его наблюдения легли в основу докторской диссертации «О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов», опубликованной в 1902 году. Юнг даёт в ней психологический и психиатрический анализ медиумического транса, сопоставляет его с галлюцинациями, помраченными состояниями ума. И всё это, заметьте, значительно отличается от взглядов самого Фрейда, который не любит медиумов и оккультистов. Фрейд признаёт лишь свой психоанализ.
– А я и не знал, что у вас всё настолько серьёзно.
– Ну, а вы как думали? Вы полагали, что я только вино умею пить? Нет, ваш покорный слуга не только жалкий паяц и аферист, он ещё и учёный малый, ищущий философский камень.
Петровский улыбнулся.
– Про философский камень я шучу. Зачем мне он? Я пишу ряд научных работ. По общей психологии. И по феномену сновидений. Да, много о чём. А практикой я занимаюсь лишь с целью заработка. Нужны деньги на учёбу, поездки за рубеж, платные лекции, книги. Я, знаете ли, ещё тот книжный червь. И ещё до поступления на философский факультет прочитал труды Ницше, Канта, Соловьева, Бердяева. Люблю и поэзию. Знаком лично с Андреем Белым. А через него познакомился с Валерием Брюсовым, Костей Бальмонтом и Мережковским. Хотя, и шапочно. Больше стихи Мережковского читаю.
– Удивительный вы человек.
Повисла пауза, граммофон давно молчал. В комнате раздался храп маленькой карлицы.
– Их развезло от мадеры, – легко пояснил Петровский, кивнув в сторону спящих женщин.
В ответ Гладышев пожал плечами:
– Понятно…
– Вы, верно, подумали о неком диссонансе – моя учеба на философском факультете и вдруг эти странные создания?
– По-правде говоря, я не думал об этом вообще.
– А здесь всё просто, – весело продолжил Петровский. – Недаром Казимир считает меня чокнутым. У меня, действительно, хватает собственных причуд. Начитавшись трудов приснопамятного Фрейда и поддавшись всеобщей моде, я стал изучать и препарировать собственные сновидения.
– И что же?
– Фрейд придумал термин «бессознательное» и рассматривал человеческие сновидения, как искаженный заместитель этого самого бессознательного. Содержание бессознательного – это вытесненные желания. Ещё он добавлял, что психоаналитиком можно стать с помощью изучения собственных снов. Понимаете?
– С трудом.
– Вот и я всё это понимал с трудом. Более всего мне был понятен у Фрейда термин «либидо», – усмехнулся Петровский. – По Фрейду, в узком смысле, либидо означает психическую энергию, которая может быть разряжена только путем сексуального удовлетворения. В более широком смысле либидо – это энергия инстинктов жизни, любая психическая энергия, лежащая в основе стремления к созиданию, любви и гармонии.
– Вот даже как. Похоже, я слишком отстал от веяний современной науки.
– Да, может, всё не так. Понимаете, сейчас в науке и культуре происходит своеобразный «ренессанс» прежних веяний. И либидо, и сам Эрос, уже стояли на повестке дня. Ещё в прошлом веке. Правда, не в столь откровенных формах. А ныне русская школа философии открывает для себя новую и неизведанную ранее тему философского Эроса, которая становится, пожалуй, самой актуальной для русского философского Ренессанса.
– Помилуйте, это всё как-то слишком мудрёно для меня.
– Это лишь на первый взгляд. Просто философия – это не ваш предмет.
– Верно, не мой. Я, знаете ли, более приземленные материи изучаю. Пишу диссертацию о железных месторождениях Уральского хребта.
– И это неплохо, – кивнул Петровский. – Однако я сам нахожусь лишь в подмастерьях у более учёных мужей. Но имея совершенно невероятную пытливость и научный азарт, ваш покорный слуга решил, подобно самому Фрейду, написать собственный труд о сновидениях.
– Надо же…
– Да. И не просто сновидениях, а эротических сновидениях. Параллельно мне приходилось изучать понятие самой «сексуальности». Сексуальность и либидо. На лекциях Фрейд говорил о том, что в основе каждой человеческой личности лежат два фундаментальных побуждения: креативное (либидо) и деструктивное (мортидо). То есть, либидо – это непременное условие любой творческой деятельности.
Петровский посмотрел на ошеломленного Гладышева и продолжил:
– Но, я не желаю вас путать и загружать психологическими терминами. Я и сам в определенные моменты более всего хотел прояснения в собственной голове. Но, вместо прояснения я морочился ещё сильнее. Перед вами сидит, в сущности, очень слабый человек. Каюсь, но вместо спокойного и вдумчивого изучения научных трудов, я прибегал порою к помощи алкоголя. Когда я подшофе, мне кажется, что я не только хорошо понимаю Фрейда, Юнга и прочих докторов, но и всю мировую философию. Под алкоголем, как ни странно, почти мимоходом, я освоил некоторые работы мартинистов, и мистиков всех мастей. Я изучал труды по каббале, суфизму, розенкрейцерству. И прочим премудростям, – Григорий хмыкнул. – Забегая вперёд, моему зятю Казимиру удалось-таки вытащить меня с самого дна этого порока. Если бы не он, зеленый змий, верно, бы проглотил вашего покорного слугу целиком и полностью. С головой… Пан Соболевский даже отправил меня в своё время лечиться от этой пагубы за границу. Несколько лет после оного лечения я и вовсе не брал ни капли в рот.
– А сейчас снова, значит, увлеклись?
– Получается, что так, – хмыкнул Петровский. – Хотя, нынче мои возлияния – это, скорее, детские шалости, по сравнению с теми запоями, которые одолевали меня в прошлом.
– Стало быть, зять сыграл в вашей жизни благоприятную роль?
– О, это – весьма сложный и неоднозначный вопрос. На который я пока не готов отвечать. Однако я готов продолжить свой рассказ. Признаюсь, что я подошёл к изучению сновидений не только с точки зрения теории. Я решил присоединить сюда и практику. Некую эвристику.
– Интересно…
– Правда? Вот и мне этот опыт показался довольно любопытным. Я решил пойти дальше самого Фрейда, – Петровский встал в красивую позу и откинул назад голову.
В ответ Гладышев от души рассмеялся и отхлебнул вина.
– Признаться, что для человека, находящегося в двухнедельном запое, у вас слишком светлая голова.
– А теперь вы мне льстите. Хотя, почему бы и нет? Скорее, вы правы. Во мне живут все признаки гениальности.
Гладышев развеселился ещё больше:
– Итак, в чём же состоял ваш опыт?
– А в том, что однажды мне приснился сон о том, что я совокупляюсь с женщиной… И вы скажете, что же здесь странного? Всем мужчинам снятся подобные сны.
В ответ Гладышев лишь хмыкнул.
– Так вот, эта женщина во сне была не совсем обычна.
Петровский нервно заходил по комнате.
– Да, я отлично понимал, что чем сложнее у индивида душевное устройство и интеллект, тем более нетривиальны те образы, к которым апеллирует его подсознание.
– Господи, да не томите вы. Какая женщина вам приснилась?
– Какая? А сначала вот эта!
Он подошел к спящей троице и с важностью указал перстом на карлицу в белом платье принцессы.
– Да, мой дорогой, мне приснилась вот эта самая Джозефина.
– Что же тут необычного? – Гладышев пожал плечами. – Нам часто снятся наши знакомые.
– Ах, как у вас всё просто.
– А что же тут, простите, сложного?
– Что? А то, что я никогда не был с ней знаком до этого самого сна.
– Как это?
– А очень просто. Она сначала мне приснилась, и лишь позднее я с ней познакомился.
– Странно, конечно…
– Ещё бы не странно. Я не стану вам сейчас рассказывать о теории притяжения наших мыслей и о том, что у мыслей и образов есть свойство материализации. Особенно если источник ментальной энергии обладает высоким творческим потенциалом. Это всё несомненно связано с «либидо». Как вы помните, у того же самого Фрейда. Я вам уже об этом только что говорил. Однако и само «либидо» здесь, в сущности, не причем. Здесь скорее имеет место так называемая «синхроничность» Карла Густава Юнга. Эту самую «синхроничность» он противопоставляет фундаментальному физическому принципу причинности событий и описывает синхроничность, как постоянно действующий в природе творческий принцип. Чуете? Творческий!
– Ничего не понимаю…
– Да, вам сложно сходу понять то, о чём я говорю. Поэтому я упрощу. Как я вам сказал ранее, я пишу работу о человеческих сновидениях. Я изучаю их образность и символику. А на ком мне всё это было изучать, как не на самом себе? – глаза Петровского горели лихорадочным блеском. – Когда мне приснилась Джози, и очень яркий коитус с ней, то поутру я подумал о том, что такие сновидения не бывают случайны. Что в мире наверняка существует эта самая маленькая карлица, одетая, словно средневековая принцесса. Вот именно в таком платье. Женщина, оставшаяся навеки маленькой девочкой.
Гладышев изумленно смотрел на Петровского.
– Нет, вы не подумайте, что мои интимные фантазии связаны с юными нимфами. Это не так. Вернее, не совсем так. Ни один мужчина, я полагаю, никогда не откажется от совсем юной леди.
Услышав это, Гладышев вспомнил об Аннушке и невольно покраснел.
– Во сне я чётко видел её лицо – маленькое личико немолодой куклы. И все эти странные ужимки, гримасы. Словом, уже утром я понимал, что эта карлица живая и реальная. И что она вполне себе существует.
– Ну, конечно. Ведь ещё в Средние века были ученые, занимающиеся теориями вероятностей. Взять того же Христиана Гюйгенса, – пробормотал Михаил.
– Да, всегда существует вероятность существования какого-то субъекта в одной из реальностей. Однако я чувствовал, что эта реальность существует совсем рядом. Стоит только протянуть руку.
– И что же?
– Это было в конце ноября. На улице стояла какая-то совсем уж мерзкая погода. Шёл холодный дождь со снегом. И мне в пору было бы закрыться у себя дома и греться возле тёплой голландки. Однако мои ноги не слушались меня. Сначала я медленно брёл по Лиговке, в каком-то смутном предчувствии. Казалось, что сами черти гонят меня неизвестно куда. Да, и зачем, думал я. Потом я взял извозчика. И мой язык сам собой произнес новое направление поиска. Я сказал: езжай на Пески, к Новгородской улице.
– Господи, прямо вот так?
– Да. Вы не поверите, но меня гнали туда какие-то неведомые силы, либо провидение. Право, я до сих пор не ведаю, что за силы были со мною тогда. Вот вы сегодня, как вошли, сразу сказали мне о том, что, дескать, я продал свою душу всем известному персонажу.
– Да, это же я так. Скорее для оборота речи, – засмущался Гладышев.
– Э, не скажите… Возможно, что это и был самый трезвый взгляд на всю мою жизнь.
– Григорий Александрович, давайте обойдёмся без излишней мистификации. Наверняка, у всех ваших приключений имеется своё научное объяснение.
– Научное? – Петровский иронично хмыкнул.
– Продолжайте же.
– Я погнал ямщика на эту улицу. Но возница стал спрашивать: к какому дому прикажете?
– А у меня перед глазами пелена. Я не знаю, что ему и ответить? И отчаянно понимаю, что творю нечто странное и непотребное. Что всё это мои глупости и сущий вздор. Мне казалось, что я сошёл с ума, либо допился до белой горячки. Что я ищу? Кого? Образ из сна? Зачем? Я точно свихнулся. Ищу какую-то карлицу с внешностью девочки. И, главное – зачем?
– Да уж…
– Мы проезжали квартал за кварталом, а я всё болезненнее вглядывался в пролёты меж домами и дворы. Я понимал, что моё блуждание по Пескам может быть неверно истолковано возницей. Он итак смотрел на меня с некой тревогой, заставляя лошадь идти почти шагом. Наконец я решился его отпустить. Я вышел на каком-то перекрёстке и, кутаясь в пальто от дождя и снега, поплёлся вдоль незнакомой улицы. Я устал, я проголодался. Я готов был обругать себя последними словами. И, наконец, я просто выбился из сил. Более всего мне хотелось вновь поймать другого извозчика и поехать назад к дому. Но, как назло, на дороге не было ни одной повозки. На улице уже смеркалось. Я чертыхался и ругал себя последними словами. И что вы думаете? Мои ноги несли меня к какому-то двору. Я вошёл туда и присел на первую попавшуюся скамью. На скамье напротив я увидел сидящего в плаще ребенка. Когда я присмотрелся, то понял, что предо мною сидит маленькая девочка, закутанная в старый плащ. Господи, подумал я. Неужто эта девочка потерялась? Я должен отвести её в полицейский участок. Я медленно подошел к ней.
– Дитя, почему ты тут одна? Где твои родители? Ты кого-то здесь ждёшь?
– Тебя, дядя, – ответило басом странное дитя, дыхнув на меня табачным амбре.
И, откинув капор, явило предо мною лицо той самой карлицы, кою я видел в своём сне.
– Боже! – воскликнул Гладышев.
– А… Вот и вы призвали в свидетели самого Господа. А, как вы думаете, что произошло с вашим покорным слугою?
– Мне трудно представить. Я бы, верно, сошёл с ума от странного совпадения…
– Я и сам удивляюсь, как не упал тут же замертво. И как меня только не хватил удар? Да, я упомянул сначала имя Господа, а потом, как истинный грешник, стал сквернословить, не забывая при этом креститься.
– А дальше что?
– А дальше я благодарен Джози. Она вдруг довольно обычным, хоть и прокуренным голосом сказала, что замёрзла и ужасно хочет есть.
– Господи, она оказалась не плодом вашего воображения? Не фантомом?
Петровский встал со стула и, подойдя к спящей карлице, потрепал её по напомаженной щёчке:
– Джози, ты реальна или ты фантом? А может, ты наша с Михаилом Алексеевичем галлюцинация? Или наше «коллективное бессознательное», как у Карла Юнга? А? – он принялся безудержно хохотать.
А спящая карлица гневно откинула его руку и, посмотрев недоброжелательно на него и гостя, улеглась удобнее, притулившись к большому подлокотнику.
– Погодите, но у этой дамы же наверняка была какая-то собственная история? Если она не плод вашего воображения, – Гладышев хмыкнул, – то как она очутилась возле того дома?
– О, это очень длинная история. И более грустная. Я не стану её рассказывать вам целиком. Скажу только, что Джози работала в цирке лилипутов. Поссорилась со своим импресарио и была изгнана им из труппы. К тому времени, как я её нашел, она порядком изголодалась и намерзлась на улицах Петербурга. Какие силы несли её прямиком ко мне – сие неведомо. С тех самых пор она уже несколько месяцев живёт у меня. И к тому же оказалась весьма умелой любовницей.
Последние слова немного покоробили нашего героя, однако, он продолжил:
– Погодите, а что оригинал всё-таки оказался полной копией той личности, что вы до этого увидели во сне?
– Именно! Во сне я точно видел её. Без всяких исключений и изъятий.
– Это удивительно!
– Пойдём дальше. В другом моём сне я увидел двух молодых китаянок. Простите мне мои откровения, но с ними в парах Морфея я тоже занимался страстной любовью.
– И что же?
– О, я к тому времени понимал, что мною руководит какая-то высшая и весьма разумная сила, которой было очень надо, чтобы я написал свою работу о сновидениях и символах, присутствующих в них.
– Ну, это я уже понял.
– Если вы когда-нибудь интересовались работами Фрейда, то он, повторюсь, считал, что все наши сны – это скрытые желания, зашифрованные определённой символикой. Чтобы найти бессознательную правду, психолог должен проанализировать детали и элементы сновидений. Причём в самых странных и запутанных снах кроется больше всего скрытого содержания.
– Погодите, ну, какие уж тут символы? Мне кажется, что ваши сны полны не символов, а самых ярких образов.
– Ха! Вы тоже заметили? – Петровский сделал несколько глотков мадеры и нервно заходил по комнате. – Меньше предисловий. Когда мне явили сон с двумя китаянками, я уже точно знал, что они, несомненно, существуют в яви.
– А вы точно их не видели до этих сновидений?
– Китаянок?
– Да.
– Нет, конечно. Я хоть частенько и бываю во хмелю, однако, помню всё то, что со мною происходит. Пока, на память я совсем не жалуюсь. По-правде говоря, мне довольно хоть раз прочитать статью, дабы я мог позднее пересказать её содержание вплоть до мельчайших деталей. И лишь поэтому у меня почти не бывает отметок «хорошо». Я учусь только на «отлично».
– Вам очень повезло…
– Я это не ради хвастовства вам сказал, а скорее потому, что я бы запомнил этих дам, если бы встретился с ними ранее. Но нет, так же как и Джози, я впервые их увидел лишь во сне.
– Поразительно.
– Не стану заниматься долгим словоблудием. Во второй раз я не брёл наугад по столице. Я решил действовать более разумно. Я сразу направился по самым известным «домам любви». Съездил на Итальянскую улицу, набережную Екатерининского канала, Мещанскую и Таиров переулок. И именно в доме на Таировом я и встретил этих самых особ. Двух сестер – Ли и Лю. Я их чаще называю Люкой и Ликой.
– Простите, но как это случилось?
– Я упростил себе задачу. В этот раз я искал именно двух китаянок. Я спрашивал у «мамаш», есть ли в их борделе две сестры-китаянки, и описывал их внешность.
– Ту, что видели во сне?
– Ну, конечно.
– Поразительно. И что же?
– И, наконец, мне их привели.
– Это просто совпадение. Вы ныне могли лишь додумать те детали, что видели во сне. Подогнать их в своем воображении под оригинал.
– Я знал, что именно так вы и подумаете. Однако клянусь, эти детали я увидел именно во сне.
– И что потом?
– Потом я их позвал к себе. И мы стали уже жить вчетвером, – Петровский развел руками. – Вот, собственно, это тот «status rerum», который вы уже могли лицезреть.
– Ну, что же, это весьма мило…
– Вы полагаете? – Петровский нахмурился.
– Ну, вам я, полагаю, это виднее.
– Несомненно, эта порочная троица скрасила мою одинокую жизнь. Все трое оказались страстными любовницами. И наши ночи похожи теперь на античные оргии.
– Если можно, то лучше без пикантных подробностей, – отмахнулся Михаил.
– Жалко, что вы не писатель и несвободный по духу художник, а то бы я поведал вам как раз очень много именно пикантных подробностей.
– Не стоит. Не нужно быть художником, чтобы представлять многие вещи. Я, знаете ли, вовсе не жалуюсь на собственное воображение.
– А! – Петровский погрозил пальцем. – Теперь вы будете мне завидовать?
– Отнюдь, – Михаил покраснел. – Я, знаете ли, более консервативен в этих вопросах.
– А жаль…
– Погодите, так всё-таки до каких выводов вы дошли в собственном эксперименте?
– Вас интересует моя научная работа, связанная со сновидениями?
– Да, ведь именно она подвигла вас на подобный экспириенс.
– Я нахожусь лишь в процессе накопления научных данных. Я написал пока лишь первую часть работы и немного забуксовал. Я понимаю, что как только я осмыслю весь этот опыт и сделаю по нему определенные выводы, то моя работа может потянуть даже на диссертацию по психологии. По правде говоря, я сейчас пытаюсь синтезировать Фрейдовский психоанализ с мистицизмом Юнга. Но самое смешное, что эти две личности самостоятельно не могут выявить ту самую связь меж глубинной психологией и мистицизмом. А я, видите ли, живя в далекой России, имею дерзость посягать на эти «святыни».
– Да уж…
– Вы знаете, иногда мне кажется, что я ухватил за хвост главную суть открывшихся мне новых знаний. Я даже готов поведать миру о том, что все наши мысли материальны. Но, как только я приближаюсь к каким-то более значимым выводам, будто кто-то свыше начинает меня морочить. И эта самая сила стирает в моей голове все гипотезы, словно буквы с гимназической доски. И в мозгах становится пусто. Тогда я начинаю пить вино, чтобы наполнить своё сознание новыми смыслами. И потому я чаще пьян.
– Господи, как же тяжко вам живется…
– Ну, окончательно спиться мне не дают моя сестра с зятем. И та практика, с помощью которой я зарабатываю себе на хлеб. Опять же спиритические сеансы.
Он помолчал и подошёл к окну.
– Однажды я хотел послать всё к черту – забросить свою научную работу и начать жить как все. Я отправил своих женщин туда, откуда они и прибыли ко мне. Дал им всем денег и отказал от дома. А сам уехал по заданию Казимира в Москву. А вернувшись назад, я увидел эту «святую троицу» на пороге собственного дома. Они, видите ли, соскучились и ждали меня.
– Изумительно. Слушайте, Петровский, я, конечно, подозревал в вас определенное плутовство и склонность к авантюрам, но мне и в голову не приходило, что ваша жизнь настолько сложна.
– А вы как думали… – чернец посмотрел на Гладышева грустными глазами и тяжко вздохнул.
– На фоне всех ваших фантасмагорий мои собственные переживания теперь кажутся мне неким детским лепетом, ей богу.
– Я признателен вам за то, что вы имели терпение выслушать меня, – с грустной улыбкой произнёс Петровский. – И простите меня за многословие. В благодарность за ваше внимание я готов теперь выслушать вас.
– Погодите, но помимо ваших научных изысканий, кои несомненно несут в себе огромную часть непознанного, вы забыли о том, для чего вы вообще пребывали в моем доме.
– Ах, вы об этом? – Петровский закурил. – И что же?
– Как у вас всё легко. Вы будто и не удивлены моим вопросом. Вы, верно, забыли о нашем пари? В чём вы меня так яростно убеждали?
– В чём же? – равнодушно отозвался Григорий.
– Вы убеждали меня, не быть скептиком и поверить с силу спиритизма.
– Ну, и кто из нас выиграл это пари? – лукавые глаза Петровского теперь смотрели с легкой грустью.
– Я и сам этого не знаю. Я знаю лишь о том, что вот уже почти третий месяц, как я таскаюсь за вашими родственниками по их сеансам и никак не могу докопаться до истины.
– Какую истину вы желаете для себя открыть? Узнать о том, не морочат ли вас?
– Да, хотя бы и это… Там столько необъяснимого. Хотя бы эта самая эктоплазма. Совершенно непонятное и весьма экстравагантное явление.
– Да, бросьте врать, милейший Михаил Алексеевич.
– Что, позвольте?
– Я говорю, что не лгите хоть самому себе. А мне уж и подавно.
От неожиданности Гладышев насупился и уставился в окно.
– Ещё в самый первый день, как только вы увидели мою милую сестрёнку, вы тут же и влюбились в неё. Разве не так? И плевать вам, в сущности, на какую-то там эктоплазму. Можете следователю в «Особом отделе» рассказать о том, что вы посещали все сеансы лишь ради научного интереса.
– Вы что же, осведомлены даже об этом? О том, что всех посетителей «Оракула» отвезли в ту ночь на допрос?
– Ах, это? Нет, здесь я просто догадался.
Нависла неловкая пауза, прерываемая лишь храпом карлицы.
– Итак, я понимаю, что вы пришли ко мне из-за того, что потеряли след Соболевских?
– Именно, – обреченно кивнул наш герой.
– Если бы я не испытывал к вам известной симпатии, то никогда не стал бы и разговаривать на эту тему и тем паче, отвечать вам на ваши наглые вопросы.
– Простите, но…
Он хотел возмутиться и сказать, что его вопросы вовсе не наглые, однако, понял, что Петровский был прав.
– Знаете, что я вам скажу, – с хитрым выражением продолжил Петровский. – Я действительно мог бы указать вам на дверь и не сообщать о том, где находится моя сестра.
– Могли бы…
– Могу, но не стану этого делать. Я скажу вам о том, где можно найти мою распрекрасную Вареньку.
– Барбару зовут Варварой? – изумился Гладышев.
– Ну, конечно. Барбарой её нарёк Казимир, на свой, польский манер.
– Вот оно что. А я, было, подумал, что она тоже полька.
– Нет, мы русские. Правда, дедушка у нас имел польские корни. Но наше семейство никоим образом не было связано с графом Соболевским. Я не имею права рассказывать вам всю историю замужества моей сестрицы. Это она сама, если пожелает, расскажет вам. А я не вправе.
– Вот как…
Гладышев ловил каждое слово Петровского, сказанное им о его возлюбленной.
– Есть две причины на то, отчего я поведаю вам тайну, где можно её найти. Первая причина – это то, что я чудовищно виноват перед сестрой. Чудовищно… И этот её брак, – он запнулся. – Нет, я не стану об этом говорить. Даже не просите, – чернец помолчал. – Я готов вам тут же вывалить и вторую причину. Дело в том, что я ужасно недолюбливаю её супруга. Хоть, как вы успели уже заметить, он неоднократно сыграл в моей судьбе весьма положительную роль.
– Я понимаю…
– Да, в сущности, мало, что вы можете понимать. Знаете ли, что меня реально останавливает от того, чтобы я дал вам адрес сестры?
– Что?
– Ваша жена. Мне по-настоящему жаль её. И то, что я сейчас делаю, идёт в разрез с моей профессиональной этикой. Всё-таки она пригласила меня для того, чтобы я, как мог, скрепил ваш союз. Вернул былую любовь и страсть в ваши отношения.
– Тогда я пропал, – Гладышев схватился за голову.
– Отчего же?
– Да, от того, что не было меж нами страсти. Никакой страсти не было. Никогда… Понимаете?
– Не совсем. Я никогда не поверю в то, что вы хотя бы, не желали ею обладать.
– Мне не хочется это обсуждать. Наверное, я должен уйти…
– Ну, хорошо. Откинем и эти сантименты. В конце концов, это дело вашей совести.
– Я знаю.
– И потом любовь это, то чувство, которое зачастую идёт вразрез с моралью, приличиями, этикой, порядочностью, с любой рациональностью.
– Господи, да не стыдите вы меня. Мне итак тошно! – почти выкрикнул Гладышев. – Я ведь не на исповеди перед вами, да и вы не похожи на священника.
– Да, я не похож на священника. А потому, чёрт с вами. Я напишу вам её адрес. Она сейчас находится в Гатчине. У своей подруги.
– В Гатчине? – изумился Михаил.
– А что вас так удивило?
– Я всё детство провёл в Гатчине. Там дом моего дяди. Наше фамильное имение.
– Ну и отлично. Значит, вам многое там знакомо. Она проживает в Никольском. Её подруга со своим семейством снимает под дачу старую усадьбу.
– Так это совсем близко от нас.
– Это судьба, Гладышев. И можете ликовать – Барбара там сейчас одна. Казимир уехал в Москву.