– Быть может, его благородие желает кофе или ещё коньяка? – внезапный вопрос официанта вывел его из пелены густых воспоминаний.
За холодным окном всё так же роилась чернильная мгла. Не было видно ни зги. Только красные искры, треща, отлетали от крыши паровоза.
– Да, принеси-ка мне, голубчик, ещё рюмку конька и кофе.
– Сию минуту, – вежливо кивнул официант и удалился по ковровой дорожке вглубь длинного салона.
Гладышев огляделся. В ресторане, помимо него, сидела одна пожилая пара и какой-то офицер. Интересно, который час, подумал Гладышев. Он вспомнил о том, что забыл свой брегет в купе.
«Пожалуй, меня скоро выгонят отсюда. Да и не мешало бы, поспать», – ленивые мысли с трудом ворочались в голове. – Интересно, где мы сейчас?
– Голубчик, а где мы едем? – спросил он у официанта, когда тот принёс ему на подносе рюмку коньяка и фарфоровую шашечку кофе.
– Ночью будет большая остановка в Вильно.
– А сейчас сколько время?
– Скоро полночь, – сухо отвечал официант. – Что ещё желает господин? Шоколад, лимоны, птифур? Есть эклеры, суфле…
– Ничего пока не нужно. Ступай. Я посижу ещё немного и пойду спать.
Официант кивнул и удалился. Гладышев сделал глоток коньяка и вновь уставился в темноту за окном.
В следующую среду сеанс проходил у графини Трубниковой. Она была вдовой и проживала в доме с двумя несовершеннолетними сыновьями на Инженерной улице. От общих знакомых Гладышев узнал, что сия вдова давно уже была увлечена спиритуализмом. Но у неё с семейством Гладышевых не было ровно никаких общих знакомых. И Михаил долго думал о том, как же ему попасть на этот сеанс. И тут на одной из страничек «Ребуса» он совершенно случайно прочёл заметку, посвященную графине Трубниковой. О том, что она являлась ярой мартинисткой[13] и чуть ли не лично была знакома с самим Папюсом[14]. А последний, по намёкам досужих журналистов, давал спиритические сеансы даже при дворе императора.
Тогда наш герой решил пойти «ва-банк» и проявить себя истинным авантюристом. Он рассудил о том, что наверняка на сеансах у графини Трубниковой бывает довольно много народу. Ведь графиня вращалась в обществе разных магов, прорицателей, гадалок и любителей оккультных практик. И хоть круг этот нельзя было назвать слишком уж широким и публичным, однако, и к нему могли прибиться совершенно случайные люди.
«Ну, право, не масоны же они, – напряженно думал Михаил Алексеевич, придумывая причины своего визита к Трубниковой. – Совру, если что, что меня пригласил лично Казимир».
Словом, он не знал, как пойдёт разговор, и куда его выведет кривая. Но желание вновь увидеть Барбару было намного сильнее возможных недоразумений и даже явного позора. Он приехал на квартиру к Трубниковой за час до назначенного сеанса. Ему открыла прислуга и, приняв у него пальто и шляпу, проводила в гостиную. К счастью для Гладышева, в ней уже находились какие-то дамы и господа. Они тихо и деловито переговаривались меж собой. Как только Гладышев почти успокоился, к нему сзади подошла высокая и сухопарая брюнетка, одетая в тёмное, элегантное платье. Наш герой успел бегло осмотреть её лицо и фигуру. Это была довольно миловидная и особа, лет тридцати.
– Мы с вами знакомы? – строго спросила она, смерив Гладышева неприветливым и напряженным взглядом серых глаз.
– Нет, госпожа Трубникова, – начал он, мучительно думая о том, как же зовут хозяйку и проклиная себя за легкомыслие.
И тут ему на помощь пришёл какой-то полный и седой господин. Он стремительно вошёл в гостиную и, направившись к хозяйке, произнес:
– Аделаида Ивановна, дорогая. Мчал на всех парах, боялся не успеть.
– Ничего. Ещё есть время, проходи Клим. Ещё не все наши собрались. Казимир и Барбара будут к одиннадцати.
Они вполголоса обменялись какими-то, им двоим известными новостями, а после хозяйка вновь решительно подошла к Гладышеву.
– Вы так и не ответили мне, господин…
– Гладышев. Меня зовут Михаилом Алексеевичем.
– Так чем я обязана, Михаил Алексеевич? – холодным тоном вопрошала его хозяйка.
– Я был недавно в Париже, – начал, краснея и заикаясь, Михаил, – и там я имел честь быть представленным господину Папюсу. Мы часто разговаривали с ним о спиритическом движении в России, и он мне много о вас рассказывал, – Гладышеву казалось, что он говорит слишком туманно и неубедительно.
Как ни странно после этих слов строгий взгляд Аделаиды Трубниковой чуточку потеплел.
– Ну и? – спросила она с лёгкой усмешкой. – Он прямо в Париже пригласил вас ко мне?
– Нет, простите. Я, верно, должен уйти, – Гладышев готов был провалиться сквозь землю, внутренне проклиная всех репортеров, пишущих заметки в «Ребус» и ему подобные журналы.
Позднее, уже вникнув в суть и детали подобных тайных спиритических обществ, он понял, что графиня Трубникова была с ним ещё довольно вежлива в тот день. Дело в том, что незадолго до этого мероприятия её вызывали в «Особый отдел» для дачи показаний о деятельности некой оккультной секты, которую подозревали в связях с социал-демократами. И Трубникова, как никто иной, знала, что и к её дому будут приставлены филеры и сыщики.
И, наконец, он решился сказать правду, ну или почти правду:
– Аделаида Ивановна, не гоните меня. Я пришёл к вам из-за госпожи Соболевской. Мне крайне нужно её увидеть и поговорить с ней.
– Вот как? Что ж, раз так, то оставайтесь, – великодушно согласилась она и посмотрела на гостя недоумённо. – Но ведь она здесь будет с Казимиром. А с ним шутки плохи…
– Я знаю… – смущаясь, отвечал он. – Но у меня нет иного выхода. Ради бога, простите. И поймите меня, если это возможно…
– Ну, уж нет, голубчик, понимать вас я не стану… – казалось, что она колеблется. – А сам сеанс – это лишь предлог? – не без иронии произнесла она.
– Нет, ну, что вы. Я очень увлечен всем этим. Я нахожусь лишь в самом начале пути. Я, в сущности, еще неофит в спиритизме. Но я… Право, это же очень всё тонко, и много загадок…
– Хорошо, оставайтесь, – её голос казался теперь намного дружелюбнее. – Я оставляю вас в своём доме вовсе не из-за сочувствия к вашим амурным похождениям. А скорее из-за уверенности в том, что вряд ли в «Особом отделе» могут работать такие недотёпы, как вы, господин Гладышев, не могущие придумать даже толковую легенду.
И она отошла от него, не утаивая лукавого смеха.
Надобно сказать, что круг приглашённых постепенно расширялся. В передней то и дело раздавались трели звонка, и в зал один за другим входили всё новые и новые люди.
«Не мудрено, если среди всей этой толпы „любителей спиритизма“ вдруг и вправду окажется кто-то из полиции», – думал наш герой.
К одиннадцати часам раздался ещё один звонок, и на пороге появился граф Соболевский собственной персоной и воздушная, словно облачко, пахнущая дивным ароматом, кареглазая Барбара. Михаил с нескрываемым восторгом рассматривал контуры её стройной и необыкновенно пленительной фигуры, облачённой в вишневый атлас и кружево. Он видел и не мог ошибаться – её глаза вспыхивали и искрились от тихой радости, когда среди людской толпы она встречала горящий взор этого дерзкого брюнета.
А далее всё происходило ровно так, как и на предыдущих сеансах.
Если бы не новое происшествие, заставившее нашего героя испытать несколько весьма тревожных минут.
Казимир, как водится по сценарию, вызвал из небытия и впустил в себя очередного духа. На этот раз этим духом оказался не кто иной, как покойный супруг хозяйки дома, Аделаиды Ивановны. И тут с Казимиром произошли довольно странные и весьма жуткие метаморфозы. Его грузное тело согнулось пополам, а после спина распрямилась, а голова отклонилась вбок и назад. Взгляд его и без того неприятных глаз сделался мертвенным и тусклым. Казалось, что в его зрачках затаилось совершенное безумие. Он заскрежетал зубами, а после, словно не по своей воле открыл рот. Вернее провал тёмного рта.
И о, боги! Прямо из глотки Казимира потекла какая-то странная белая субстанция, похожая на растопленный жир или мыльную пену. Излучая некий люминесцирующий, почти неоновый свет, эта белая, воздушная жижа вдруг взвилась, словно облако, над головой медиума, и в ней чётко обозначился лик незнакомого мужчины.
Одна из дам, сидящих за столом, вскрикнула и лишилась чувств. Кто-то из мужчин, не выдержав подобного видения, чертыхаясь, выскочил из-за стола, с грохотом опрокинув стул. А графиня Трубникова всплеснула руками и произнесла:
– Господи, Альберт. Это ты??!
Все, сидящие за столом, стали о чём-то оживленно и громко спорить.
– Тихо, тихо, господа, – вдруг занервничала Барбара. – Прошу вас, тише. Это эктоплазма[15]. И если вы станете кричать или включите свет, она тут же вернется назад, в тело Казимира, причинив ему сильную боль. Прошу вас, будьте аккуратнее. Не делайте резких движений. С нами на связь вышел граф Трубников.
По комнате тут же распространился странный запах, похожий на запах озона. Гладышев смотрел на это неприятное действо, и у него от отвращения и страха холодела спина.
– Да, господа, это эктоплазма! – торжественным и восхищенным голосом произнесла сама хозяйка, графиня Трубникова. – Это же Альберт! Мой Альберт…
В белой, склизкой и пенистой субстанции произошло некое шевеление. Всем показалось, что контур мужской головы отделился от остальной облачной массы и зажил своей собственной жизнью. Голова кивнула и закашлялась. Гладышеву почудилось, что реальность перенесла его в какой-то странный и скорее дурной сон. Он смотрел на происходящее и не верил собственным глазам. Господи, как такое возможно, думал он и потихоньку щипал себя за кисть освободившейся руки.
Белый призрак откашлялся и, вперив мёртвые очи в собственную жену, вдруг произнёс неестественным металлическим голосом:
– Аделаида, зачем ты спишь с Потоцким?
Публика на миг онемела, а после густая тишина разорвалась возгласом изумленной графини:
– Что ты, Альберт! Это всё злые наветы! Я до сих пор верна тебе…
– Лжёшь, неверная! – белая голова захохотала, а после вновь закашлялась.
А комната наполнилась шепотом изумленных гостей.
– Господи, Альберт, – графиня залилась слезами. – Ты так и не излечился от чахотки?
Шепот приглашенных стал ещё явственнее.
– Тише-тише, господа, – с тревогой повторила Барбара. – Не разговаривайте слишком громко.
Но, не смотря на все призывы к тишине и спокойствию, кто-то из присутствующих всё же нарушил запрет и зажег керосиновую лампу. Может, это сделал человек, который работал на полицию, а может кто-то из слуг, тайно следивший за всем сеансом. Так или иначе, но после того, как лампа осветила часть комнаты, Казимир хрипло вскрикнул, будто ему и вправду стало невыносимо больно, а белая субстанция, в которой все узнали присутствие образа покойного графа, стала на глазах таять, скукоживаться и лезть назад в горло к несчастному Соболевскому. После того, как в его глотке мелькнул лишь след, похожий на прощальный взмах белого платка, Казимир в очередной раз содрогнулся, опустил голову и посмотрел на присутствующих крайне злым взором мутных глаз.
– Пся крев, канальи! – произнёс он свирепо и уронил голову на стол.
Дама, сидящая рядом с Михаилом, всхлипнула и тихонечко перекрестилась со словами; «Свят, свят!»
Мужчина напротив, наоборот, не сдерживаясь, произнёс в ответ весьма недвусмысленную фразу:
– Идите вы все к чёрту, господа! Я лично пас…
Даже нашему герою, привыкшему за эти несколько дней к разного рода несуразицам и мистике, сделалось крайне муторно. Первое о чём он подумал, это то, как бедная Барбара может терпеть возле себя эдакое рычащее и изрыгающее эктоплазму, чудовище.
После хриплого ругательства Казимира, все присутствующие вскочили со своих мест и отбежали от стола. За столом осталась лишь сама графиня и бесстрашный Гладышев, которому более всего хотелось схватить Барбару в охапку и увезти её подальше от всех этих страшных мест и этих странных людей.
Пока он мечтал о том, как крепко сожмёт ее в своих объятиях, сама Барбара совсем не разделяя его романтического настоя, напротив, хлопотала возле повергнутого супруга. Она поила мужа водой, обмахивала газетой и всячески приводила в чувства.
Сеанс у графини Трубниковой в ту ночь завершился совсем не по тому сценарию, которого ожидала сама хозяйка этого дома. Спустя четверть часа она с виноватым видом, не обращая внимания на прочих гостей, прощалась с четой Соболевских. Гладышев же, стоя в стороне, старался уловить любую информацию о том, где Соболевские могут оказаться в эту же пятницу. Среди негромкого и монотонного разговора на смеси французского и польского, когда графиня Трубникова пыталась деликатно загладить собственную вину перед паном Соболевским, он довольно явственно услышал новый адрес и новую фамилию. Ему показалось даже, что Барбара нарочно чуть повысила голос и украдкой, но со значением посмотрела в его сторону:
– В пятницу мы будем в доме графа Горячева, на Невском… – твёрдо произнесла она.
Увидев блеск её шоколадных глазищ, он, словно пьяный, пошатываясь, пошёл прочь от прихожей, по чужому коридору и, свернув в первую попавшуюся, не освещенную гостиную, прислонился спиной к стене и закрыл усталые глаза. Сердце гулко бухало в груди. У него уже не было сомнений – она знает о его чувствах. А возможно и разделяет их. Он опустился на пол. С его губ не сходила блаженная улыбка.
– Да, чёрт возьми… – прошептал он в темноте. – Да!
Прошедшие две недели он редко бывал дома и совсем забросил свои научные статьи и геологические рефераты. Все его дни проходили в погоне за Соболевскими. За образом несравненной Барбары. Ему казалось, что помимо неё не существует ровно никакого другого мира. Она и стала для него всем миром.
В ту ночь, когда он вернулся домой совершенно счастливым, напевая под нос мотив Штрауса, в его комнату тихо вошла его неугомонная супруга Татьяна.
– Мишенька, – негромко проговорила она, глядя на него преданным и кротким взором. – Ты что, снова всеми днями работаешь в своей библиотеке? К диссертации уж, верно, приступил?
– Да, то есть, нет, – отрешенно произнёс он, уводя счастливый взгляд.
– Мишенька, любовь моя. Я так соскучилась…
Она обвила его горячими руками и крепко прижалась к его груди, животу и паху. В полумраке томно блеснули её влажные от страсти, подведённые французским карандашом, зовущие глаза. Гладышев не стал противиться. Он сжал до хруста её полное тело…
В его мозгу вспыхивали и гасли всё новые и новые мысли:
«Зачем я с ней, когда должен обнимать другую? Но, и эта тоже жаждет моей ласки. И вполне достойна её. Да, если не любви, то хотя бы ласки. Чем же она виновата? В общем, я, видимо, подлец. И плохой муж. Хотя, почему плохой? Я ведь могу. Сейчас я прекрасно могу, да и ранее мог. Отчего я должен пренебрегать? Это ведь обычная женщина. И она моя жена. Я давно уже ни с кем не имел близости. Да, я желаю животного наслаждения. Отчего нет?»
– Да! – вдруг решительнее взревел он и стал с жадностью осыпать поцелуями обильные груди Татьяны.
Она вся обмякла и застонала от сладкого потрясения. Задохнулась от того напора, с каким он внезапно обрушился на неё. Этой ночью он воображал себя могучим викингом или гунном. Ему нравилось повелевать женой и быть бесстыжим и почти жестоким в своих необузданных фантазиях. Ему казалось, что он владеет несколькими женщинами. Что все они – его пленницы, захваченные в бою невольницы. И каждая из невольниц готова к своей участи, и ожидает лишь очереди, чтобы отдаться своему господину. И в этой очереди вместе со всеми стоит и она, его милая возлюбленная по имени Барбара. Та, что слаще для него всех прочих жён и наложниц. Но он не имеет права пренебрегать и теми, менее желанными, чья очередь уже подошла. Образ возлюбленной, словно мираж, маячил где-то на почётном месте. Среди прочих. Но, как нечто самое сладкое, что он заполучит, словно награду, в самом конце. И, смакуя, будет наслаждаться ею дольше и вдумчивей, чем прочими.
Его пальцы сжимали тугие Татьянины соски. Руки скользили по округлым плечам, переходили на плавные линии талии и полный мягкий, словно перина, живот. Не слушая её возражений, он с жадностью и почти звериным рвением ощупывал ее пухлый, сильно выступающий лобок, мокнущий скользкой влагой. Обезумевшая от счастья Татьяна, повинуясь животной тяге, широко раздвигала налитые ляжки и сама насаживалась на его горячий и тугой жезл.
А где-то, совсем рядом, на мысленном экране, лежала обнаженная и прекрасная Барбара, изнывающая от страсти и похоти. Она тоже желала его в этот самый миг. О, как же она его желала! Её тонкие руки в смятении скользили по животу и ниже. Она пыталась облегчить себе эту муку. Пальцами…
А он шептал ей:
– Погоди, дойдёт очередь и до тебя. Потерпи, милая…
Ему нравилось оттягивать этот миг и чуточку мучить её, занимаясь любовью с другой. Заставить ревновать. Хоть немного.
– Какая очередь? – задыхаясь, спрашивала наяву Татьяна. – О чём ты, Миша?
– Не о чем. Замолчи… Это я сам с собою разговариваю.
– А… – стонала она, исступленно двигаясь навстречу.
– Какая же ты самка, Танька, – восхищенно шептал он. – Какая самка… А ну, встань-ка задом. Голову ниже… Прогнись… Самка…
Он любовался упругими половинками её великолепного пышного зада с открытым альковом, истекающим соками и призывно ждущим его вторжения.
– Ты очень красивая, – он стискивал ладонями её колышущиеся груди. – Как жадно твоя мохнатая красавица хватает его… И сжимает… Да, так… Ещё… Замри…
На самом излёте этого мысленного «танго втроем» он исторгнул из себя имя возлюбленной, так и не дождавшейся в эту ночь своей законной очереди.
Он крикнул: «БАРБАРА!»
Но к счастью, в этот раз ему удалось не произнести это имя вслух. Он лишь зашипел, заклокотал безумной глоткой нечто похожее на звук: «Б-рр…»
И подавил его в себе, в самый последний миг…
Потом он долго курил, глядя в тёмный потолок и чувствуя на своем плече тяжесть мягкой руки Татьяны. В голове было легко и пусто… Он внутренне усмехнулся своим нелепым самцовым фантазиям. Но уже через полчаса вспомнил и о своей маленькой фарфоровой Аннушке, и его чресла вновь загорелись и налились тяжким похотливым жаром. Теперь он стал представлять, как заставил бы Аннушку ласкать по очереди Барбару и Татьяну… А потом всех троих. По очереди… ух…
Перед его мысленным взором появились и другие дамы, те с кем он хоть однажды имел какие-то страстные отношения.
Кровь снова вскипела в его жилах. Изумленная Татьяна стонала под натиском неистовых мужниных ласк, мысленно благодаря Всевышнего за каждую минуту этой необыкновенной мартовской ночи.
Наутро, лежа в постели, довольная, как никогда ранее, осчастливленная Татьяна, вдруг изрекла следующее:
– А что, Мишенька, видно прав был Петровский.
– В чём это?
– Он сказал, что теперь у нас с тобою всё изменится.
– В каком смысле? – насторожился он.
– А в таком, что любовь теперь у нас будет такая, что все завидовать начнут.
– А почему вы с Петровским вдруг обсуждали подобные вещи?
– Ну, как же почему. Он ведь, помимо магии и спиритизма, занимается консультированием по семейным вопросам.
– И чего он там мог тебе насочинять? Какие еще консультации дать? – он высвободил руку, на которой лежала растрепанная голова супруги, и отодвинулся к стене. – Рассказывай, что ещё он тебе успел посоветовать?
– Да, не сердись, Мишенька. Ничего плохого он никогда мне не говорил и не настраивал против тебя.
– Ещё бы не хватало! Скажи, каким образом этот проходимец вообще оказался в нашем доме? – грозно спросил он и тут же осекся, сообразив, что без Петровского он никогда бы не узнал о существовании Барбары.
– Не сердись, Мишенька, – жена гладила его по голой волосатой руке. – Ведь даже твоя бабушка и дядя покойные наказывали тебе ценить наш семейный союз. Ты же помнишь, что они сказали той ночью?
Гладышеву сделалось тоскливо. Он встал с кровати и, посмотрев в преданные, словно у старой собаки Татьянины глаза, обронил:
– Выбрось из головы эти глупости. Все эти спиритические сеансы – одно сплошное надувательство.
– Как же, Миша, надувательство? – моргая ресницами, шептала растерянная Татьяна. – Ведь одну правду они нам тогда сказали.
– Какую, Таня, правду?
– Ну как, какую? – в её голосе послышались плаксивые нотки. – Про нас с тобою… Чтобы любил ты меня.
В эти минуты её полное и бледное ото сна лицо, шея и руки вновь показались ему непривлекательными, а то, что она пыталась ему внушить, и вовсе выглядело жалко и малоубедительно. Он понимал, что бедная Татьяна, подобно утопающему, хваталась за любую возможность, удержать его подле себя.
– Все откровения моих почивших родственников – это фокусы, дражайшая Татьяна Николаевна, – холодно произнёс он, стараясь, не смотреть ей в глаза.
Он натянул домашние брюки и накинул на плечи халат.
– Как же так, Миша… – вдруг заплакала она.
Увидев её глаза, полные набегающих слёз, ему стало стыдно за её унижения, он присел рядом и положил руку на её округлое плечо.
– Успокойся. Дай срок, я узнаю, каким образом был устроен весь этот обман.
– Мишенька, не сердись. Давай я тебя покормлю. Там пирожки вкусные и антрекоты, – утирая слезы, шептала она, вновь предано заглядывая ему в лицо.
– Плохо дело, – устало сообщила присмиревшая Татьяна своей подруге Серафиме за очередным чаепитием.
– Что так?
– Обманул меня чернец Гришка, – скорбно выдохнула она.
– Господь с тобою! – Серафима всплеснула руками и недоверчиво посмотрела на Гладышеву. – Отчего ты так решила?
– Не поверил Миша в их сказки за тем «столом верчёным». Говорит, что, мол, мошенники то были.
– Надо же… – Серафима отставила чашку с чаем. – Неужто и призраков тех не было вовсе?
– Говорит, что не было, – поджав губы, произнесла Татьяна.
– Но, как же… Я то видала… И слышала всё явно.
– И я видала! – почти крикнула Гладышева. – А что толку? Не верит он в эти сказки…
Обе замолчали. Татьяна машинально размешивала в чае сахарный песок.
– Ну и пусть не верит. Главное, чтобы тебя любил, – возразила Серафима.
– Да, – вздохнула Гладышева. И улыбнувшись украдкой, доверительно сообщила подруге радостную весть: – Пришел вчера, набросился на меня, как зверь голодный. Всю измял, извалял… Всю ноченьку из рук не выпускал, – после крайних слов она густо покраснела.
– Ну, дай то бог, – радостно закивала Серафима. – Глядишь, снова понесешь от него.
– Эх, да это вряд ли. Доктор-немец же сказал, что не будет у меня более детей.
– Ой, да кабы все эту немчуру учёную слушали, – с вызовом произнесла Серафима. – Нашла, кому верить.
– Ох, знаю, что глупая я, да доверчивая без меры. Вот и Петровский же с этими Соболевскими явно меня надул.
– Да, та змея, его сестрица, хоть кого надует. Сразу видно – наглая бабёнка.
– Ох, и наглая… – закивала Татьяна.
И вновь обе замолчали.
– Ты бери, Серафимушка, булки. Хорошие нынче испекла Марфа, – Татьяна подвинула тарелку с сахарной сдобой.
– Хорошие, – согласилась Серафима.
– Слушай, Серафима, а кинь-ка мне снова на картах.
– На что, милая?
– На то, любит он меня, или нет. И есть ли у него сейчас полюбовница?
– А что? И кину, – легко согласилась подруга. – Отчего не кинуть? Давно не гадали мы с тобой.
– Давно, – согласилась Татьяна, убирая со стола посуду и освобождая место для гадания.
Через четверть часа Серафима, важно разглядывая карточный крест, вещала в доверчивые уши Татьяны:
– Вот, гляди, тут дороги у него. Видно, много ездит куда-то.
– Это правда, – кивала Гладышева. – Миша много по городу ездит. Он же сейчас работу какую-то пишет. Научную… – важно произнесла она.
– Ну, вот и дорог потому много. И дом казенный, видишь?
– Вижу. Это библиотека его. Он там, в читальном зале, часами сидит.
– Да. А вот и короли разные, и хлопоты ему ложатся. Интерес нечаянный.
– Ага-ага, – кивала довольная Татьяна. – А полюбовниц-то разве не видно?
– Нет, не вижу ни одной, матушка.
– А это что за крестовая дама рядом с ним?
– Какая дама?
– Да, эта!
– Нет, это не дама, это его желание ложится такой картой. Желание короля.
– А… – недоверчиво протянула Гладышева. – Точно нет никого?
– Да, точно, я тебе говорю.
– Ну, ладно тогда… Пойду я, подремлю немного. Ночь-то всю ведь не спала. Мой-то, словно кот мартовский… Всю-то ноченьку… – глаза Татьяны сияли от счастья.
– Иди, иди, голубушка, – с понимающей улыбкой отвечала ей приживалка Серафима.
А что же наш герой?
С начала марта по конец апреля Михаил Алексеевич так и ездил по всей столице, неотступно преследуя чету Соболевских. За всё это время ему лишь дважды удалось чуть ближе, украдкой пообщаться с Барбарой.
Первый раз это было в одной из квартир, где после сеанса Казимир отошел с хозяином дома в соседнюю комнату, а Гладышев, подобно пьяному юноше, нагло и решительно уставился на сидящую за столом Барбару. Она тоже посмотрела ему прямо в глаза. И этот взгляд её карих вишен обжёг его сильнее огня. Она смотрела на него, не мигая, несколько мгновений. И тут он вспомнил о том, как многие за глаза называли Барбару змеёй.
– Какие у вас глаза, Барбара Александровна, – в смятении прошептал он.
– Какие? – взмахнув стрелами ресниц, с улыбкой, вызывающе спросила она.
– Безумно прекрасные, – отвечал он, затаив дыхание и в упор рассматривая её совершенные черты.
Она не выдержала его взгляда и опустила ресницы.
– Такие, – продолжал он, – что вот уже больше двух месяцев, как я не сплю ночами.
– Отчего это?
– А то вы не знаете…
И в этот момент Казимир вернулся в комнату и велел Барбаре собираться.
А далее он вновь и вновь всякий раз оказывался на очередном сборище столичных поклонников спиритизма. Даже равнодушный, словно скала Казимир, не замечавший, казалось бы, присутствие Гладышева, однажды посмотрел в его сторону с неким, более пристальным интересом и изрёк:
– Господин Гладышев, вы стали нашим неизменным спутником?
– Определенно, граф, – стараясь быть предельно учтивым, произнёс Михаил.
– И что вам дало подобное тщание и глубокий интерес? Вы перестали быть скептиком? За эти пару месяцев мы сумели убедить вас в том, что спиритизм является серьезной наукой? Убедить в том, что душа человеческая бессмертна, и что мы можем связываться со многими развоплощенными душами? – и он посмотрел на него испытующим взором мутных глаз.
Михаилу показалось, что в этих глазах, помимо вопроса, таилась и некая усмешка. Чёрт возьми, с тревогой подумал наш герой, наверное, он давно обо всём догадался. Я бываю порой так неосторожен в своём явном внимании к его жене. Ещё не хватало, чтобы он разозлился и увёз Барбару прямо сейчас за границу.
– Определенно Казимир Викторович, в моём ревностном познании сего предмета произошёл значительный прогресс.
– Вот как? – пан Соболевский иронично приподнял лохматую бровь.
– Понимаете, я, как естествоиспытатель и инженер, привык всегда полагаться только на личный опыт. А опыт порой бывает… «сыном ошибок трудных», – витиевато отвечал покрасневший от стыда и будто застигнутый врасплох Михаил. – Но и опыт не приходит к нам мгновенно. И я хотел бы плотнее погрузиться в тему… И потому, – он не смог закончить фразу и, запутавшись, смутился от проникновенного взгляда Казимира.
Теперь он явственно чувствовал, что этот человек-гора вовсе не столь близорук и легковерен, каким казался вначале. Михаил понимал, что ныне Казимир отчётливо видит его насквозь. И что он отлично понимает, отчего этот тонконогий, наглый и смазливый брюнет скачет вслед за ними по всему Санкт– Петербургу и его пригородам. И что только его ленивое благодушие и рамки приличия удерживают Казимира от того, чтобы указать нахальному ухажеру на дверь.
А вдруг и сама Барбара втайне смеётся надо мной, думал он. Смеётся и обсуждает мои ухаживания со своим троглодитом. Беглым взглядом он посмотрел в сторону Барбары. Она сидела с невозмутимым выражением лица. И только по легкому трепету кончиков её тонких пальцев он понял, что нет, не обсуждает. Что она не смеётся над ним за глаза. Что она, если ещё не его союзница, то, по крайней мере, уже не чужая и не враг ему.
Все эти мысли, подобно ласточкам, пронеслись в его бедовой голове за какие-то несколько мгновений. О, эта тонкая игра ума. Но ход его размышлений вновь прервал тяжкий глас Казимира:
– Так что же говорит ваш опыт?
– О, он говорит мне о том, что в этом что-то есть. В спиритизме, я имею в виду.
Казимир улыбнулся улыбкой комодского варана и отвёл от него взгляд потухших и вновь ставших равнодушными серых глаз.
В тот день, когда Михаил приехал домой, он ещё долго ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Ему было мучительно стыдно от того, как Соболевский разговаривал с ним в её присутствии. Он определенно давно раскусил меня, рассуждал Гладышев. А не гонит меня лишь потому… А чёрт его знает, почему. Может, он, словно огромный питон, подождет, пока я полностью утрачу свою бдительность… Тогда он и проглотит меня, словно маленького чёрненького кролика. Или наложит на меня какое-нибудь мудреное заклятие с помощью злых духов. Да, скверное дело.
Что касаемо его опыта и всяческих разоблачений самих спиритических сеансов, то об этом даже не было и речи. Несколькими днями ранее он довольно бодро пообещал супруге, что разоблачит всех мошенников, подвязавшихся на ниве спиритуализма. Разоблачит и выведет на чистую воду. Но, какое там! Чем дольше он присутствовал на сеансах, проводимых Соболевскими, тем скорее готов был согласиться, что все их действа были прозрачны, верны и правдивы. И что в них нет ровно никакого обмана. А когда он видел её прекрасные глаза, самые прекрасные глаза на земле, он и вовсе забывал обо всем на свете. Он с трудом осознавал и тот факт, что ему необходимо действовать в рамках приличий и участвовать в глупой игре, в которой он должен был изображать из себя святого и верного неофита, помешанного на спиритизме.
В одном из богатых поместий Петергофа, после очередного сеанса, на который было приглашено около двадцати человек, Казимир, как водится, стал изрыгать изо рта, носа и даже ушей белую субстанцию, которую Гладышев всякий раз лицезрел с откровенным отвращением. Все прочие присутствующие были в совершеннейшем изумлении, а особо чувствительные особы даже падали в глубокие обмороки. После сеанса, на котором хозяин поместья общался со своим покойным братом и сестрой, в комнате висел резкий запах озона. А Казимир, после длительной и весьма тяжелой манифестации, приходил в чувства. В чём ему помогала верная Барбара.
В этом имении Барбара с Казимиром должны были заночевать и выехать в Петербург лишь ранним утром. Михаилу и прочим гостям тоже отвели для ночлега несколько удобных комнат. Краем глаза Гладышев заметил, что грузной походкой Соболевский проследовал в отведенные им с супругой покои. И более не выходил оттуда. А Барбара ещё какое-то время разговаривала с хозяйкой дома. А после женщины удалились в одну из соседних комнат. Мучимый тоской, Гладышев не мог спокойно заснуть в своей комнате. Он вышел из спящего дома и прошёлся по аллеям весеннего сада. В воздухе тревожно пахло свежей листвой и сырой землёй. Ночи еще были прохладны, но повсюду разливался особый, юный дух, идущий от проснувшейся природы. Воздух был прозрачен и свеж. А в ближней роще уже пели соловьи, вызывая сердечный трепет и отчаянное желание любить и быть любимым. Прямо в поместье тёк широкий ручей, впадающий в небольшой искусственный водоём. От воды поднимался молочный туман. Пушистые ветлы низко склонялись к прибрежному песку, а круглый лик луны серебрил всё это великолепие.
Сердце Михаила сжалось от тоски. Господи, как же я хочу её увидеть и прикоснуться к её тонким пальцам, через которые течёт ток, магический ток любви. Она точно ведьма, думал он. Отчего я вот уже два месяца таскаюсь за ней и её ленивым и жутким цербером? Я забросил свою работу. На кой чёрт мне сдался их спиритизм? Заглядывать по ту сторону бытия – каков в этом смысл? Если я хочу быть счастливым – ТУТ! Тут, пока я нахожусь в этом сильном и вполне ещё здоровом теле. В том теле, котором хочется любить и всё-всё чувствовать. Каждой клеточкой. Раствориться в любимой. Проникнуть в её плоть, сплетясь руками и ногами, словно корнями одного дерева. Слушать биение её трепетного сердца. Целовать её груди… Господи, мне кажется, что я впервые в своей жизни полюбил. Полюбил по-настоящему. Но, почему она не моя?
Ему показалось, что где-то рядом хрустнула ветка. Он прислушался. Безотчетная надежда шевельнулась в груди. Неужели ей тоже не спится этой весенней ночью? Неужели она ищет меня?
И скорее от отчаянной смелости он вдруг прошептал в темноту:
– Барбара? Это вы?
Но ответом ему была гулкая тишина. Потом он услышал чьи-то торопливые шаги. Ему показалось, что в ночной свежести сада он отчетливо уловил тонкий аромат её колдовских духов. Это была она! Он бросился вслед за ней и нагнал её только возле самого дома, под тусклым светом нескольких фонарей, озаряющих монументальный портик с толстыми колоннами и двух мраморных львов. Дрожащий на ветру фонарь, обручем света скользил по пробивающейся траве газона и крашенной светлой скамье.
– Барбара, погодите, – горячо зашептал он. – Не ходите к фонарям. Там нас могут увидеть.
Она была одета в длинный плащ, отороченный мехом, а на голове её красовался персидский шёлковый платок. Неожиданно для него она посмотрела ему прямо в глаза тревожным взглядом и прошептала:
– Михаил Алексеевич, вы никого не видели в саду?
– Кажется, видел, – согласился он, дрожа ещё сильнее. – Там были вы, Барбара Александровна?
– Я не выходила сейчас в сад, – с нарастающей тревогой произнесла она.
– Что вас так испугало?
– За нами следят, Михаил Алексеевич. К нам приставлены люди из «Особого отдела». Мы уже привыкли с Казимиром. Но сегодня один наш друг передал нам, что мы ещё в большей опасности, ибо нас подозревают в связях с кружком социал-демократов. Они хотят арестовать и судить нас.
– Подождите, – дрожь исчезла из его голоса. – А какое отношение спиритизм имеет к политике?
– Никакого. Но это трудно доказать. На нас написано несколько анонимок. Знаете, иногда предателями оказываются даже самые близкие друзья.
После этих её слов, ему стало по-настоящему тревожно.
– Чем я могу вам помочь? – твёрдо спросил он. – Я готов. Вы прекрасно знаете, что ради вас я готов на многое, – голос вновь предательски задрожал. – Я жизнь свою отдам ради вас.
Её глаза озарились нежной и признательной улыбкой.
– Спасибо, – тихо произнесла она. – Пока мне ничего не нужно, мой верный рыцарь.
Она протянула руку и незаметно пожала кончики его пальцев, а после стремительной походкой ушла из сада в круг фонарного света, поднялась по мраморным ступеням, а после и вовсе скрылась за широкими дверями усадьбы.
– О чём ты с ним говорила? – тяжелый контур плеч качнулся возле оконного проёма, – не зажигай огонь. Из сада всё отлично видно. Так о чем ты с ним разговаривала?
– Пыталась понять, не работает ли он в Отделении сыска?
– Узнала? – хмыкнул он.
– Похоже, он чист…
– Куда ему в шпики идти. Кишка тонка. Какие-то слабенькие нынче пошли твои ухажеры. Ты не находишь?
– С чего ты взял, что он слаб?
– Тушуется, словно девица, мямлит что-то, краснеет. Одно слово – интеллигент. А вообще он мне уже порядком надоел. Вечно твой братец подсовывает нам каких-то недоумков. Скажи ему, чтобы не таскался за нами от квартиры к квартире.
– Скажу, – сухо кивнула она.
– Завтра по дороге из Петергофа, возле Лигово, нас будет ждать Каминский.
– Снова?
– Он передаст нам листовки и прокламации для рабочих Гданьска. Мицкевич заберет их у нас прямо из гостиницы.
– Но, Казимир, ты же понимаешь, что всё это опасно. Три представления подряд за нами следят два сыщика. Я их давно уже приметила.
– Всё знаю, Варенька, но надо.
– Они арестуют тебя, а я что стану делать? – в её голосе послышались тревожные ноты.
– Ты-то? Ты не пропадешь. Этот твой жиденок с усиками позаботится о тебе. Только намекни.
– Казимир, ты говоришь пошлости. Что ты несёшь? Он женатый человек.
– Разве? – хмыкнул Соболевский. – Что-то я за эти два месяца ни разу не увидел его в обществе супруги. Даром мы тогда его родственников на связь-то вызывали. Ох, и даром…
– Он просто искренне увлёкся спиритизмом.
– Ой, ли? А мне кажется, Варвара, что спиритизм – это лишь удобное прикрытие. Жид по уши влюблён в тебя.
– Отчего ты всё время называешь его жидом?
– А кто же он? – зло хмыкнул Соболевский.
– Он русский с татарскими кровями.
– А хоть бы и татарин. Что это меняет?
– И всё же – ты невыносим.
– Пойдешь тогда к братцу своему, – Казимир сложил на груди мощные руки и раскачивался, стоя возле тёмного окна.
– Ты знаешь, что я не нужна Григорию, – тихо произнесла она. – У него своя жизнь. И потом он учится.
Голос женщины дрожал.
– Ну, раз ты никому не нужна, тогда вернёшься туда, откуда я тебя взял.
– К Сотникову? – её глаза озарились гневом.
– Ну-ну, я пошутил. Этот мертвец, я, надеюсь, никогда уже не появится в твоей жизни.
– Казимир, иногда мне хочется тебя ударить. Ибо… Слишком мерзкие и циничные вещи ты говоришь.
– Сделай одолжение, – громогласно рассмеялся он.
А после посмотрел на неё пристально и сгрёб в охапку.
– Пусти, – дёрнулась она. – Пусти, я на тебя обиделась…
– Не пугайся, Варенька. Я ещё ого-го. Мы ещё в Москву в начале лета поедем. Вот только ещё чуток денег подкопим, тогда и поедем. Сначала в Москву, а потом в Париж.
– Ты сказал, что дашь лишь пару сеансов. А, между тем, мы целых два месяца кочуем из квартиры в квартиру. Мне всё это надоело. Ещё твои «политические» навязались… Если бы ты не переправлял им деньги, нам давно бы хватило на то, чтобы уехать отсюда.
– Что поделаешь, милая, такова жизнь. Всё будет хорошо, – его тяжелая ладонь походила на лапу огромного медведя. Ей он прижимал жену за талию и водил по спине. – Никому я свою девочку не отдам. Даже твоему смазливому Ромео.
– Ну, какой же он Ромео? Он же далеко уже не юноша.
– А ведёт себя, словно безусый юнец.
В ответ она лишь хмыкнула.
– А если я застукаю тебя за «переглядками» с ним, то накажу. Ты меня знаешь… – он понизил голос. – Сразу говорю: не хочешь беды, дай ему срочную отставку.
– Ну как?
– Как хочешь. Объяснись, что не по нраву он тебе.
– Я пыталась.
Он взял её за плечи и, тяжело глядя в глаза, тряхнул так, что у Барбары хрустнули позвонки, а из лёгкой прически посыпались шпильки, выпустив на волю водопад чёрных волос.
– Ты меня поняла…?
– Поняла, – прошептала она побелевшими губами.
– То-то же.
Он выпустил её из рук. Она тихонько отсела к комоду с большим овальным зеркалом. Несколько мгновений она, не мигая, рассматривала собственное отражение и нервно крутила кольцо на пальце. А затем принялась расчесывать гребнем густые волосы.
– Что княгиня? Расплатилась с тобой?
– Да. Вот чек, – Барбара достала из лифа сложенную вдвое бумажку.
– Оплатила без возражений?
– Мне пришлось ещё ей погадать на колоде Ленорман. Мы уединялись в её кабинете.
– О чём же эта мадам хотела знать втайне от мужа?
– Я так поняла, что у нее есть молодой любовник.
– О, как? В свете всё без изменений. Всё, как и прежде. Довольно интриг, сплетен и адюльтеров. И что ты ей сказала? Ты успокоила нашу маленькую шаловливую княгиню?
– Успокоила, конечно, – устало вздохнула Барбара. – Хоть это было не столь просто, ибо ей выпали крест и метла.
– И как же ты выкрутилась?
– Незаметно добавила «письмо», «кольцо» и «мужчину».
– Ловко…
– Господи, как же я устала от всего этого маскарада. Я хочу спать, Казимир…
– Спокойной ночи, Варенька. Иди, ложись. А я ещё немного почитаю.
Оба помолчали несколько минут.
– Барбара, – прервал молчание Соболевский. – А что со змеями?
– Я не успела, Казимир. Соберу позднее. Может, когда буду уже в Гатчине. Или завтра, по дороге, остановимся возле реки или леса.
Когда Михаил проснулся в своей комнате и поспешил выйти ранним утром в сад, в поисках Барбары, ему сообщили, что чета Соболевских покинула усадьбу ещё на рассвете.
– Они что же, уехали, ни с кем не простившись? – озабоченно спросил он у дворецкого.
– Не могу знать, – отвечал ему рослый юноша. – Там княгиня зовет всех на завтрак.
Михаил, не давая себе отчета, рвался вслед за Соболевскими, мечтая нагнать их по дороге в Петербург. На счастье он узнал у одного из гостей, что Соболевские собираются провести следующий сеанс в одном маленьком ресторанчике на набережной Мойки.
– Что за ресторанчик?
– Недалеко от «Донон». По той же стороне. Только вывески нет. Этим кафе владеют муж с женой, по фамилии Гартунг.
– Давно? Что-то я не помню там подобного заведения.
– Всё очень камерно, почти интимно, – доверительно сообщил гость. – Там собирается весьма избранная публика. Вход только по билетам.
– А как же их купить?
– Не могу знать, – гость развёл руками, с иронией посматривая на растерянное лицо Гладышева. – Не понимаю я вас, голубчик…
– Что не так? – Гладышев будто отрезвел и пристальней глянул на маленького плешивого господина, похожего на крысу.
– Вам не наскучило это «столоверчение» и лицезрение всех этих эктоплазм?
– Даже если так, то, какое же вам дело?
– Никакого, – хихикнул плешивый. – Я просто хотел бы посоветовать вам, заняться чем-то более полезным, нежели все эти балаганные развлечения.
– А вы? Вы зачем тогда присутствуете при оных сеансах? – кровь бросилась в лицо Гладышеву.
– Я-то? А может, у меня есть иные резоны на подобные занятия?
– Какие, например? Доносить потом в «Особый отдел» и строчить отчёты? – свирепея, произнес Михаил.
– Но-но! Аккуратно, – понизив голос, произнёс гость. – Не надо со мною ссориться. Я ведь от доброты душевной советую вам не преследовать более чету Соболевских.
– А то что?
– Да, ничего… Я просто хорошо знаком с вашим тестем, господином Решетовым. Я полагаю, что он был бы в сильном расстройстве, если бы узнал, что его зять ввязался в довольно неприятную историю.
– Что?
– А то… – плешивый перестал хихикать и сделал серьёзное лицо. – Медиумы и духи – это ведь цветочки. А вот ягодки как раз растут там, где начинается политика.
– На что вы намекаете?
– Займитесь своей диссертацией, тогда я не стану извещать Николая Митрофановича о ваших легкомысленных вояжах. Езжайте домой, к супруге, и сидите тихо.
– Ну, знаете…
– Знаю… – человечек, похожий на крысу, подскочил и исчез в длинном коридоре княжеской усадьбы.
Не смотря на серьезные предупреждения плешивого господина, которого наш герой окрестил про себя «злобным шпиком», он раздобыл-таки билет на закрытую вечеринку в тайной клуб, который назывался «Оракул».
В этот вечер, помимо четы Соболевских, за пару часов до их приезда, на сцене этого небольшого ресторанчика выступали два фокусника, а после них и некая таинственная мадам, которую все звали Хелен Брайт. Она объявила себя великой прорицательницей, готовой ответить на любой вопрос из публики. Эта Хелен была одета во всё темное. Длинные чёрные волосы обрамляли бледное, чуть зеленоватое лицо. Неприятными казались и её раскосые монгольские глаза, которые имели обыкновение наблюдать за всем происходящим совершенно бесстрастно, но только до той поры, пока в голове этой странной женщины не переключался невидимый тумблер. И тогда она меняла выражение чёрных глаз на пристальное, неприятное и почти зловещее. В эти минуты она начинала блажить и бормотать что-то бессвязное, вызывая в собеседнике приступ леденящего ужаса. А далее следовал поток довольно пространных предсказаний. Длинноволосая и худая Хелен сидела за столом в кафе, а подле неё, сверкая лунными сферами, красовался хрустальным шар. Она курила пахитоски и развлекала легковерную публику своими эксцентричными предсказаниями.
Стоит ли говорить о том, что Гладышеву была совсем не интересна эта экзальтированная прорицательница, чей шепот прорывался сквозь монотонную музыку, идущую из граммофонного раструба. Словно издалека он слышал её неприятный голос и редкие реплики присутствующих – охи, ахи, смех, а иногда и причитания.
Гладышев нервно поглядывал на часы. Время близилось к полуночи. Несколько пар танцевали танго. Лакеи разносили закуски и вина.
«Где же Барбара? – думал он, кидая взоры в сторону двери. – А вдруг меня обманули? Вдруг они не приедут сюда? Где я тогда буду её искать? Где? Нет, мне надо определённо назначить ей тайное свидание. Хватит уже бегать за ней по всему Петербургу. Это же ясно, что я не могу без неё…»
– Скажите, чтобы он подошёл ко мне, – услышал он чей-то голос и даже не придал этому ровно никакого значения. Всё его внимание было сосредоточено на застывших бордовых портьерах, прикрывающих входную дверь. Он ждал, когда они колыхнуться, чтобы впустить в помещение прекрасный образ Барбары. Сердце стучало возле самого горла.
И он не сразу сообразил, что зовут именно его. К нему подлетел низкорослый светловолосый лакей и скороговоркой пробормотал возле самого уха:
– Ваше благородие, госпожа Хелен Брайт зовёт вас к своему столику.
– Что? Зачем? – он словно бы опомнился, выйдя из густой пелены тревожных ожиданий.
– Не могу знать. Она велела вам подойти. У нее есть для вас важное сообщение.
– Передайте ей, что я занят. Я жду одного человека.
– Она велела подойти лишь на минуту.
– Ну, хорошо. Скажите, что я сейчас буду.
Он нервно огляделся и ещё раз бросил взгляд на дверь. А после размашистым шагом, рассекая небольшую толпу, собравшуюся возле прорицательницы, подошел к её столу.
– Присядьте, – прошептала она утробным голосом.
Он присел, но посмотрел на женщину недружелюбным взглядом:
– Вы простите меня, мадам Брайт, но я не очень-то верю во все эти шары, магию и предсказания.
Вокруг него воцарилась полная тишина. Несколько людей, смотрящих на эту сцену с огромным любопытством, тихо перешептывались друг с другом.
– Напрасно, господин Гладышев, – шелестящим голосом обронила она.
«Интересно, откуда ей известно мое имя?» – лихорадочно думал он.
– Духи просят меня, сообщить вам главное и предостеречь вас от возможной беды. И беда эта придёт от той, кто вам всего дороже. И я могла бы вам сообщить, как избежать всех неприятностей, – она замолчала, испытующе всматриваясь в его глаза. – Желаете, чтобы я вам помогла?
– Благодарю, сударыня. Но, пожалуй, не стоит, – отмахнулся он. – У вас всё?
Он сделал движение, чтобы встать.
– Минуту. За ваше неверие и неучтивость, я не стану вам помогать, – холодно объявила длинноволосая жрица.
– Как вам угодно, – Гладышев начинал злиться.
– Но я не могу нарушить волю духов. Я передам вам лишь то, на чём они настаивают. Итак… Через три года у вас родится сын.
– Всё?
– А разве это мало?
– Благодарю… Но я полагаю, что это вряд ли.
– Я всё сказала.
Он встал из-за стола и с чувством раздражения и вышел из круга. И в сотый раз он посмотрел на бордовую портьеру. А потом на часы. В этот раз Соболевские опаздывали. Циферблат брегета, поблескивая золотом в полумраке ночного кафе, назойливо показывал ему половину первого. В голове, подобно барабанной дроби, звучала одна и та же мысль: их нет, они не приехали…
И вдруг, на самом пике разлившегося в воздухе, холодного, словно осколок льда отчаяния, в прихожей звякнула дверь, и швейцар отворил вход.
В тумане вечернего сумрака, освещенного лишь одним газовым фонарем, подобно сказочному миражу, возник образ его незабвенной мадонны. Он смотрел и не верил собственным глазам. Отрывистым движением он поднёс к горлу бокал с красным вином, чтобы погасить спазм тревожного ожидания. Господи, неужели это она, думал он. Его сердце сделало кульбит от внезапного и безотчетного счастья. Он даже почувствовал, как по щеке предательски скатилась слеза.
«Нет, дружок, так не пойдёт, – думал он лихорадочно. – Эдак ты слишком быстро сойдёшь с ума…»
Изящно переступив на высоких каблучках, Барбара стремительно зашла в помещение, стягивая по дороге длинные кружевные перчатки. Швейцар принял у неё светлый плащ. И она осталась в великолепном тёмно синем платье, сшитом из атласа и черного гипюра. Платье сидело на ней настолько безукоризненно, открывая лиф низкого декольте, что наш герой, увидев её, онемел от восхищения. Его небесный ангел принёс на своих крыльях аромат ночного тумана, капли дождя на сумраке темных волос, и сияж дорогого французского парфюма.
Беглым, словно испуганным взглядом дикой лани, она посмотрела в его сторону и едва заметно кивнула, улыбнувшись лишь кончиками прелестных ярко карминовых губ. Да, эта маленькая ведьма в этот раз довольно ярко накрасила губы. Изящным движением она оправила перед зеркалом прическу и прошла вглубь зала. Через несколько минут к кафе грузно ввалился Казимир. Тот, напротив, выглядел, как всегда угрюмо и почти не смотрел на окружающих. В его руках покоилась доска Уиджи.
К тому моменту, как они оказались в зале, Хелен Брайт уже завершила свои пророчества. И толпа страждущих предвкушала то, ради чего все собрались. Все ждали спиритического сеанса супругов Соболевских.
А далее всё шло, как и прежде. Михаил уже привык к тому, что сразу после определенных магических фраз, произнесенных графом, начинал дрожать и подпрыгивать стол. А после этого на связь с присутствующими выходил один из вновь прибывших духов. А потом Казимир развлекал толпу изрыганием эктоплазмы. Гладышев никак не мог привыкнуть к существованию этой странной субстанции. Он едва подавлял в себе рвотный рефлекс при виде того непотребства, которое всякий раз лезло из глотки Казимира. Неприятны были и те звуки, которые сопровождали этот странный процесс.
Однажды Михаилу показалось, что это эфемерное облако напоминает ему обыкновенную ткань или марлю, измазанную мыльной пеной. Его тянуло потрогать эту гадость рукой, но, в то же время, он не решался это сделать, дабы не навлечь на себя «гнев приходящих на сеанс духов». Частое нахождение на спиритических сеансах заставило его смотреть на всё это действо без доли какого-либо излишнего пиетета, коим он был наполнен в самые первые разы. Ему до поры не хватало ни времени, ни желания подумать всерьёз о технической стороне вопроса. В глубине души он подозревал, что чета Соболевских не имеет реальных контактов с потусторонними силами. И что все их сеансы не более чем хитро спланированные фокусы.
Погодите, рассудил он. Как только я смогу чуть спокойнее думать о Барбаре, я расщёлкаю все ваши тайны, словно калёные орешки. Но думать спокойно о Барбаре он, увы, не мог. А потому, как и прочие завсегдатаи подобных представлений, он выражал крайний восторг и святое изумление всякий раз, как видел проявление метафизики. И думал о том, что в основе любой науки лежит первоначальное удивление.
Как бы там не было, он знал, что разоблачение когда-нибудь заявит о себе. Возможно, и с помощью его собственного расследования. Но пока… Пока он лишь любовался неземной красотой этой темноглазой ведьмы.
В тот злополучный вечер все фантасмагории происходили своим обычным чередом, если бы не одно роковое обстоятельство. Почти в самом финале, когда Казимир уже исторг из себя белое облако эктоплазмы, а публика начала шепотом гадать, чей же образ отобразился в пенном оттиске, плавающем у Казимира над головой, в коридоре, расположенном за бордовыми портьерами, вдруг послышались чьи-то гулкие шаги, похожие на стук солдатских сапог. Казалось, что этих шагов было слишком много. В комнату ввалились несколько полицейских чинов и городовой. Вспыхнула газовая лампа, ярко осветив помещение.
– Господа, всем оставаться на местах! – крикнул высокий офицер. – Сейчас мы будем производить обыск.
Кто-то из гостей промямлил: «Мамочка, родная».
Кто-то чертыхнулся и плюнул.
Казимир болезненно взвыл и… принялся судорожно глотать исторгнутую эктоплазму.
Михаила поразил именно этот факт – эктоплазма не втягивалась в его рот, как это неоднократно бывало до этого. Напротив, он некрасиво, почти с утробным чавканьем пожирал всю эту гадость ровно так, словно хотел как можно скорее избавиться от всяческих улик.
Сначала Барбара довольно холодно и даже отстранённо взирала на это весьма сюрреалистичное и полное абсурда зрелище, совершаемое собственным супругом. А после она кокетливо повела плечами и медленно оправила прическу. В каждом её движении было столько достоинства и какой-то поистине царственной грации, что полицейские чины невольно онемели, ослепленные её чарующей красотой.
– Не торопись, милый, – раздался её голос. – Господа полицейские ведь подождут.
В комнате нависла долгая пауза, прерываемая вспышками яркого света. В воздухе ещё сильнее запахло озоном. Послышался треск. Газовый фонарь, висящий под каменным сводчатым потолком, вспыхнул ярче обычного, а после лопнул и разлетелся на осколки, погрузив комнату в кромешную тьму. Раздался женский визг, и мужские чертыханья. А после комната озарилась каким-то странным белым светом, в котором все увидели густые клубы неизвестного дыма. И вся эта фантасмагория сопровождалась смехом Барбары Соболевской. Гладышев готов был поклясться, что смех его возлюбленной походил на смех Шамаханской царицы или ведьмы с Лысой горы. Настолько он был ироничным, легкомысленным и одновременно зловещим.
Когда вся световая вакханалия закончилась, а слуга притащил из соседней комнаты подсвечник, то все с изумлением обнаружили, что спириты Соболевские исчезли без следа. Вместо грузного Казимира возле стола располагался совершенно пустой стул. Зато, там, где ещё минутой ранее восседала прекрасная Барбара, прямо на кресле, шевелился некий живой клубок.
– Это же змеи! – крикнула какая-то женщина.
Послышались крики, охи и ахи, гости в панике побежали к выходу.
– Спокойнее, спокойнее, господа, – с насмешкой произнёс офицер, приподняв кинжалом одну из рептилий. – Это всего лишь ужи… Отнесите их на помойку.
В ту ночь он так и не попал домой. Его и еще нескольких свидетелей отвезли на дознание в местный полицейский участок. Опрос свидетелей производил молодой и довольно симпатичный офицер, высокий и широкоплечий блондин. Как Гладышев понял позднее, этот офицер служил в «Особом отделе» и занимался расследованием незаконных действий различных оккультных сект, кружков и тайных обществ. Помимо связей с оккультными практиками, во всех допросах слишком явно звучала и политическая подоплека.
Он хорошо запомнил его звучную фамилию. Его звали Николаем Ильичем Серебрянским. Михаилу даже понравился этот молодой офицер. Понравился и его неторопливый и очень вежливый тон. Он вёл свои допросы так доброжелательно, будто был вашим давним и искренним другом. Гладышев отлично понимал, что это лишь маска, за которой мог прятаться вполне себе волчий оскал.
– Как давно вы знакомы с четой Соболевских? – учтиво спрашивал его следователь.
– Я познакомился с ними в начале марта сего года, – спокойно отвечал Гладышев.
Он понял, что на этом допросе лучше и правильнее всего говорить одну лишь правду, ну или почти одну правду. Вернее, ту часть правды, которая могла опираться лишь на факты.
– При каких обстоятельствах? – со столь же доброжелательной улыбкой продолжал Серебрянский.
– На спиритическом сеансе у меня дома.
– Вот как? Каким образом эти господа очутились у вас дома?
– Всё просто. Их пригласила моя супруга Татьяна Николаевна.
– Она спиритка?
– Едва ли… Она скорее лицо любопытствующее, нежели увлеченное спиритизмом.
– А вы сами можете считать себя спиритом?
– Я тоже могу считать себя человеком, увлекающимся этой областью непознанного. Правда, в отличие от супруги, я человек более азартный. И потом я по образованию инженер и люблю во всякой науке и всяком физическом явлении идти методом научного опыта.
– То есть вы решили дать этому явлению научное объяснение? – с ухмылкой произнёс Серебрянский.
– Именно! – на голубом глазу отвечал наш герой.
– И вы полагаете, что это возможно?
– Я полагаю сделать лишь попытку. Насколько мне известно, многие зарубежные и отечественные учёные как раз и пытались совершить нечто похожее уже до меня. Тот же Дмитрий Иванович Менделеев и сам великий иллюзионист Гарри Гудини.
– Это тот самый Гудини, что в Москве в 1903 году на сцене летнего сада Эрмитаж, связанный и под замком, выбрался из арестантской кареты?
– Э… Возможно, – отвечал Гладышев. – Ну, да. Определенно речь идёт о нём.
– Хм, так он и сам же известный обманщик. Зачем же ему опровергать спиритизм?
– Прежде всего, он великий мастер иллюзий. А спириты, знаете ли, считают метафизику наукой. Они убедительно уверяют всех в том, что в их деяниях нет ровно никакого обмана. Что духи реальны, как и мы с вами. Гудини же считает спиритов мошенниками и часто встает на путь прямых разоблачений.
Серебрянский встал и прошёлся по кабинету.
– И что же, к каким выводам пришли вы за эти пару месяцев своих наблюдений?
– Вы знаете, я до сих пор нахожусь на стадии сбора информации. На стадии накопления эмпирического материала.
– Вот как? А что потом?
– Потом, возможно, я напишу монографию, посвященную спиритизму. Правда, помимо этого я желал бы поехать ещё в Италию и посмотреть на сеансы знаменитой Евсапии Палладино, а равно и во Францию на сеансы Камиля Фламмариона и, пожалуй, в Англию, чтобы лично пообщаться с Уильямом Круксом.
Офицер лишь удивленно рассматривал Гладышева.
А тот, стараясь выглядеть увлечённым приверженцем спиритизма, продолжал не менее одухотворенным тоном:
– Понимаете, вот возьмём, например того же великого Чезаре де Ломброзо. Он, посетив лишь пару сеансов Евсапии Палладино, написал потом: «Со смятением и стыдом вспоминаю я, как столь упорно отрицал возможность существования явлений, называемых спиритическими».
– Так-так… – глаза следователя округлялись ещё больше.
– Так вот и я желаю получить полное представление об этом феномене, ибо не имею право огульно опровергать, либо наоборот возвышать и признавать то, о чём совсем не знаю. Поэтому я и встал на путь наблюдений и эмпирических познаний.
– А ваша супруга тоже встала на этот путь? Она тоже посещает сеансы Соболевских?
– Нет, что вы. Моя супруга очень далека от науки. Она заботиться о нашем доме. Хранит, так сказать, семейный очаг.
– Ах, вот как… Что ж. И эта миссия похвальна, – рассеянно произнёс Серебрянский, просматривая какие-то записи в толстой кожаной папке.
– А как же, – развлекался наш неугомонный Гладышев. – Она у меня женщина очень добропорядочная и умница, каких редко нынче встретишь. А хозяйка-то какая…
– Скажите, Михаил Алексеевич, – перебил его тираду ушлый следователь. – А вот, за последние пару недель вы не встречали на сеансах что-либо странного? Может, появились какие-то новые люди? Разговоры?
– Ну, по поводу людей, я, знаете ли, человек не слишком любопытный. У Соболевских каждый вечер проходит в окружении многих господ. А вот поставь мне их всех в шеренгу, а я ведь, признаться, и не вспомню, где кого видел. Могу спутать, что, скажем, иного видел вовсе не на сеансе, а на рынке или в опере. Память на лица у меня с детства слабая. Иной раз идёт по улице какой-то господин и вдруг поднимает шляпу и здоровается со мной. А тоже в ответ поздороваюсь. А после всю дорогу вспоминаю, и где я его раньше-то видел. Потому, про новые лица ничего определённого вам не смогу сказать, даже если бы сильно захотел…
– А вот брат Барбары Александровны, некто Григорий Петровский, он часто присутствовал на сеансах?
– Нет, что вы. Я его видел лишь однажды, когда Соболевские проводили сеанс у нас дома. Моя супруга нас как раз тогда и познакомила.
– А потом он куда делся?
– Да, бог его знает… – задумчиво отвечал Гладышев. – Хотя, погодите, кажется, он собирался ехать за границу.
– А куда конкретнее?
– А вот этого я совсем не помню.
– А никто бумаги или свертки какие-нибудь Казимиру Викторовичу или Барбаре при вас не отдавал?
– Нет, такого не видел… А вот странность-то одну я всё-таки приметил.
– Да? Я слушаю? – придвинулся ближе оживившийся следователь.
– Вот эта самая эктоплазма… То явление, которое больше иных поражает меня во всех последних наблюдениях.
– И что с ней? – лицо Серебрянского исказила брезгливая гримаса.
– А то, что ещё в марте она была чуть желтее цветом и жирнее на вид, чем нынче, в апреле. А теперь она побелела, и пены будто больше в ней прибыло. Пузырьки, знаете ли… И запах от неё стал иной.
– И что же? – неприятно изумился следователь.
– А вот и я не знаю, отчего так, – озабоченно произнёс Гладышев. – Должно же быть всему этому какое-нибудь научное объяснение.
– И какое же? – офицер уже не скрывал своего явного отвращения.
Его сухая ладонь нырнула в карман. Он инстинктивно извлёк надушенный платок и приложил его к длинному носу.
– Так вы бы и спросили у самого Казимира Викторовича, отчего эта самая эктоплазма меняет свой цвет и структуру.
– Непременно спрошу при первой же встрече, – вновь с деланной улыбкой произнёс Серебрянский.
– Да, кстати, господин следователь, а вам известно место их следующего сеанса? – между делом спросил Михаил, стараясь выглядеть чуточку равнодушным и беспристрастным.
– Увы, сие мне неизвестно. Это вам бы я желал задать именно этот вопрос.
В ответ Гладышев лишь обескуражено развел руками:
– Соболевские настолько странно покинули в эту ночь кафе «Оракул», что я, как и прочие гости, не успел их об этом спросить. Погодите, а разве вы их не задержали?
Он внутренне замер, хотя и желал выглядеть лишь сторонним наблюдателем.
– Увы, мы их не успели задержать. Их и след простыл.
– Но ведь они где-то проживали?
– В гостинице «Пале-Рояль». Они там снимали номер. Кстати, вы бывали у них в номерах?
– Нет, что вы. Мы не настолько близки… Словом, они меня туда не приглашали. Я только от вас впервые и узнал об этом. Так что же, их и там нет?
– Нет…
Серебрянский прошёлся по кабинету, посматривая в сторону светлеющего окна, за которым уже запевали ранние птахи.
– Хорошо, господин Гладышев. На сегодня мы с вами закончим нашу беседу. Если за это время вам станет известно хоть что-то новое о чете Соболевских или прочих петербургских спиритах, я попрошу вас, докладывать мне. Вот вам мой адрес, – он протянул бумажку с ровными чернильными буквами. – Можете прийти ко мне в центральную контору. А можете здесь всё рассказать дознавателю. А он уже передаст вашу информацию лично мне. Отечество нуждается в помощи сознательных граждан.
На этом они любезно распрощались, и Гладышев с лёгким сердцем покинул полицейский участок.
Когда следователь с дознавателем уже пили чай и со скучающим видом посматривали в окно второго этажа, по мостовой, мимо полицейского участка, медленно прошагал Гладышев.
– Ну, и как он вам? – прихлебывая чай, вопрошал Серебрянский у своего помощника. – Ученый малый, но педант?
– А, по-моему, он просто идиот, – хмыкнул тот.
– А может, он тайный поклонник нашей Барбарисы?
– Кто ж его знает… Эта дамочка своими глазами и ужимками хоть кого сведёт с ума. А вообще он мутный тип. Надо бы за ним приглядеть.
– А вот это правильно.
«Мутный тип», отойдя на целый квартал от полицейского участка, присел на первую скамью в одном из небольших скверов и произнёс вслух:
– А больше вам ничего не надо, чтобы Гладышев ко всему прочему стал вашим добровольным осведомителем! Нате-ка, выкусите! – и он слепил из пальцев приличный кукиш и показал его невидимым собеседникам.
А после зло рассмеялся.
Он обхватил голову руками и просидел так несколько минут.
– Господи, и где теперь мне её искать? Помилуйте, где искать все концы? А как она смеялась? Непривычно, зло, по-театральному страшно. Так смеются русалки в чёртовом омуте. Так смеялась, верно, сама Панночка из гоголевского «Вия». – От этих мыслей у него похолодела спина. – Нет же, нет. – Уверен, она играла этот смех… Господи, куда же я угодил? В какой такой театр? А Казимир? Как отвратительно он пожирал эту чертову белую жижу. Словно это были взбитые сливки или безе. А может, так всё и есть… Миша-Миша, зачем тебе вся эта бутафория? Ну, зачем? Кто все эти люди? На кой чёрт они тебе сдались?