Вагон мерно покачивался под стук колёс. В купе царил полумрак.
«Сколько же я проспал? – подумал он. – Кажется, я пропустил остановку в Пскове. Ну, да ладно».
Рука потянулась к оконной раме, он отогнул плотную шелковую занавеску. За стеклом занимались сумерки. Синеющее небо перемежалось с островками чёрного леса. И опять тянулись унылые голые поля. Он зажёг лампу и повернулся на бок. И вновь задремал. Но дрёму прервал пронзительный гудок паровоза. Похоже, состав подъезжал к какой-то станции. За окном замелькали огни. Тёмное купе озарилось большими квадратами света. За фонарями мгла сделалась ещё гуще.
Он нехотя встал и прошел в уборную. Умывшись, он почувствовал, что проголодался. Интересно, здесь кормят по вечерам, думал он. Хотя, время ещё детское. Прогуляюсь-ка я в их хваленый вагон-ресторан. А то засмеют, если я скажу потом, что ехал на «Норд-экспрессе» и ни разу не посетил местную ресторацию.
Он переоделся в костюм и вышел из купе. Длинный коридор теперь освещали круглые потолочные светильники, источающие бархатистый, чуть желтоватый свет. Этот свет делал ещё уютнее роскошное убранство дорогого вагона. Не успел он сделать и нескольких шагов, как перед ним возник его обходительный проводник.
– Что желает господин Гладышев?
– Господин желает посетить вагон-ресторан.
– Пойдемте, я вас провожу, – учтиво поклонился он. – Следуйте за мной.
Он повёл Гладышева по вагону, до тамбура. От тамбура в следующий вагон он ступил не без лёгкого опасения – лязгающее сцепление меж вагонами трясло и бросало из стороны в сторону. Они миновали пару вагонов до начала ресторана. И всюду здесь горел мягкий, чуть приглушенный, карамельный свет. В коридорах было пусто. Лишь в тамбуре навстречу им попался молодой офицер в парадном кителе и худенькая барышня. Вход в ресторан претворяли матовые стеклянные двери. Когда проводник распахнул их, в глаза ударил яркий свет хрустальной люстры и множества светильников, закрепленных меж окнами. Приглушенно звучал граммофон. Народу здесь оказалось немного. Несколько пар сидели возле столов, покрытых ослепительно белыми скатертями. На столах стояли бутылки с дорогими винами, множество закусок и вазы с фруктами. Был слышен приглушённый гул неспешной беседы. От света люстры искрились фужеры. Белый фарфор, белые салфетки, белые розы в золоченых вазах, белые униформы официантов… На фоне белого кровавой антитезой выделялся алый бархат вальяжных диванов. Помпезность белого и красного неплохо дополнял изумрудный – несколько кадок с миниатюрными пальмами примостились меж столов. Даже дамы, находящиеся в этом, передвижном райском уголке, были одеты в модные туалеты и смелое декольте.
Когда он увидел пару молодых людей, влюблено смотрящих друг на друга, ему вновь сделалось грустно. Он поблагодарил проводника, дав ему щедрые чаевые, и присел возле свободного стола. Через пару минут к нему подошел учтивый официант. Судя по говору, это тоже был немец.
– Что желает его благородие?
– А что у вас есть?
– Что интересует? Лёгкий ужин или что-то горячее?
– Да, пожалуй, мне надо поесть именно горячего, – он вспомнил, что уже несколько дней ему приходилось питаться всухомятку.
– Есть хороший рассольник, уха из осетрины, луковый суп. У нас есть несколько французских супов. Есть Турин, есть Писту, есть Вишисуаз. Есть…
– Обожди, не хочу я пока ничего французского, – поморщился он. – Мы ещё не в Париже. Зачем мне вся эта галломания? Принеси-ка мне рассольника и что-нибудь мясного.
– Есть язык в желе, есть буженина с брусничным соусом. Есть антрекот, есть ростбиф, есть шашлык по-карски.
– Нет, не стоит на ночь есть шашлык. Принеси кусок буженины. Но только небольшой.
– А пить что будете?
– Бутылку красного «Феслау».
Через несколько минут на столе Гладышева красовалась белоснежная суповая тарелка, полная ароматным рассольником, заправленным свежей сметаной. Ему подали горячих гренок с чесноком и прованскими травами, свежее масло и розоватый ломоть буженины, утыканный веточками розмарина, в красном брусничном соусе. Ел Гладышев с большим аппетитом, рассматривая сквозь холодное стекло вереницы едва различимых в ночи построек. Редкие всполохи огней озаряли кромешную тьму за окном.
Когда желудок наполнился вкусной и тёплой едой, стало чуть легче на душе. Будто невидимая рука убрала ненужный груз с его уставших плеч. В эти минуты он думал лишь о том, чтобы в этом поезде не оказалось никого из знакомых, и к нему никто не подсел и не пристал с ненужными разговорами. Музыка стала громче. Это было какое-то неаполитанское танго, несущееся через цветочный раструб немецкого граммофона. Он старался не смотреть на фланирующую по вагону публику и отворачивал лицо к окну, где возле стекла то и дело возгорались и гасли мелкие красные искры. Все очертания домов и деревьев давно исчезли, растаяли в густой октябрьской ночи. Лишь редкие фонари на станциях казались расцветающими и исчезающими белыми астрами в холодном чернильном море.
Возвращаться в пустое купе не хотелось. Здесь, на людях, ему казалось, что он не столь одинок в этом путешествии. Немного погодя он заказал себе коньяк с лимоном. Он делал мелкие глотки и закрывал глаза, вновь погружаясь в воспоминания.
Проснулся он в то утро слишком рано. За окном ещё было темно, но спать отчего-то не хотелось.
«Интересно, выйдут ли они к завтраку? – думал он. – Как она будет себя вести? Ведь наверняка она тоже что-то почувствовала. Она чем-то похожа на мою мать. В молодости. А стало быть, мы с ней одной породы. Господи, как я сразу это не понял? Мы с ней похожи! Два странника во Вселенной, прибывшие из одного Созвездия. Родные по духу и крови! Но разве так бывает? А, может, я всё это придумал? Разве мало красивых брюнеток с карими глазами? Татьяна, вон, тоже брюнетка. И тоже с карими глазами. Но она пришла в мою жизнь из чужого мне Созвездия. Нет, определенно эта Барбара должна была что-то почувствовать. По моему взгляду. Она на меня тоже как-то по-особому смотрела. Дурак! Ты видишь её впервые, может она вообще на всех так смотрит. У девушки просто слишком выразительные глаза. Магические глаза! Глаза змеи! Она и гибкая, словно змея. Стоп, а отчего ты решил, что она гибкая? Отчего-отчего? У нее талия такая, что можно обхватить двумя ладонями, и пальцы встретятся. И потом я видел, как она поднималась по лестнице. Она не шла, она летела, словно пёрышко. И я видел, как она нагибалась, чтобы погладить кошку. Бьюсь об заклад, что она великолепно танцует. Боже, а какие у неё длинные и тонкие руки. А грудь… Господи, да она просто богиня! И скажи мне, боже, отчего рядом с ней этот странный мужлан? Почему она не моя жена?»
В то утро он ещё долго лежал в кровати и рассуждал, бог знает о чём. Когда расцвело, он тщательно умылся, побрился и надел свежую сорочку и костюм. А после обрызгал себя теперь уже английским Хаммам Букей (Hammam Bouquet). Посмотрел на собственное отражение в седом овале старинного зеркала и, усмехнувшись, взъерошил волосы. Зачем я это делаю, думал он. Зачем так тщательно готовлюсь к этой встрече? Татьяна сразу всё поймёт и измучит меня потом своей ревностью. Всё-то я никак не угомонюсь.
Он выглянул из дверей собственной спальни и прислушался к звукам, идущим из гостиной. До него долетел приглушенный голос супруги и, как ни странно, он явственно услыхал голос Петровского. Господи, а этот-то откуда? Неужто сподобился так рано прикатить? И не спится же ему! Явный проходимец.
Надо было идти к столу. Судя по ароматам, парящим в коридоре, прислуга уже приготовила завтрак. Обычно они с женой предпочитали завтракать овсяной кашей, яичницей и свежей выпечкой. Но, что же захотят эти гости? Интересно, выйдет ли к завтраку Барбара? Он ещё долго колебался, выходить ли ему вообще. Когда услышал, что в столовой стало намного оживленней, и послышался стук посуды, он вновь наспех расчесал волосы и с замиранием сердца вышел к гостям.
День был хоть и морозный, но очень солнечный. В гостиной было светло, трещали дрова в камине, приятно пахло ванильной сдобой и топленым молоком. На столе стояла большая тарелка с овсянкой. Но рядом, на подносе, высилась гора тёплых булок с маком и шанежек с творогом. Тут же красовалось блюдо с нарезанной ветчиной и сыром, кувшин с молоком, свежее масло и яйца на фарфоровых подставках.
Он вежливо поздоровался с присутствующими и сел рядом с женой. Рассеянный и почти невидящий взгляд скользнул по лицам гостей. Он умышленно старался не фиксировать ни на ком своё внимание, предпочитая смотреть и не видеть. Лица за столом расплылись перед ним в некой туманной дымке. Он знал, что это от волнения. Он умел так смотреть на толпу ещё с гимназических времён, в многолюдном классе, когда отвечал у доски урок. Дабы не всматриваться в лицо каждого и постараться самому выглядеть, как ему казалось, незаметно. Но не такая у него была внешность, чтобы никто из присутствующих его вовсе не заметил. Он знал, что всё внимание гостей как раз, наоборот, было направлено в его сторону. Но её взгляд, магический взгляд ведьминских глаз, более других обжигал его щеку. Он боялся посмотреть в её сторону. До поры он видел лишь лимоновый с белым цвет, зыбко расплывающийся у него перед глазами. Это был цвет какой-то нежной райской птички, или тропического цветка.
Вы могли бы подумать, что у героя нашего романа было слабое зрение. Отнюдь. Он видел всё довольно хорошо. И считался метким стрелком, да в газетах мог прочесть любое, самое мелкое объявление. Дело было в ином. Он боялся! Он боялся посмотреть в сторону Барбары. Сердце бухало в висках и в горле. Очнулся он только тогда, когда горничная наклонилась к нему и, обдав ароматом ванили, спросила, чего желает его благородие? Его благородие, наконец, вышел из оцепенения и кивнул. Но горничная не уходила. Она так и не поняла, что ему положить. На неё тогда шикнула Татьяна Николаевна и велела положить барину каши и подать тарелку с булкой и маслом. Если бы рядом не было гостей, то Татьяна наверняка бы прикрикнула на нерасторопную и недогадливую прислугу. Но при гостях она вела себя кротко и доброжелательно.
Михаил Алексеевич принялся вместе со всеми есть кашу. Прошло ещё несколько минут. За столом висела тишина, слышался лишь стук ложек и редкое покашливание пана Соболевского. Тогда исподволь, почти украдкой, он посмотрел, наконец, в сторону Барбары. То, что ему примерещилось лимоновой райской птичкой, оказалось изумительным цветом её желтого платья с белым кружевным воротом. Роскошные волосы черноглазой плутовки были заплетены в две косы и уложены на голове милыми каральками. На лице отсутствовали признаки хоть какой-то косметики. Оно было просто чистым, а длинные ресницы казались чуточку влажными. Будто не успели высохнуть после умывания. Её лицо и без косметики смотрелось удивительно свежо. Матовый тон нежной кожи источал какой-то внутренний свет. И этот скромный и в то же время очень элегантный наряд и косы – всё вместе – делало её ещё моложе. Гладышеву почудилось, что перед ним сидит совсем юная девушка, не старше шестнадцати лет. Нежная и робкая. И удивительно очаровательная.
Барбара, почувствовав его пристальный взгляд, тоже посмотрела в его сторону, а после, взмахнув ресницами, отвела глаза. И в этом мимолетном жесте было столько грации и тайного кокетства, что он невольно залюбовался её неземною красотой. Она красиво ела, красиво двигала руками, красиво улыбалась и красиво пожимала плечами. Это был жест лёгкого недоумения, чуть бессмысленного и непонятного в своей сути.
Незаметно для себя он стал смотреть на неё слишком пристально. Ему казалось, что он вновь опьянел без вина. И что теперь ему плевать, что о нём подумают все присутствующие. Её муж, его жена и проходимец Петровский, что сыпал за столом остротами, и пересказывал светские новости. На левой щеке время от времени он чувствовал жар испепеляющего Татьяниного взгляда. Но игнорировал его. Очнулся он лишь тогда, когда его вездесущая благоверная наступила ему каблуком на ногу. И только сильная боль немного отрезвила его.
После завтрака подали кофе и фигурный шоколад с пастилой. Потом мужчины пошли курить. Закуривая сигару, Петровский сообщил всем, что через несколько минут он готов обговорить детали предстоящего сеанса и попросил Гладышева присутствовать во время этого разговора.
– Татьяна Николаевна и Михаил Алексеевич, – обратился он изменившимся голосом. Теперь в его тоне отсутствовала какая-либо смешливость. Он вновь стал серьёзным, почти суровым. – Итак, господа, мои ближайшие сподвижники граф Казимир Соболевский и его супруга Барбара не нуждаются в каких-либо инструкциях, ибо они бывали участниками очень многих спиритических сеансов, и на деле оба являются медиумами самой высокой категории.
В комнате повисла тишина. Только ходики мерно отчитывали счёт ускользающим минутам. Каждый из присутствующих думал о своём. Гладышев, услышав о том, что ослепительная Барбара является ещё и медиумом высокой категории, внутренне изумился, и от избытка эмоций едва удержался, чтобы не расхохотаться в голос. Зачем? А так, без причины. Просто им в эти минуты овладела некая внутренняя дрожь, от которой вновь заныло сердце, и сделалась болезненной неподвижная спина. И эта гадкая дрожь едва не вызвала стук зубов. Ему даже показалось, что его морозит. Но он сделал несколько шагов по комнате, и дрожь постепенно утихла.
Во время всего разговора Татьяна Николаевна, Казимир и Барбара сидели на широком бархатном диване, а Григорий Петровский и сам Гладышев стояли. Михаил видел, как жена ловит каждый его взгляд, направленный в сторону гостьи. Сама же Барбара в это время немигающим змеиным взором нарочито внимательно смотрела в неведомое пространство. А вернее, на хлопья снега за окном. Он видел, как она украдкой зевнула, а после повела красивыми плечами. Очнулся Гладышев лишь от чётких звуков голоса Петровского.
– Перед тем, как вы, господа, будете посвящены в наше тайное общество, вы должны пообещать, что всё, что будет происходить на наших сеансах, останется между нами.
Присутствующие скорбно кивнули в знак согласия. Потом слово взял молчаливый Казимир. Он грузно поднялся с дивана и тяжёлыми шагами прошёлся по комнате.
– Итак, господа, надеюсь, что среди вас нет явных скептиков, ибо излишний скептицизм может нанести несомненный вред нашему мероприятию. Духи очень не любят, когда в них не верят, либо того хуже – смеются над ними. И если среди вас всё-таки присутствуют ярые скептики, – после этих слов Казимир со значением посмотрел в сторону Гладышева, – то я уверяю, что после первого же сеанса вы измените своё отношение к сути предмета. Сегодня как раз среда – тот день, когда нашему обществу разрешено проводить сеансы. Среда – это день покровительства духа Рафаэля. А пятнице покровительствует Анеэль. Оба эти духа являются нашими помощниками, которые ведут нас за руки в мир потусторонней тайны. В мир, населенный развоплощенными душами. Это мир, где когда-нибудь окажемся все мы, каждый из нас. Итак, сеанс начнётся в десять вечера. Думаю, что проводить его мы будем в гостиной. Стол необходимо передвинуть ближе к окну, так чтобы лунный свет мог проникать на доску. Далее – на время сеанса нужно убрать из комнаты все иконы.
После этих слов Татьяна Николаевна внутренне вздрогнула.
– Да-с, убрать иконы. Это временная мера и необходимая в оном мероприятии. Вести сеанс буду я самолично. А теперь вот ещё что: сколько человек будет присутствовать на нашем мероприятии?
– Я и вас трое, – тихо отвечала Татьяна Николаевна, – она перевела взгляд на мужа. – Я, право, не знаю… Мишенька, ты будешь с нами?
– Соглашайтесь, Михаил Алексеевич, – весело добавил Петровский. – Ведь у нас с вами чуть ли не пари вчера вышло. А потому вы непременно должны присутствовать.
В ответ Гладышев лишь сухо кивнул:
– Хорошо, я постараюсь, если смогу.
– Постарайтесь, мой дорогой. Тем паче, что время почти ночное. Уж, какие у вас могут быть дела в столь поздние часы?
Гладышеву казалось, что этот черноволосый Григорий вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Сквозь каждую серьезную фразу у него подчас сквозила неприкрытая ирония. Он будто бы наслаждался всем процессом с чувством азартного игрока, с трудом маскируя усмешку на тонких губах.
Гладышев слушал его и едва заметно пожимал плечами.
– Значит, нас будет лишь пятеро? – скрипучим голосом прояснил Казимир.
– А разве это мало? – испуганно пролепетала Татьяна.
– Желательно бы ещё пару человек.
– Хорошо, а можно тогда я позову свою Серафиму?
– Кто это? – с неприязнью поинтересовался Казимир.
– Это моя горничная. Вернее, подруга. Она дворянского роду, но семейство их обнищало, и Серафима живёт у меня. Помогает мне по хозяйству.
– А что, она образована?
– Да, она в своё время даже Смольный закончила.
– Похвально… – задумчиво произнёс Казимир. – А как насчёт характера?
– Ой, она женщина скромная и доброты необыкновенной.
– А не склонна ли эта дама к доносительству?
– Что вы. Я у неё таких наклонностей не замечала.
– Ну, это хорошо. Пусть тогда приходит.
– Казимир, а седьмым я позову нашего Степана. Это тот самый студент, что приходил тогда с журналами, – пояснил Петровский.
В ответ пан Соболевский лишь кивнул:
– Ну что ж, господа, вроде мы обговорили основные моменты. Да, чуть было не забыл. Не включать газовых ламп. Только свечи. Приготовьте пару подсвечников и несколько свечей на столе.
– Хорошо, – кивнула Татьяна.
– Тогда до вечера.
– До вечера, – вразнобой ответили присутствующие.
Пока шёл этот короткий разговор, Гладышев не сводил глаз с Барбары. Он уже думал о том, как бы улучить момент и встретиться с ней где-нибудь на лестнице или в коридоре.
Петровский уехал по делам и обещался вернуться к вечеру. А Барбара с мужем поднялись на второй этаж. Обескураженный исчезновением лимонного чуда, Гладышев вдруг загрустил и поплёлся к себе в комнату. Там, не раздеваясь, он упал на кровать и предался своим мечтам.
– Конечно, я согласна, – отвечала Серафима, после того, как Татьяна Николаевна изложила ей суть вопроса. – Я и сама хотела предложить своё участие, да постеснялась.
– Прости, Серафимушка, что я сразу не догадалась позвать тебя. А, видишь, этот поляк сказал, что мало нас, ежели пятеро всего будет. Кроме тебя хотели ещё какого-то студента пригласить.
– Ну, и пусть…
– Серафима, ослабь мне корсет. Мочи нет, как стянуло меня всю. Всё ради него, как дура, утягиваюсь. А он в мою сторону даже не глядит. На эту теперь всё внимание. Видала ты её, какая барыня. Вся в жёлтом вырядилась, будто канарейка. И такая – ми-ми-ми… Сю-сю-сю… Фря польская! Ломака! А мой болван так и пялится на неё во все свои зенки чёрные и усом эдак поводит. Словно дворовый кобель на сучку новую глаз свой блядский тут же положил.
Сняв платье и тугой корсет, Татьяна накинула халат и повалилась на мягкую перину.
– Серафимушка, я за завтраком лишь пару ложек каши съела. Голодная как волчица. Ты сходи на кухню. Возьми нам с тобою горячего кофе. В кофейник налей. И скажи Зинке, чтобы она нам булок на поднос положила, масла, сыру, ветчины и сливок в сливочник налила. И пусть пастилы ещё на тарелку положит. Поедим хоть по-человечески.
Когда всё это богатство было доставлено в комнату к Татьяне Николаевне, она сползла с перины и подсела к полированному столику.
– Ох, какая же я голодная, – намазывая на булку масла, повторяла Гладышева. – Серафима, ты тоже кушай. Не стесняйся. Хоть поедим спокойно. Я при этих гостях не могу даже лишнего куска в рот взять. Веришь, стыдно… Эта полька жеманится… Финтифлюшка! Строит из себя невесть что. Хотя сегодня уплетала за завтраком – будь здоров – булки, масло, ветчину. Но им, худым, такое позволительно. Их никто не осудит. А начни с эдаким аппетитом есть я, так все, от прислуги до мужа, начнут с порицанием в рот мне заглядывать. Будто я их деньги проедаю.
– Плюнь ты на них и кушай на здоровье, – поддакнула ей Серафима. – Хороший аппетит – это же благо.
– Да и поем. Ты знаешь, что когда я голодная, то у меня голова начинает болеть, – отозвалась Гладышева. – И потом отчего нам не есть? Мы не боимся, фигуру испортить.
– Не боимся, – тонко засмеялась Серафима.
– Чего нам бояться, коли мы никому не нужные, – вновь отозвалась хозяйка и, отбросив надкушенную булку, залилась злыми слезами.
Серафима тоже отставила чашку и подсела к подруге. Сухенькая ручка легла на пышное плечо Татьяны:
– Танечка, не плачь. Чего ты… Плачешь, словно горе какое… Главное, что здорова, а остальное всё ерунда.
– Да, Серафима, горе у меня. Потому как люблю я этого демона черноволосого. Скажи кому, что жена мужа своего пуще жизни любит, так не поверят. Я его, как только в первый раз-то увидела, то сразу же и влюбилась. До чего же он красивый был в те годы. И взгляд как у демона. И усищи какие…
– Да, он и сейчас ещё хорош, – кивнула Серафима, гладя Татьяну по голове.
– То-то, что хорош! Измучилась я вся от ревности этой злой. Сама себе не рада. А Петровский этот обещал же его приворожить. Да, говорит, что надо испробовать сначала спиритический сеанс. Вот я и согласилась.
– А чем он поможет?
– Говорит, что иногда на таких вот сеансах приходят нужные ответы через духов или советы дельные.
– А, ежели, наоборот, скажут какую-нибудь гадость, да муж совсем отвернётся?
– Так в том-то и дело! Я и об этом тоже думаю. Вдруг придёт какой-нибудь дух из самого Ада и скажет, что нам развестись надо. Что я тогда делать-то буду? Прокляну тогда я этого Григория. Чёрт он шалопутный. Ежели сказал бы сразу, что притащит в дом эдакую цацу, то разве бы я согласилась? Да, ни за что! Я больше тебе скажу, я за это время уже сколько раз пожалела о том, что сразу-то их не прогнала. Оскандалилась бы однажды, да потом забыла бы весь позор. Зато Мишенька бы её не увидел. И не узнал бы никогда. Если бы ты только видела, как он на неё смотрит. Глаза на ней будто забыл. Даже говорить стал иначе. Важничает, и разговаривает эдак спокойно, тихо. Он даже ходит иначе.
– Да, может, тебе показалось. Что же он при гостях топать и кричать должен?
– Се-ра-фи-ма, да он даже костюмы уже дважды меняет. И одеколонами разными опрыскивает себя. Я давеча подглядела за ним в замочную скважину. Смотрю, он сначала надел один шейный платок, потом постоял, полюбовался на себя в зеркало. И развязал его. Надел другой, в красную крапину. Потом и его снял, третий нацепил. А волосы… То на пробор расчешет, то назад залижет. Пульверизатором с одеколоном французским себя опрыскивал.
– Вот это уже хуже. Но, насколько я помню, Михаил Алексеевич всегда был франтом.
– Был, да не таким. Я же вижу – мечется он. Прихорашивается пуще прежнего. Никогда таким его не видела. А как с лаской к нему кинулась, так он так презрительно на меня посмотрел, будто и не жена я ему вовсе.
– Да, видно, неладное у него на уме.
– А я тебе про что! Приютила я змею в своём доме.
– Да, она и есть – змея подколодная, – согласилась Серафима. – Даже взгляд у неё не человечий. Глаза чёрные, урочливые. Такими глазами даже на детишек смотреть нельзя. Глазливая она, сразу видно. – Серафима задумчиво смотрела перед собой, будто припоминая что-то. – Вспомнила! Я в молодости была на одном представлении факира. Так у него змея точно так же смотрела на людей, как эта Барбара. Змея она и бесовка.
– А я, дура, эту гадюку сама, по доброй воле, к себе в дом запустила, – Татьяна исступленно качала головой.
– Но разве ты могла знать, что этот Григорий Александрович её приведёт?
– В том и дело. Гладко начал, а кончилось всё для меня ещё большим лихом.
– А он сам, будто чёрт себя ведет. Говорит о серьезных вещах, а глаза смешливые. То и дело хохочет. А что у нас, балаган что ли?
– А… И ты заметила? Вот влипла-то я.
И Татьяна вновь всхлипнула.
– Да, не горюй. Мало ли чего твой муж захочет. Да и гадюка эта не посмеет на глазах у всех любовь с ним крутить. Всё же она замужем за этим Казимиром. Поиграют в «гляделки», да и забудут друг о друге. Не поедет же он за ней. Этот Казимир вмиг его урезонит.
– Думаешь?
– Уверена. А по поводу твоего консультанта я так скажу. Если он сам не захочет Михаила Алексеевича привораживать, так и пусть. Плюнешь тогда на него с его советами, да с глаз долой прогонишь. А я отведу тебя к своей знакомой гадалке. Она знает бабку одну. На островах живет. Та хоть кого приворожит.
– Ох, грехи мои тяжкие, – Гладышева перекрестилась – И на что я только ради него иду. Знаешь, что этот граф Соболевский ещё отчебучил?
– Что?
– Говорит, что в комнате не должно быть ни одной иконы.
– Ох, святые угодники. Они точно – черти…
– Вот и я так же думаю.
Обе женщины перекрестились, а после пригорюнились.
– Да, ты чего не ешь, Серафима? – вдруг оживилась Татьяна Николаевна. – Кушай, вон, сыр и ветчину, шаньги с творогом хорошие. Я творог у Терентьевых покупала.
– Вкусно, – кусая булку с ветчиной, жмурилась от счастья её подруга.
Когда с трапезой было покончено, Серафима, как водится, взяла в руки колоду Ленорман и, перетасовав ее, выложила на столе некую фигуру из карт, похожую на крест. А в центре этой фигуры, словно на пересечении всех земных путей, красовалась Семерка – карта с изображением ЗМЕИ.
Обе подруги даже онемели от подобного знака, на который им указывала сама судьба.
– И вправду, разлучница выпала… – прошептала Серафима.
До вечера была еще уйма времени, и Гладышев сначала решил всё же отправиться в читальный зал. У него на этот день намечалось знакомство с одной научной монографией немецкого профессора, специалиста по горному делу. Он уже собрался выходить из дому, но, миновав коридор, заметил Барбару. Она шла по направлению к лестнице. В её руках была книга. Гладышев смотрел на ее узкую спину и мучился от того, что она, подобно облаку, сейчас взлетит на второй этаж, и у него исчезнет последняя возможность, поговорить с ней наедине. А, собственно, что я ей скажу, рассуждал он? Как может выглядеть наш разговор? Он стоял в нерешительности, глядя, как она удаляется от него всё дальше.
– Барбара Александровна, – вдруг хрипло обронил он.
– Да? – она обернулась и удивленно посмотрела на него.
– Барбара Александровна, может, я могу вам чем-то помочь? На правах хозяина дома…
– Спасибо, Михаил Алексеевич. Мне ничего не нужно. Я просто ходила в ту гостиную, где будет проходить сеанс. Ваша супруга предложила провести его в другой комнате.
– Да, у нас есть ещё и малая гостиная. В этом доме вообще чертова куча комнат, – он усмехнулся.
Она кокетливо тряхнула волосами и улыбнулась ему самой невинной и в то же время обворожительной улыбкой. А потом она медленно развернулась и пошла по направлению к лестнице. А он стоял и не знал, чем ещё возможно удержать её хоть на секунду. Мысли бешено скакали в голове, в поисках самого ничтожного повода. Но, увы, повод никак не находился. И ему ничего не оставалось, как вернуться в свой кабинет. А там он плюхнулся в кресло и просидел одетым около часа, забыв о том, что собирался ехать в Императорскую библиотеку. Потом он встал, чертыхнулся и разделся.
«Нет, я решительно не могу никуда ехать. Нет настроения», – рассудил он.
И лёг на диван. Так он пролежал ровно до обеда, на котором вновь всё повторилось, как и прежде. Он не сводил глаз с госпожи Соболевской. И, похоже, уже все присутствующие за столом заметили этот прискорбный факт. Его супруга уже мало скрывала собственное раздражение. Она мысленно торопила время, чтобы как можно скорее прошёл этот пресловутый спиритический сеанс, от которого она уже не ждала ничего хорошего. Более всего ей хотелось, чтобы эти странные Соболевские и сам Петровский съехали из её дома. Она даже представляла, как прикажет после них помыть в доме полы с колодезной водой и открыть настежь все окна, чтобы навсегда выветрить из дома запах заморских духов этой змеи-Барбары. Она с наслаждением думала о том, как вернёт в комнату все иконы и будет долго и сладостно молиться. А сейчас надо просто пережить всё это лихо. Даст бог, они с завтрашнего утра съедут из её дома. А если не съедут, так я сама намекну, решила она. Скажу, что племянники в гости едут. Сразу три. И, дескать, комнаты им нужны! Да, именно так и скажу.
А потом был ужин, к которому Барбара надела ещё одно новое платье. Это было платье из тонкого синего муслина с кружевными темными вставками по подолу и открытому лифу. Черные волосы красотки были распущены по обнаженным плечам. Татьяна с завистью смотрела на тонкие линии фигуры её незваной гостьи и на её восхитительную грацию. А после возвращалась к себе в комнату и с побелевшим от злости лицом делилась с Серафимой горестными переживаниями. Теперь они обе называли гостью вовсе не по имени. С лёгкой руки Серафимы за Барбарой навсегда закрепилось другое имя. Теперь её за глаза не называли иначе, как – ЗМЕЯ.
И вот, наконец-то, время приблизилось к вечеру. В гостиную пришла Татьяна Николаевна со своей верной Серафимой Юрьевной, и приехал Петровский со своим другом, студентом Степаном, долговязым и чуть неряшливым юношей. Пришёл и сам Михаил Алексеевич. Перед тем, как явиться на это, весьма странное мероприятие, он долго думал о том, что может, есть смысл и вовсе не посещать весь этот балаган, ибо ему так не хотелось потворствовать прихотям и самодурству супруги. Порой ему желалось крепко проучить её за подобную глупость и своеволие. В глубине души он прекрасно понимал, что предстоящее «таинство» будет на самом деле вовсе не «таинством», а настоящей комедией, если не сказать более – мошенничеством.
И тут же он давал себе отчёт, что не прийти на сеанс он уже не сможет, ибо там будет присутствовать Барбара. Ему так хотелось её видеть и слышать чарующие звуки её голоса. Правда, он допускал и то, что эта кареглазая ведьмочка может быть одной из действующих лиц предстоящего лицедейства. Он ни на минуту не сомневался, что этим вечером его начнут морочить. Возможно, что искусно морочить.
«Барбара-Барбара, – шептал он, – зачем ты с ними? Ты должна быть со мной. И мы вместе должны куда-нибудь уехать из этого холодного города и от этих жалких и лживых людей».
Не зная ее близко, он уже считал, что она умнее, благороднее и выше, чем вся эта честная компания, и что только волей судьбы, либо благодаря заблуждению, она оказалась в обществе этих проходимцев.
И всё же в назначенный час он надел один из своих лучших фраков и вышел в гостиную. На супругу он старался не смотреть.
Тяжелой поступью последним в комнату вошел Казимир, тоже одетый во фрак. В его руках оказался довольно необычный предмет. Это была большая полированная доска с буквами и цифрами. И только позднее Михаил узнал, что это была так называемая доска Уиджи[11]. За ним мелкими шагами семенила Барбара. Бог мой, когда наш герой увидел её, то едва не онемел от восторга. Похоже, что и прочие присутствующие при виде этой женщины, тоже испытали некое эстетической потрясение. Плутовка была одета в чёрное бархатное вечернее платье, расшитое блестящими нитями с мелкими стразами. Пленительное декольте полностью открывало плечи и начало груди. Вокруг декольте шла оторочка из дрожащих паутинок. Это потом он узнал, что это были перья черного страуса. А тогда они казались ему тонкими, словно степной ковыль, стебельками, колышущимися от каждого её движения. Милую шейку огибало тоненькое колье с кулоном. В кулоне хищно поблескивал настоящий чёрный бриллиант. Глянцевые, словно смола, волосы Барбары были распущены по плечам и откинуты за спину. А голову её венчала диадема, изогнутая в виде маленькой змейки, с антрацитовым драгоценным глазком.
Как только она прошла мимо присутствующих, вильнув крутыми бедрами, позади себя он услышал шепот Татьяны, адресованный Серафиме:
– Смотри, у этой Змеи и на голове змея.
Та что-то прошелестела в ответ, но он уже не разобрал толком ни единого слова.
Казимир прошествовал на середину комнаты и подсел к столу.
– А сейчас, господа, выключите свет и зажгите свечи! – произнес он важным голосом.
Татьяна Николаевна сделала какой-то жест, и прислуга тот час погасила газовую люстру со множеством хрустальных подвесок. В комнате воцарилась тьма, но через мгновение он увидел, как Петровский зажёг пару свечей. Один из подсвечников он унёс на комод, а второй поставил в другой угол комнаты. На круглом столе, застеленном вишневой плюшевой тканью, водрузили ещё одну свечу. Её пламя было неяркими и зыбким. Решительным жестом Казимир пригласил всех рассесться вокруг стола.
– Все иконы вынесли? – строго спросил он у Татьяны.
– Все, – отвечала она, поджав от обиды губы.
Гладышеву стало даже жаль свою мятежную супругу. Она имела очень бледный вид и казалась слишком напуганной. По-хорошему, мне надо было её образумить и защитить. Ведь я её муж. Я должен был отказать этим людям от дома и прекратить весь этот балаган, рассуждал он. Это – по-хорошему. Но ты же отлично знаешь, отвечал он мысленно самому себе, что по-хорошему теперь никогда уже не будет.
И он нарочно сел возле Барбары, слева от нее, коротким и незаметным движением опередив намерения высокого студента. А далее его накрыла такая блаженная волна тревоги, радости и внутреннего трепета от одного лишь близкого присутствия этой неземной красавицы, что он почти не слышал и не видел того, что происходило вокруг. Он утопал в облаке тонкого аромата и нежного тепла, струящегося от её тела, платья и волос. От неё пахло какими-то удивительными и едва уловимыми духами. Так пахнут белые розы. Да, только белые розы, подумал он.
Очнулся он только тогда, когда услышал, как Казимир положил около себя доску Уиджи и, понизив голос, призвал всех присутствующих взяться за руки. О, господи, думал он, сейчас я на законных основаниях прикоснусь к её ладони. Она сама протянула ему тонкую кисть маленькой руки. И он почувствовал прохладу, идущую от её нежных пальцев. Боже, что это была за рука. Она была подобна маленькой и лёгкой птахе, присевшей на его ладонь. Ему хотелось наклониться и украдкой поцеловать её запястье, но огонь свечи был ещё слишком ярок, и слишком много любопытных глаз вокруг.
– Дух Рафаэля, я призываю тебя! Подай нам знак, что ты готов помогать и привести из мира теней того, кто захочет с нами поговорить из рода Гладышевых! – зловеще произнёс Казимир.
От его грубого мясистого лица, освещенного рваными бликами свечного огня, веяло каким-то загробным ужасом. С тенями на лице, когда вместо глаз и рта мерещились тёмные впадины, он казался исчадием, прибывшим из Преисподней или самим Мефистофелем. Позднее Гладышев узнал, что в эти секунды в его тело якобы входил сам Рафаэль.
Несмотря на весь скептический настрой, Михаилу Алексеевичу сделалось неприятно. Он мельком посмотрел в сторону супруги и увидел, что та дрожит от страха и готова вот-вот свалиться в обморок.
Пока он пытался отогнать от себя некий мистический холод, произошло весьма странное событие – стол вдруг качнулся и слегка оторвался от пола. А после вновь упал и вновь приподнялся. Тогда он заглянул под него, желая найти зримое объяснение всем этим метаморфозам. Но пока он искал того, чьи руки могут шевелить и дёргать стол, последний приподнялся ещё выше, а после задрожал. Помимо этого от Казимира или со стороны оконной портьеры повеяло ледяным холодом. Было такое впечатление, будто в гостиной настежь открыли окно, и морозный воздух ворвался в тепло натопленной комнаты. Но, похоже, что все окна были плотно закрыты.
– Дух Рафаэля, мы поняли, что ты готов нам помочь. Скажи, с помощью доски Уиджи, кто к нам явился на контакт?
После этих слов Казимир ухватил в руки треугольную планшетку, которая прямо на глазах завертелась и стала двигаться. Причём, Гладышев готов был поклясться, что планшетка двигалась сама по себе. Сидящие участники стали шепотом называть буквы, которые складывались в слова. И каково же было изумление нашего героя, когда треугольник, двигаясь от буквы к букве, написал следующее:
– Гладышев Константин Фёдорович хочет с вами поговорить, – важно произнёс Казимир. – Кто это? Это ваш родственник?
– Да, это мой дядя, – охрипшим голосом отвечал изумленный Гладышев. Он понимал, что его сейчас морочили, но как? Он своими глазами видел, как треугольник двигался по доске сам по себе, показывая нужные буквы. А Казимир лишь пытался его удержать, ибо со стороны казалось, что эта самая планшетка сейчас улетит куда-нибудь на пол. – Это мой родной дядя, – повторил Гладышев и посмотрел в бездонные впадины Казимировых глазниц.
– Он просится войти в мое тело, – шептал Казимир, охваченный крупной дрожью. – Дадим ему добро?
– Да… – послышался нестройный хор присутствующих.
Тогда Казимир кивнул и замер. Какое-то время он сидел молча, уронив лохматую голову на грудь. А после разом встрепенулся и изменился в лице.
– Меня зовут Гладышевым Константином Федоровичем, – вдруг произнёс Казимир не своим голосом и улыбнулся. – Миша, ты помнишь меня?
Михаил Алексеевич внутренне сжался и похолодел. Он готов был поклясться, что это был не голос Казимира. Это был голос его покойного дяди, который и оставил ему в наследство небольшое имение в Гатчине.
– Мишенька, я пришёл сказать тебе, что иногда наблюдаю за твоей жизнью, – вещал пан Соболевский голосом его дяди. – Хотел пожурить тебя за то, что ты не стал более служить, а вышел так рано в отставку. Негоже, Мишенька, с младых лет бездельничать и прожигать своё время. Помни, племянник, что придёт час, и ты пожалеешь, что проводил свои лучшие годы в праздности.
– Но, я же пишу диссертацию, – едва выдавил из себя наш герой и сам устыдился своего ответа.
Во рту у него пересохло, сердце бешено билось в груди, а руки дрожали.
– Это хорошо, что пишешь диссертацию. Но я хотел тебя просить, чтобы ты берёг свою семью. И заботился бы о супруге. Она у тебя очень хорошая. Помни это. А я, Миша, тебя люблю. Передавай привет маме и папе.
Гладышев в ответ лишь глупо кивнул. А далее Казимира затрясло ещё сильнее.
– Ещё кто-то просится на связь, – произнёс он зловещим шепотом. – Мне сейчас передали, что эта женщина. Очень пожилая женщина. Зовут её Пелагея Ивановна Гладышева. Она просит поговорить с Мишей. Разрешим ей войти в моё тело?
– Да, – послышался шелестящий шепот присутствующих.
– Подождите, – Казимир тряхнул рукой. – Я немного устал на сегодня.
– Это совсем нелегко пускать в свое тело развоплощенные души, – вдруг решительным тоном произнесла Барбара, сверкнув чёрными глазами. – Давайте на сегодня закончим?
– Ладно, – выдохнул Казимир. – Я справлюсь, дорогая. Сегодня просто идёт чуточку тяжеловато. Так бывает. И старушка, что просится на связь, похоже, почила уже давно.
– Мне было всего десять лет, когда умерла бабушка, – тихо отвечал Гладышев, охваченный сильным волнением.
Он хорошо помнил и любил свою бабушку. Иногда он вспоминал её тепло и необыкновенную доброту.
Казимир вновь опустил голову и замер, а потом вздрогнул и изменился лицом. Из его рта стали идти совсем незнакомые звуки. Это был голос пожилой женщины, бабушки нашего героя.
– Миша, Миша, дорогой мой Михаил Алексеевич, каким взрослым ты стал.
У Гладышева перехватило дыхание, а на глазах показались непрошеные слезы. Он едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Он тяжело дышал.
– А помнишь, Мишенька, как я рассказывала тебе сказки? А помнишь, как мы гуляли с тобой в Летнем саду? А помнишь мои игрушки?
В ответ Михаил лишь кивал, украдкой смахивая слёзы.
– Мишенька, ты очень хороший. Мне не в чем тебя упрекнуть. Живи так же, как живёшь. Жаль только, что деток вам с Татьяной бог не дал. Но детки у вас ещё могут быть. Просто надо постараться. И помолиться в церкви. И ещё, Мишенька, не хотелось при людях мне говорить, да возможности иной не будет. Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды от них. Береги свою жену и люби её. Жена, она ведь богом дана. Вы ведь в церкви с ней венчаны… Как же я хочу обнять тебя, Миша.
В эти минуты Казимир привстал и как-то странно дернулся. А после упал без сил на стул, а со стороны оконной портьеры вдруг отделилась чья-то белая, очень тонкая тень. Михаил готов был поклясться, что это было самое настоящее привидение. Оно легко скользнуло от окна и приблизилось к Гладышеву. Ему сделалось дурно, он не выдержал и вскочил с места. И в тот же миг он услышал крик Татьяны Николаевны. А когда он посмотрел в её сторону, то увидел, что его жена лишилась чувств и находится в глубоком обмороке. Серафима трясла её за плечи и растирала ей щёки. Все остальные участники сеанса тоже вскочили с мест. Кто-то быстро включил свет. Комната озарилась, словно днём. Привидение куда-то пропало, а сам Казимир, устало уронив голову на руки, сидел возле стола, на котором лежала доска. Возле него суетилась Барбара, пытаясь привести супруга в чувства.
– Ну, всё, господа, на сегодня сеанс окончен, – произнес вездесущий Петровский.
Только сейчас Михаил вспомнил о нём. Странно, отчего тот молчал во время всей манифестации. Это так на него не похоже. Полно, а был ли он за столом? Вроде, был. Гладышев покачивался на ногах, в голове что-то гулко стучало. Он вновь посмотрел в сторону жены. Её перенесли на диван, а верная Серафима давала ей понюхать английской соли. Потом он вышел из комнаты, дав распоряжение отнести супругу в её спальню и вызвать доктора.
Но помощь доктора не понадобилась. Татьяна Николаевна вскоре пришла в себя. Она лежала под пуховым одеялом с уксусной повязкой на лбу, слабая и бледная, но вполне себе живая.
Пока все суетились из-за её обморока, Гладышев выпустил из внимания Барбару. Когда он позднее оглядел пустую комнату и стол с потухшей свечой, то у него от тоски защемило сердце.
«Господи, ведь утром она может уехать, и я больше её не увижу», – с грустью думал он.
– Серафима, – слабым голосом говорила Татьяна Николаевна. – Скажи, что это было?
– Ох, Татьяна, я думаю, что это было настоящее привидение. Но тебе не стоит сейчас разговаривать. Береги силы.
– Серафима, скажи девкам, чтобы сегодня же комнату проветрили и окропили святой водой. И главное! – она привстала на локтях. – Главное, Серафимушка, вели горничным, чтобы они все иконы назад вернули.
– Может, завтра уж с утра?
– Нет, Серафима, это надо сделать сегодня же. Слышишь?
– Ну, хорошо. Сейчас же распоряжусь.
– Да, а в пятницу или в субботу мы с тобой в церковь сходим.
– Сходим, а как же.
– Спаси и сохрани нас, грешных, – она истово перекрестилась. – Как вспомню все эти страсти, так аж сердце в груди останавливается. Я ведь думала, что смерть моя пришла.
– Не говори такие слова. Живи ещё сто лет, здоровой и счастливой.
– А ты видала глаза этого Казимира?
– Видала. Чисто два колодца, да и рот, будто яма!
– А как глаза-то у этой ведьмы в темноте горели? Видала?
– Видала!
– Вот же гадюка…
– Гадюка и есть. В платье узкое вырядилась, словно в оперетту припёрлась. Ни стыда, ни скромности. И на голову змею надела.
– Да-да…
– А что Миша? Смотрел на неё?
– Да, бог его знает, Танечка. Я на Казимира только и смотрела, а Михаила Алексеевича уже не видела. Я ведь со страху сама чуть в обморок не упала. Порою так жутко было, что я глаза и вовсе закрывала. Только бы его не видеть. А как голосом чужим он стал вещать, божечки… Мама родная… Вот страху-то мы натерпелись.
– Скажи, а что Миша вообще?
– Сидел бледный и молчал. Видно было, что тоже озадачен.
– Серафима, а те духи, что приходили, о чём они говорили?
– Я ж дословно всё не скажу, но помню, что и дядя покойный и бабушка Михаила Алексеевича, оба увещевали его, чтобы вы жили дружно. Чтобы любил тебя и детей завёл.
– Вон оно что, – растроганно всхлипнула Татьяна.
– Да, я помню, что бабушка его даже такие слова сказывала, что мол, Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды, мол, от них. А жену свою люби и жалей, – Серафима напряженно вспоминала. – Да, а ещё говорит, что жена, дескать, богом дадена.
– Надо же, – Татьяна залилась счастливыми слезами. – Видно и до небес дошли мои страдания.
Она принялась трубно сморкаться и утирать по щекам слёзы.
– Наверное.
– Как думаешь, послушает Мишенька духов?
– Должен. Уж тут совсем надо каменное сердце иметь, чтобы бабушку с дядей не послушать. Они же ему только добра желают.
– Вот и я так считаю. Может, всё к лучшему случилось?
– Да, наверняка…
Обе помолчали.
– Танечка, я пойду пока девкам про иконки скажу, а ты отдыхай.
– Ты знаешь, Серафимушка, я из-за нервов что-то опять сильно проголодалась.
– Так чего же?
– Ты сходи на кухню, там должна возле окна лежать вареная курица. Отломи половину и неси сюда. И хлеба возьми. И грибов соленых. Сметаны еще. И самовар должен еще тёплый быть.
– Хорошо, голубушка, я быстро.
Михаил Гладышев же этой ночью совсем не мог уснуть. Когда он вернулся в свою комнату, то всюду зажёг свет. Помимо люстры он зажег керосиновую лампу и засел за чтение реферата Эрнста Гофмана по геологии и минералогии. Но чтение не принесло ему никакого облегчения. Сначала ему лишь казалось, что он читает, но прошёл час, а он всё так же пялился на первый абзац первой страницы реферата.
В сердцах он отбросил от себя журнал и стал нервно вышагивать по комнате.
«Понятно, что меня развели, словно мальчишку. Надурили, как болвана, – рассуждал он. – Вот только как? Как? Где началось то самое мошенничество? Господи, ну почему это всё выглядело так натурально? О, теперь я понимаю сложность работы „Комиссии для рассмотрения медиумических явлений“. Если уж сам Дмитирий Иванович[12] пытался объяснить все эти явления с точки зрения науки, то каково сейчас мне? Да и когда всё это было? Очень давно… А у меня привидение покойной бабушки летало по комнате этой ночью… О, боже…»
Он дёрнул плечами и перекрестился на маленький образок, который Татьяна Николаевна поместила когда-то в изголовье его кровати.
«Господи, как же унять эту дрожь? А может, просто выпить?»
Он с радостью достал из шкафа графин с водкой и маленький лафитник.
«Жаль, что закусить нечем, но не идти же мне среди ночи на кухню. Ладно, выпью так, без закуски».
И он одним махом опрокинул в себя лафитник анисовой, потёр ладонями и тут же налил второй.
«Господи, ну как они всё это устроили? И главное – голоса. Он помнил их. Это были голоса бабушки и дяди. Голоса-то как можно подделать? И стол шевелился сам собою. А Барбара, господи, как же хороша эта черноволосая девочка. Она же ещё совсем юная. Сколько ей лет? Восемнадцать или двадцать? Или больше? Но, какой взгляд… В нём целая бездна. С каким бы желанием я вновь прикоснулся к её руке. Тонким пальчикам. Как я мечтал их поцеловать. А лучше её всю обсыпать поцелуями и сжать до хруста нежный стан. Господи, какой же я идиот! Я что же, влюбился в неё?»
Он даже рассмеялся от собственных мыслей. И налил себе ещё одну рюмку водки.
– Кстати, вы, хорошо мне советовали любить жену, – зло произнёс он. – А что делать, если не любится? Вот вы же там, на небесах, всё видите! – обращался он к невидимым собеседникам, устремив взгляд куда-то на люстру.
Ему казалось, что невидимые души бабули и дяди непременно должны были летать в эти минуты где-то под потолком его комнаты.
– Вот, если вы там превратились в ангелов, то вам должно быть всё известно. Известно и то, как я сдуру, из-за денег, загубил собственную жизнь! Разве вам это неведомо? Ведь вы же должны видеть и чувствовать даже больше, чем обычные живые люди, которые всё еще пребывает во плоти на этой грешной земле.
Выпитая водка сделала его смелым и чуточку бесшабашным. И потому он продолжил монолог с невидимыми глазу собеседниками.
– Нет, ну правда. Вот ты, дядя, я знаю, что любил при жизни волочиться за красивыми женщинами. И пользовался, кстати, у них успехом. А теперь, на небесах, ты стал абсолютно святым? Эх, если бы ты сам и мой папенька, вы оба, не промотали вчистую дедушкино наследство, то мне бы не пришлось вступить в брак с чуждой мне женщиной. А так… Я не только загубил ради денег свою собственную жизнь, я ведь и её, Татьянину, жизнь загубил. И она, бедная, теперь мучается из-за меня! А она ведь, в сущности, совсем неплохой человек. Чуточку взбалмошна и легкомысленна. Но она далеко не глупа. И главным её достоинством является то, что несмотря ни на что, она ведь по-настоящему меня любит. Вот ведь в чём дело. Даже на этот идиотский спиритический сеанс она ведь пошла из-за меня. Я-то об этом точно знаю. И нет бы мне, взять и полюбить её за доброе сердце и преданность. Ан нет! Не люблю. И не смогу уже никогда, видимо, полюбить.
Он прошагал по комнате, заложив руки за спину, а после вновь посмотрел в сторону сияющей люстры.
– Вы думаете, что я не пытался её полюбить? Пытался и ни раз. Иногда мне даже казалось, что у меня это получается. Но потом я открывал глаза и понимал, что Татьяна мне ЧУЖАЯ. Ну, не моя она половинка. И всё тут! А после этих озарений я тут же видел, что и ходит-то она не так, и смотрит не так, и говорит совсем не то. У любимой женщины даже глупость в устах слаще мёда, а у нелюбимой и умные вещи кажутся сплошной пошлостью.
Он присел к столу и выпил ещё одну рюмку анисовой.
– Видите оно как! Всё вы видите, а говорите всякую чушь премудрую. Дескать – стерпится-слюбится. Да, я ведь мужчина. Как мне без любви с ней спать? Ну, как? К бабке сходить, чтобы приворожила меня к ней?
Он постоял, раскачиваясь на каблуках штиблетов.
– Вот честно скажу, что люблю я деньги и комфорт. И даже долгая жизнь без нужды не выбила из меня страха перед бедностью. Всякий раз, как ем вкусную еду, пью хорошие вина, одеваюсь у хороших портных, посещаю рестораны и театры, я испытываю ни с чем несравнимое чувство удовлетворения, радости бытия и покоя. Покоя! Я даже службу из-за этого оставил, потому, что мне жаль было того времени, когда я коротал свои дни на горном заводе. Жаль! Грешен я, ибо комфорт предпочитаю трудам праведным. Ну, не вышло из меня ничего путного. Гран мерси вам за то, каков я есть. Зато не лицемерю, как прочие. Говорю обо всём честно. Да, я женился на деньгах. Из-за выгоды. Правда, когда женился, до конца не осознавал того счастья, что ко мне привалило вместе с капиталами тестя. Молод был сильно. Молод и глуп. Зато теперь… О, теперь я отлично всё понимаю… Да, я пошёл в примаки. И не жалею об этом ни капельки…
Он сел за стол и уронил пьяную голову на руки. А после вскинулся и продолжил:
– Нет, я всё-таки порядочный мерзавец. Вы правы! Вы все правы, дорогие мои родственники. Я давно уже грешу. Грешу затейно. Оправдания себе выдумал. Сибаритом себя почувствовал. Денежки, видите ли, полюбил! Нашёл, чем удивить. Эх! – он рванул на горле ворот сорочки. На пол с треском посыпались пуговицы. – А что вы на меня смотрите так, будто при жизни никогда не видали на свете нищету? А? Нет, скажете? Видали наверняка. А у меня, между прочим, знаете какая душа? Я, бывало, как увижу нищенку на паперти или старика в лютый холод в рваных опорках, так весь изведусь от сострадания. Нет, я, конечно, подаю. Я не жалею на нищих денег. Да, только разве ж всем-то подашь? Разве всех накормишь? А девчушки молодые на панели? Их как жалко-то бывает. А? Что? Не нравится? Вот и мне всё это тоже не нравится. Я никогда, слава богу, не голодал и не мёрз, но только страх нужды отчего-то сидит в моей крови почти от самого рождения. И вытравить до конца его не в состоянии даже чёртовы деньги моего тестя!
Он уронил голову на стол и, казалось, заснул. Но, спустя несколько минут, снова заговорил со своими невидимыми собеседниками.
– Эх, если бы вы знали, как же мне бывает тошно! И деньги эти совсем не в радость! Какая уж тут радость – жить с нелюбимой? Спать с ней в одной постели. Изображать заботливого мужа. Только по части лицедейства я, увы, не мастак. Плохо выходит у меня притворство. Несчастна со мною Татьяна. А ещё несчастнее я сам.
Он закурил сигару. И после нескольких затяжек продолжил свой долгий монолог с призраками.
– Вот ты, бабуля, если слышишь меня сейчас, то лучше утешь меня и пожалей. Ведь я несчастен на самом деле. А Барбара мне очень понравилась. Очень. Я хотел бы, такую как она, взять в жены. И родить с ней детей. А как она тебе, дядя Костя? Правда, хороша?
Пьяными глазами он мечтательно уставился в тёмное окно. Стрелки часов приближались к трём ночи.
– Вот и я говорю, что хороша… А как мне быть, если она замужем за этим вурдалаком? – он даже рассмеялся удачно подобранному слову. – А что, он и вправду похож на толстовского упыря. Только толще очевидно в два раза. Ну, погодите, я ещё выведу его на чистую воду. Его и братца её, Петровского. Я их ещё разоблачу! Обязательно. А ты бабуля, и ты дядя, не переживайте за меня. Летите к себе на небо. Попросите там за меня у Бога. Чтобы помог он мне во всём разобраться, – он всхлипнул. – А я за вас, кстати, тоже свечку в храме поставлю. Ей богу поставлю! Оревуар!
С этими словами он повалился на кровать и, не раздеваясь, крепко заснул.
Сказавшись больной, Татьяна Николаевна на следующий день не вышла к завтраку, не вышла она и провожать гостей. Правда, незадолго до полудня, к ней в комнату постучал сам Петровский. Она приняла его, полулежа на софе, с уксусной примочкой на голове. Он подошел к ней и, учтиво поклонившись, поцеловал пухлую ручку.
– Простите меня, Григорий Александрович, я всё еще плохо себя чувствую, – произнесла она слабым голосом.
– Ничего-с, моя дорогая, не вставайте. Я зашёл, в общем-то, попрощаться.
– Как это, попрощаться? – от неожиданности Татьяна даже села.
– А что вы так переполошились? – иронично заметил он. – Сестра с мужем скоро отчалят, а следом и я.
– Они снова в Париж уезжают? – холодно спросила она, не глядя на Петровского.
– Да, нет, пожалуй. Они приняли решение немного задержаться в Петербурге. Знаете, у них столько приглашений, что не хватит и пары месяцев, чтобы обойти все дома.
– Вот как?
– Да. Уже сегодня их ждет у себя граф Фёдоров.
– У-у, – удивленно протянула Татьяна.
– Да, а потом чета Горячевых. Да, много ещё кто в Петербурге желает провести в своём доме спиритические сеансы.
– Григорий Александрович, прежде чем мы продолжим разговор, разрешите я отдам вам полагающееся вознаграждение.
– Ах, это? – непринужденно рассмеялся он, будто вопрос презренного метала ему был совсем не интересен… – Ну, что ж, извольте.
– Если вас не затруднит, то подойдите, пожалуйста, к моему секретеру, – она указала рукой в угол комнаты.
– Сюда? – переспросил её Петровский.
– Да, будьте так добры. Видите, там лежит бархатная книжица?
– Вижу.
– Откройте её, пожалуйста. Там находится ваш гонорар и гонорар четы Соболевских.
Петровский подошел к секретеру и, распахнув синюю бархатную книжку, достал оттуда внушительную стопку ассигнаций. Он деловито пересчитал купюры и, кивнув, засунул их себе во внутренний карман.
– Этого будет достаточно? – надменно произнесла Гладышева.
– Более чем.
– Я там добавила немного к той сумме, о которой мы договаривались.
– Благодарю вас, я сие уже заметил.
Он вернулся к софе, на которой лежала хозяйка.
– Я полагаю, Татьяна Николаевна, что ваши хвори пройдут уже к вечеру, зато пользительность прошлой ночи окажется для вас намного больше, чем тот урон, что понесла ваша впечатлительная натура.
– Вы полагаете?
– Я уверен… И, кстати, насчет натуры. У вас есть дома бромистые капли?
– Нет. Только валериана.
– А вот вы пошлите прислугу в аптеку, и пусть вам купят эти капли. Да, ещё не помешают и капли с опием. Небольшой процент в составе. Чтобы вы крепче спали по ночам, если будут мучить кошмары.
– Да, я полагаю, что это мне понадобится. Вы знаете, я ведь столь впечатлительна… что…
– О, это так понятно. Дамы в вашей комплекции и ваших летах бывают очень впечатлительны.
– Вот опять вы упомянули о моих летах, – она насупилась. – Григорий Александрович, помнится, вы говорили, что после оного мероприятия вы проведете, наконец, сеанс магии и совершите тот самый приворот.
– Помню, говорил, а как же, – весело произнёс Петровский. – Только ведь, голубушка, я думаю, что приворот вам более и не понадобится.
– Это отчего вы так решили?
– Да, оттого, что ваш супруг и без магических манипуляций теперь будет у ваших ног.
– Вы уверены?
– Конечно! Разве вы не слышали того, что ему приказали делать духи?
– Слышала лишь отчасти. Мне ведь тогда дурно стало. Думала, что умираю.
– Нет, вы ещё долго проживете. И Михаил Алексеевич, я полагаю, теперь будет всегда при вас. Так что совет вам, да любовь.
– Благодарю вас, батюшка. Даже не верится в счастие такое. Неужто теперь мы с ним по любви заживем?
– Ну, не то чтобы по большой любви, ибо вы оба уже не юные, а в летах. Но то, что по-доброму – это правда.
В ответ она лишь задумчиво кивала.
– И вот ещё что, ежели желаете прожить с супругом жизнь долгую и без ссор, то я вас умоляю, исполняйте, голубушка, все те заветы, которые я давал вам за долгие месяцы нашего общения.
– Это вы о чём?
– Постарайтесь не ревновать его и не шпионить за ним.
– Но…
– Я настаиваю. Ваш брак будет намного крепче, ежели вы, памятуя о моих рекомендациях, будете не забывать о самой себе и о своём досуге. Чем меньше вы будете мелькать у него перед глазами, тем будет лучше.
– А как же я буду его любить?
– А это сколько угодно-с. Любите. Но не душите его своей любовью. Он должен ощущать от вас полную свободу. И только отпущенный на волю, не имеет желания окончательно уйти. Он будет всегда возвращаться к дому.
– Эх, пока для меня всё это слишком уж мудрёно, – качала она головой.
– Привыкайте, милая моя Татьяна Николаевна. Совет вам, да любовь. И разрешите откланяться?
– Погодите, а мы разве более не увидимся?
– Я полагаю, что теперь вы справитесь и без меня. Но, если что, то найдете меня по тому же адресу. Правда, в ближайшие месяцы вы меня можете не застать. Я уеду в Москву, а потом в Берн и Прагу. Но к концу мая, скорее всего, уже буду снова дома. До свидания, госпожа Гладышева.
И тёмный консультант Петровский вышел из комнаты Татьяны.
Проснулся он в то утро очень рано. Выпитая накануне водка вызвала головную боль и тошноту. Но спать более не хотелось. Он подумал о том, что наверняка чета Соболевских может уже сегодня уехать. И он не знал, как ему быть. Как теперь он сможет жить, не видя её? Он наскоро умылся и привёл себя в порядок. И стал думать о том, как заговорить ему с паном Соболевскими об их дальнейших планах. Пока он мучительно сочинял предлог для разговора с Казимиром, к нему в комнату постучали. На пороге стоял Григорий Петровский собственной персоной.
– К вам можно? – спросил он с улыбкой.
– Да, конечно, – Гладышев засуетился, приглашая Петровского в свой кабинет.
– А я сейчас только-только вышел от вашей благоверной.
– Да? – растерянно произнёс наш герой. – Кстати, как она?
– Ничего-с. Уже лучше. Но до сих пор находится под впечатлением. Я посоветовал ей купить бромистых капель и немного опия на ночь. Это ей не повредит.
– Да… – рассеянно протянул Гладышев. – Я позже зайду к ней.
– Всенепременно. Я думаю, что вы помните о том, что завещали вам бабушка и дядя?
– Вы серьезно? – Гладышев посмотрел Петровскому в глаза.
– Более чем, – не мигая, отвечал он. – Напомню, что вчера во время сеанса духи настоятельно рекомендовали вам уделять как можно больше времени своей супруге.
– Григорий Александрович, только памятуя о том, что вы мой гость, я не стану вам слишком яро возражать. Однако я полагаю, что мои семейные дела не могут касаться никого из посторонних. Даже, как вы там их называете, духов.
– Ну, не горячитесь, Михаил Алексеевич. Неужто вам совсем не понравился наш вчерашний сеанс?
– Как бы вам помягче ответить? Скажу, что это было весьма забавно.
– Ну-у… – разочарованно и с усмешкой протянул Петровский. – А я-то полагал, что после вчерашнего события навсегда уйдёт всякий ваш скепсис.
– Я похож на наивного простачка?
– Вовсе нет, – фыркнул лукавый Петровский.
– Тогда отчего вы решили, что одного вашего спектакля хватит на то, чтобы я вам безоговорочно поверил? По части суеверий и оккультных практик у нас в семье известным знатоком является Татьяна Николаевна. А я, знаете ли, больше по части научной или инженерной сферы.
– А вы мне определенно всё больше и больше нравитесь. Люблю иметь дело с упорными и непоколебимыми скептиками. С ними намного интереснее. И знаете, мне искренне жаль, что я в ближайшие дни вынужден уехать за границу.
– Барбара Александровна и Казимир Викторович тоже уезжают? – произнёс он и внутренне сжался.
– А вот они-то как раз решили пока задержаться в Петербурге.
– Вот как? – с плохо скрываемой радостью воскликнул Гладышев.
– Да. У них почти на каждую неделю распланированы новые сеансы. И если вы поговорите с Казимиром, то, полагаю, он хотя бы чуточку приоткроет вам свои планы. И тогда, если вы вхожи в известные петербургские дома, то у вас есть возможность, присутствовать и на прочих спиритических сеансах. Там часто собирается много публики.
– А вы знаете, это – идея, – всё более оживлялся Гладышев. – Определенно, одного вечера мне мало. Я хотел бы посмотреть работу вашего зятя и сестры ещё несколько раз.
– Да, сколько угодно. Отчего нет. Я полагаю, что после более тщательного наблюдения вы сможете навсегда оставить свой нынешний скепсис.
– Возможно, возможно… – лицо Гладышева озарила счастливая улыбка.
– Тогда пойдёмте к Соболевским. Они как раз уже готовы уезжать и, возможно, ждут нас в прихожей.
– Погодите, Григорий Александрович. Возьмите, пожалуйста, – Гладышев сунул обаятельному чернецу несколько ассигнаций.
– Премного благодарю, – кивнул ушлый консультант. – Только, право, не стоит. Ваша супруга уже отблагодарила меня.
– Она – это одно, а я – совсем другое.
– Ну, хорошо.
С улыбками они вышли в прихожую.
Там и вправду уже стояли одетые в зимние шубы супруги Соболевские. Барбара взглянула на Михаила Алексеевича карим взглядом прекрасных глаз. Сейчас, в пушистой шубке, она казалась нашему герою ещё прекраснее.
– Казимир, – обратился к графу Петровский. – Хозяйка просит извинить её за то, что сама не может присутствовать при прощании. Ей всё еще нездоровится.
В ответ Казимир важно поклонился:
– Передайте её сиятельству, чтобы она выздоравливала и скажите, что мы благодарим её за гостеприимство и вас, Михаил Алексеевич, тоже.
Произнеся это, он двинулся к входной двери.
– Казимир, погодите. Вот тут наш друг мечтает побывать и на прочих ваших сеансах. Вы разрешите ему?
Пару минут Казимир смотрел на Гладышева с хмурым и испытующим выражением на лице. А после кивнул:
– В пятницу мы будем у генерала Фёдорова, а в среду у Трубниковых. Потом у Горячевых. А там будет видно.
Произнеся это, он, словно неповоротливый медведь, развернулся и направился к выходу. Вслед за ним пошла и Барбара, глянув на прощание карими вишнями прекрасных тёмных глаз и, оставив в прихожей головокружительный сияж тонких духов. А ещё ему показалось, что она как-то особенно улыбнулась ему, лишь уголками маленьких губ. Но этого было достаточно. Проводив гостей, он вернулся к себе в комнату и со счастливым выражением лица рухнул на кровать.
– Серафима, скажи, чтобы горничная проветрила прихожую и вымыла полы с колодезной водой, – давала распоряжения Татьяна, вполне оправившаяся от недавнего потрясения. – И в комнате, где они ночевали, тоже всё тщательно вымыть, пыль протереть, и окна открыть. Потом раскурить ладан. Пусть подольше прогорит. Вели весь дом дочиста отмыть. Чтобы и духу от этой змеи в моем доме не оставалось!
Пока на Прядильной шла генеральная уборка, наш герой дремал в своём кабинете, а просыпаясь, мечтал о том, что скоро он опять увидит прекрасный лик Барбары.
«Но, погоди, а как же ты попадешь на следующий их сеанс? Ведь ты не знаком с этим генералом… Как его? Кажется, Фёдоровым».
Эти мысли заставили его скинуть последние оковы сна.
Дорогие наши читатели, мы не станем подробно рассказывать о том, как буквально за полдня наш герой сумел разыскать общих знакомых, которые ни раз бывали у вышеупомянутого генерала. Когда мужчина хочет, он способен свернуть горы на пути к своей даме сердца. А потому уже к вечеру пятницы он был представлен в доме Федоровых, как человек, известный в свете и очень интересующийся спиритуализмом. С тех пор, как к нему пришло некое осознание, что на пути к Барбаре он готов преодолеть любые преграды, он отбросил все ненужные условности, стеснения и прочие предрассудки. Да, по ходу пьесы ему пришлось вести себя в несвойственной ему, слишком словоохотливой и активной манере. Ему пришлось не только очаровать своими разговорами престарелого генерала Фёдорова, но и его тучную супругу, а так же их немолодую, угловатую и некрасивую дочь. За ужином, на который он тут же был приглашен, он сыпал остротами и много говорил о спиритизме. Вы спросите, откуда нашему герою были известны все темы, связанные с практиками общения с духами. Всё просто. В этот день он успел забежать в одну из книжных лавок и приобрести несколько культовых журналов «Ребус». Остальное же было делом нескольких минут. Пока он ехал на извозчике до Невского, он успел пробежать глазами по заголовкам статей, представленным в этом журнале, а так же запомнить несколько зарубежных имён. И вуаля: из его уст теперь звучали такие заморские фамилии, как Леонора Пайпер, Лодж, Барретт, Майерс, а равно и русские – Аксаков, Бутлеров и Вагнер.
Словом, он произвёл на семейство генерала весьма благоприятное впечатление. Они с удивлением и даже неким пиететом посматривали в его сторону. А сам Гладышев считал часы и минуты до вечернего сеанса, на который должен был приехать пан Соболевский со своей супругой.
Интересно, зачем этому славному генералу и его толстенькой женушке понадобился контакт с мёртвыми, мимоходом думал он. Чего им без этой жути спокойно не живется. И пока он прикидывал, для чего чете Федоровых понадобился спиритический сеанс, к нему подсела супруга генерала и, начав издалека и окольными путями, выдала ему страшную тайну о том, что она собирается узнать у духов, выйдет ли их дочь Катенька замуж. А равно и попросить у духов подсказку, где им искать жениха.
«Ну, в общем-то, этого и стоило ожидать, – не без насмешки подумал он. – Сейчас вам духи насоветуют. Держите карман шире».
Его так и не оставляло смутное осознание того, что чета Соболевских являет собой пример типичнейших мошенников и шарлатанов. Но, вспоминая сеанс в его собственном доме, он так и не мог понять суть всего этого обмана. Он постоянно возвращался мыслями к прошедшей среде и, увы, не мог придумать или объяснить того, откуда Соболевским были известны имена его ушедших родственников, а равно и то, отчего он своими ушами слышал голос собственной бабушки. Да и голос дяди был удивительно похож. А потом летающее по комнате привидение. Нет, что-то в этом есть. И в то же время, это – нонсенс.
Но не эти мысли будоражили его сознание и память. Главным было то, что в эпицентре всей этой мистики он видел незабвенный образ его тёмной мадонны с колдовскими и самыми прекрасными в мире очами. Кто же она? Ангел или ведьма? И эти чувства пьянили его сильнее, чем самое лихое вино.
Что я здесь делаю, с отчаянием думал он. Неужто я так и буду таскаться за ней по всему Петербургу? Эх, да я готов ехать за ней хоть на край света. Как бы мне хотелось пообщаться с этой девочкой наедине и вновь потрогать её за руку. Расспросить о её жизни. Хотя, отчего я вообразил, что она станет со мною разговаривать наедине?
Часы пробили десять вечера, и в прихожей генерала прозвенел звонок. Гладышев вздрогнул. Сердце его бешено забилось. Его лихорадило только от одной мысли о том, что сейчас распахнется дверь, и он увидит Барбару.
И это произошло. Через несколько минут она стремительно впорхнула в гостиную Фёдоровых – яркая, свежая и неизменно блистающая. Её щечки алели от мороза, а глаза казались огромными и влажными. Гладышев не мог отвести от неё восхищенного взгляда. Но мимоходом он заметил и то, насколько вытянулось лицо генеральши и её некрасивой дочери при виде их экстравагантной гостьи. Но Барбара, казалось, не обращала на это внимание. Она уже привыкла к тому, что в любом обществе все и всегда без стеснения таращились на неё.
Она же глядела на окружающих немного бессмысленным взором шоколадных глазищ и щурилась от яркости газовых ламп. В этот раз чертовка была одета во всё темное. Это была ажурная блуза из шелковой, заморской и жутко дорогой ткани, а так же бархатная длинная юбка в пол. Шею Барбары украшало дорогое колье. А черные волосы ее были убраны кверху и распущены по плечам. Боже, думал он, как же она хороша.
Ему показалось, что, увидев его среди участников сеанса, она немного смутилась и, взмахнув ресницами, опустила глаза. Вслед за ней тяжкой поступью в комнату ввалился угрюмый Казимир. Петровского с ними не было. Видимо, хитрый консультант, как и обещал, отбыл за границу, весело подумал Гладышев. В комнате раздался робкий шепот. И только ныне Михаил Алексеевич заметил, что помимо самого генерала, его супруги и их нескладной дочурки, в комнату собралась и прочая публика. Это были две немолодые родственницы Федоровых и еще два каких-то джентльмена. По-видимому, это была родня семейства Фёдоровых.
– Выключить газовый свет и зажечь свечи, – командовал Казимир. – Убрать все иконы.
– Так уж давно, батюшка, убрали, – робко отвечала генеральша.
А дальше всё происходило ровно так же, как и произошло в доме самого Гладышева, в прошедшую среду. Только в этот раз нашему герою не удалось сесть рядом с Барбарой и взять в свою ладонь ее тонкие прохладные пальчики. Его опередил сам генерал. Он решительно оттеснил Михаила и уселся по левую руку от Барбары. А справа от неё восседал угрюмый Казимир. И Гладышеву ничего не оставалось, как занять место в середине стола. Зато, теперь он мог отлично видеть её лицо.
А далее всё шло точно по тому же сценарию, что и накануне. Казимир теперь призвал духа Анеэля. Этот дух помогал спиритам исключительно по пятницам. Казимир читал какой-то неизвестный заунывный псалом, обращаясь за помощью к потусторонним силам.
– Да отверзятся нам врата истины! – громогласно заявил он. – Возьмёмся за руки, братья и сёстры.
И после этих слов стол приподнялся над полом и задрожал ещё сильнее, чем в доме Гладышевых. По спине Михаила заструился пот.
«Так, спокойно, – пытался он образумить самого себя. – У этого фокуса должно быть какое-то физическое объяснение. Наверняка этот боров сам приподнял этот стол».
Не смотря на липкое чувство страха, Гладышев постарался незаметно заглянуть под столешницу. Но ему не удалось разглядеть под длинной скатертью ровно никаких рычагов, могущих произвести весь этот странный фокус. А дальше, когда к немалому изумлению присутствующих, стол встал-таки на место, в ход пошла доска Уиджи. Планшетка скользила по деревянному полотну, и все присутствующие с нарастающим трепетом читали буквы, которые ловко складывались в слова и целые фразы.
Первым на контакт вышел отец генерала. Как и в прошлый раз, Казимир впустил в своё тело прибывшего духа, и бравый вояка, трясясь от страха и изумления, пообщался с собственным покойным отцом. Сие свидание закончилось бурными слезами. Генерала насилу успокоили, сунув ему к носу английского табаку. Потом на связь к живым вышел дух их убитого на войне сына. Тогда уже рыдал не только генерал, но и его несчастная супруга и дочь. В сущности, в эти скорбные минуты рыдало почти всё семейство.
Гладышев тоже не остался равнодушным к подобной встрече, однако, даже в эти сентиментальные мгновения он искал глазами ЕЁ глаза. И готов был отдать голову на отсечение, что и она украдкой тоже смотрела в его сторону.
После того, как все присутствующие утерли слёзы, навстречу собравшимся пришёл еще один дух. В его поведении все узнали некого дядю Николя, слывшего при жизни весельчаком и балагуром. И именно он сообщил участникам, что Катрин выйдет замуж ровно через год. И что жениха следует искать тоже из военных.
– Какого же рода войск будет женишок? – поинтересовался въедливый генерал.
На что жена шикнула, а Катрин сделалась от стыда пунцовой. Но дух дяди не растерялся и добавил, что жених, скорее всего, будет бравым кавалеристом.
Напряжение среди присутствующих спало. Все немного оживились. А после пошли вопросы от прочих родственников. Одна из дам спросила о результате какой-то судебной тяжбы. Другая спрашивала о продаже старого дома. Казимир отвечал на вопросы собравшихся ровно до тех пор, пока по его мясистому лицу не прошла некая судорога, исказившая крупные черты. Тогда он прерывисто задышал, а Барбара стремительно поднялась и объявила всем присутствующим, что сеанс окончен, ибо Казимир устал, и ему срочно требуется отдых.
Свечи были потушены, а в комнате вновь загорелась большая люстра с газовыми рожками. Федоровы оживленно обменивались яркими впечатлениями, генеральша продолжала всхлипывать, вспоминая своего покойного сына Петрушу. Казимир складывал доску и какие-то старинные книги. А Барбара помогала ему в сборах. Потом к ним подошел генерал и завёл какой-то разговор с Соболевским. В эти минуты Барбара, свободная от разговоров, делала вид, что торопится уйти. Она двинулась в сторону коридора. А Михаил тут же отправился вслед за ней.
– Барбара Александровна, – окликнул он её.
– Да? – она остановилась и удивленно посмотрела в его сторону.
– Могу я присутствовать и на других ваших сеансах?
– Ваше право, господин Гладышев, присутствовать там, где вам хочется, – с лёгкой улыбкой произнесла она.
– То есть вы не против?
– Как я могу быть против? Вы определенно желаете преодолеть свой скептицизм и стать приверженцем спиритизма?
– Возможно, – улыбнулся он в ответ. – Но ещё больше я мечтаю лишь об одном – вновь и вновь видеть вас.
– А вот это явно ни к чему, – она покраснела.
Но не успел он что-либо ответить, как в коридор грузной походкой вошёл Казимир. При виде супруга Барбара изменилась в лице и спешно проследовала в гардеробную.
Так или иначе, но теперь наш герой стал с нетерпением ждать следующей среды.