— Фотографию отправила тебе я.

Лера произнесла это тихо.

В коридоре продолжали выходить студенты. Кто-то обходил нас, кто-то замедлял шаг, пытаясь услышать. После видео люди больше не скрывали любопытства. Моя личная жизнь стала частью университетского пространства — как расписание на стене или сломанный автомат с кофе.

Я смотрела на Леру и не сразу понимала смысл слов.

Она.

Не неизвестный доброжелатель.

Не человек, случайно оказавшийся возле клуба.

Лера, которая после разоблачения села рядом и объясняла, что нельзя врываться к новой девушке человека, уже закончившего отношения.

Лера, которая повторяла слова Никиты о том, что мы давно отдалились.

Лера, которая просила меня не делать его единственным виноватым.

— Ты? — переспросила я.

Она кивнула.

— Давай отойдём.

— Ты сказала, что можешь говорить здесь.

Лера оглянулась.

Возле двери аудитории всё ещё стояли люди.

— Я не хочу, чтобы это снова записали.

Я почувствовала знакомую злость.

Её страх камеры.

Теперь.

Когда моё лицо уже несколько дней ходило по пабликам, чатам и мемам.

— А мне, по-твоему, хотелось?

— Нет.

— Тогда говори.

— Сонь…

— Не называй меня так.

Лера сжала ремень сумки.

— Хорошо. Софья.

Официальное имя прозвучало неприятно, но не так, как из уст Никиты.

Она действительно пыталась соблюдать границу.

— Фотографию сделал не я, — сказала Лера. — На вечеринке был парень с другого факультета. Илья. Он снимал всех подряд. Потом отправил фотографии в общий чат компании.

— В какой чат?

— Не университетский. Наш. Там человек пятнадцать.

— Я в нём не была.

— Нет.

— Почему?

Лера опустила взгляд.

— Он появился уже здесь. В Петербурге.

— Никита был?

— Да.

— Катя?

— Да.

— Гоша?

— Конечно.

Я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

Отдельный чат.

Отдельная компания.

Место, где существовала жизнь Никиты, о которой я не знала.

— И фотография появилась там?

— Да.

— Когда?

— На следующий день после вечеринки.

— Что написали?

— Разное.

— Конкретно.

Лера прикрыла глаза.

— Кто-то спросил, давно ли они вместе. Гоша написал, что не надо выносить. Никита попросил удалить.

— Но фотография осталась.

— Илья удалил из чата, но я сохранила.

— Зачем?

Она молчала.

— Зачем ты сохранила фотографию чужого поцелуя?

— Не знаю.

— Знаешь.

— Потому что понимала, что это неправильно.

— Но мне не сказала.

— Нет.

— Вместо этого потом пришла объяснять, что мы расстались.

— Я знаю.

— Нет, Лера. Ты не можешь на всё отвечать «я знаю». Это не признание ответственности.

Она вздрогнула.

Вокруг нас стало тише. Большинство студентов разошлись. Настя задержалась возле лестницы, посмотрела на меня. Я едва заметно покачала головой.

Она ушла.

— Пойдём хотя бы к окну, — попросила Лера. — Я всё расскажу.

Я не хотела делать ей удобнее.

Но не хотела, чтобы ещё один фрагмент разговора оказался в сети.

Мы прошли в конец коридора, к старой лестнице, которой почти никто не пользовался. Здесь было холодно. От окна тянуло сквозняком.

Я встала у стены.

Лера осталась на расстоянии.

— Начинай.

— Никита и Катя сблизились не на одной вечеринке.

— Я уже поняла.

— Я не знала, когда именно всё началось.

— Но что знала?

— Видела, что они постоянно сидят рядом. Уходят вместе. Катя иногда ездила с нашей компанией, даже если тебя не приглашали.

— Меня не приглашали специально?

— Не всегда.

— Лера.

Она сдалась.

— Иногда специально.

Я отвернулась к окну.

На стекле отражались наши лица.

Моё — бледное после презентации.

Её — виноватое.

— Кто решал?

— Никита говорил, что тебе не нравятся шумные компании.

— Мне не нравились не компании. Мне не нравилось, когда он пропадал до утра.

— Он говорил иначе.

— Что именно?

— Что ты всё контролируешь. Что если тебя позвать, ты будешь следить за ним и потом устроишь конфликт.

Значит, версия о моей опасной реакции появилась не после комнаты Кати.

Никита готовил её заранее.

Каждый раз, когда я спрашивала, почему он не отвечает, он рассказывал другим, что я контролирую.

Каждый раз, когда я старалась дать пространство, это пространство заполняли Катя и люди, которые считали меня проблемой.

— Ты верила?

— Частично.

— Потому что видела?

— Потому что он говорил уверенно.

— А меня спросить?

— Я боялась.

— Чего?

— Что ты расскажешь ему.

— И?

— Он поймёт, что я лезу.

Я рассмеялась.

— Вы все так его боялись?

— Не его.

— А кого?

Лера не ответила.

— Вы боялись потерять компанию, — сказала я. — Чтобы вас не исключили из чата. Не перестали звать. Не решили, что вы сложные.

Она кивнула.

— Да.

— Очень веская причина.

— Я не говорю, что веская.

— Но именно поэтому молчала.

— Да.

— Кто ещё знал?

Лера провела языком по пересохшим губам.

— Никто не знал всего.

— Начинается.

— Правда. Кто-то видел, как они целовались. Кто-то замечал, что Катя уезжала с Никитой. Кто-то слышал, как он обещает скоро с тобой поговорить. Но никто не знал, что он продолжает приходить к тебе.

— Вы видели нас в университете.

— Да.

— На съёмках.

— Да.

— Он называл меня своей девушкой при всех.

— Говорил, что делает это ради фильма и чтобы не травмировать тебя раньше времени.

— И это звучало нормально?

— Нет.

— Но вы приняли.

— Нам было легче поверить, что отношения действительно почти закончены.

Она произнесла это едва слышно.

— Почему?

Лера посмотрела прямо.

— Потому что иначе пришлось бы признать: мы видим, как он тебе изменяет, и ничего не делаем.

Наконец.

Не «сложная ситуация».

Не «не хотели вмешиваться».

Прямо.

Они видели.

Молчали.

А когда я обнаружила правду, им потребовалось убедить себя, что я просто не приняла расставание.

Иначе каждый из них становился частью обмана.

— Поэтому ты повторяла его слова? — спросила я.

— Да.

— Про то, что человек уже закончил отношения.

— Да.

— Про новую девушку.

Лера опустила взгляд.

— Да.

— Ты ведь знала, что Катя не новая.

— Я знала, что они целовались раньше. Не знала, как давно.

— Этого было мало?

— Нет. Не мало.

— Тогда почему ты пришла ко мне в аудитории?

— Потому что хотела помочь.

— Нет.

Она замолчала.

— Ты хотела, чтобы я согласилась с вашей версией, — продолжила я. — Тогда тебе не пришлось бы чувствовать себя виноватой.

Лера заплакала.

Беззвучно.

Я ничего не почувствовала.

Раньше чужие слёзы сразу вызывали желание смягчиться. Извиниться, даже если плакали из-за меня заслуженно.

Сейчас я просто ждала.

— Да, — сказала она. — Наверное.

— Не наверное.

— Да.

— А фотография?

Лера вытерла лицо рукавом.

— После сообщения Никиты в чате мне стало плохо.

— Но ты всё равно поставила реакцию.

— Я знаю.

— И писала, что надеешься, всё успокоится.

— Да.

— Потом говорила со мной.

— Да.

— Когда решила отправить?

— После подписи про бывшую, которая не понимает слово «нет».

Я вспомнила фотографию Катиной двери.

— Почему не написала открыто?

— Я боялась.

— Опять.

— Да.

— Но анонимно ты была готова столкнуть меня с ещё одним доказательством.

Лера вздрогнула.

— Я хотела, чтобы ты знала.

— После того как несколько недель сама помогала скрывать.

— Да.

— И написала: «Ты была последней, кто узнал».

Она побледнела.

— Это не я.

— Что?

— Я отправила фотографию и первое сообщение. Про доказательства. Но последнюю фразу написала не я.

Я почувствовала напряжение.

— Кто имел доступ к аккаунту?

— Никто.

— Тогда как?

— Аккаунт создавала не я.

— Объясни.

— Я попросила Илью.

— Того, кто сделал снимок?

— Да. Он не хотел вмешиваться, но согласился создать страницу и отправить файл. Я дала ему твой профиль.

— Значит, он написал?

— Наверное.

— Ты не знаешь?

— Он сказал, что отправил фотографию. Я не проверяла переписку.

— Где Илья?

— Учится в другом корпусе.

— Он подтвердит?

— Не знаю.

— Лера.

— Я попрошу.

— Нет. Ты не попросишь. Ты дашь его контакт Арсению и комиссии. Дальше они сами.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Оригинал фотографии у тебя?

— Да.

— Не пересланный через мессенджер?

— Илья отправлял архивом.

— Мне нужен оригинал.

— Я пришлю.

— Не мне. В папку для комиссии, с письмом, где объяснишь источник и дату получения.

— Ты хочешь, чтобы я выступила?

— Пока хочу, чтобы ты перестала прятаться за анонимностью.

Лера закрыла глаза.

— Хорошо.

— И не жди, что я скажу, будто всё нормально.

— Не жду.

— Ты знала.

— Да.

— Потом помогала Никите переписывать прошлое.

— Да.

— Фотография не отменяет.

— Я понимаю.

— Нет. Ты только начинаешь понимать.

Она кивнула.

Несколько секунд мы молчали.

— Ты меня ненавидишь? — спросила Лера.

Вопрос был почти детским.

Я подумала.

— Нет.

На её лице появилось облегчение.

Я продолжила:

— Но это не значит, что я тебя простила.

Облегчение исчезло.

— Понимаю.

— И мы не становимся подругами только потому, что ты призналась.

— Я знаю.

— Ты принесёшь документы.

— Да.

— И если комиссия пригласит, придёшь.

Лера побледнела.

— Соня…

— Софья.

— Софья, я не знаю.

— Тогда фотография останется анонимным файлом, который Никита назовёт подделкой.

— Но Илья…

— Он сделал. Ты сохранила. Ты знала контекст.

Она долго молчала.

— Я дам письменное пояснение.

— Лично?

— Если вызовут.

Это было не обещание.

Но больше, чем вчера.

— Хорошо.

Я пошла к лестнице.

Лера окликнула:

— Софья.

Я остановилась.

— Презентация была хорошая.

Мне хотелось спросить, почему она вообще думает, что сейчас имеет право хвалить.

Не стала.

— Спасибо.

Признание правды не отменяло её молчания.

Но и молчание не делало каждое новое слово ложью.

Учиться различать оказалось труднее, чем просто выбрать врага.

К вечеру у меня было три папки.

Не на ноутбуке.

На столе.

Физические.

Я купила их в канцелярском магазине возле метро.

Синюю.

Серую.

Красную.

Яна посмотрела на них и спросила:

— Цвета имеют значение?

— Нет.

— Красная для измены?

— Теперь имеет.

Она сняла куртку.

— Чем помочь?

— Проверь структуру.

В синей папке лежало авторство.

Ранний черновик.

Распечатки свойств файлов.

Письмо Марку с первой заявкой.

Его ответ.

Голосовые заметки с расшифровкой.

История изменений.

Таблица вклада Никиты.

Письменное подтверждение Марка.

Пояснение Арсения.

Серую я назвала «Художественная переработка».

Там находились:

первоначальный сценарий; промежуточная версия; финальная версия; таблица изменений персонажей; удалённые узнаваемые детали; список новых сцен; пояснение, почему фильм больше не повторяет фактическую историю; отдельный документ о том, что в работе нет измены, Кати, видеозаписи, переписки и публичного конфликта.

Красная папка — «Опровержение версии о давнем расставании».

Я не хотела называть её доказательствами измены.

Комиссия рассматривала не наши отношения.

Но Никита сам сделал их частью жалобы, утверждая, что фильм наказывает его за законный уход.

Чтобы ответить, нужно было показать: он не ушёл тогда, когда теперь заявлял.

В красной папке лежало меньше всего.

Я специально ограничила.

Скриншот признания «люблю» с датой. Обсуждение поездки домой. Совместный календарь. Короткий фрагмент backstage, где Никита после начала связи с Катей называет меня своей девушкой. Фрагмент полной записи из комнаты, где он говорит, что собирался поговорить после фестиваля. Слова Кати о том, что она знала: я считаю отношения продолжающимися. Фотография возле клуба. Переписка о передаче и публикации видео. Сообщение Никиты моим родителям с версией о давнем расставании.

Интимной переписки не было.

Сообщений о наших ночах.

Фотографий в комнате.

Подробностей близости.

Я могла бы использовать.

Это разрушило бы его версию окончательно.

Но тогда мне пришлось бы положить на стол перед комиссией ту часть жизни, которая не имела отношения к фильму.

Я не хотела.

— Здесь мало, — сказала Яна, листая красную папку.

— Достаточно.

— Он будет объяснять каждое отдельно.

— Пусть.

— «Люблю» из жалости.

— Да.

— Билеты не успел отменить.

— Да.

— Backstage ради фильма.

— Да.

— Фотография после фактического расставания.

— Да.

— Почему не приложить переписку, где он зовёт тебя к себе?

— Потому что это личное.

— Всё личное.

— Есть граница.

— Какая?

Я взяла у неё листы.

— То, что необходимо, чтобы опровергнуть конкретную ложь. Не то, что может унизить сильнее.

— Его или тебя?

— Обоих.

Яна кивнула.

— Хорошо.

— Я покажу даты. Нейтральные сообщения. Публичные слова. Этого достаточно, чтобы доказать: никакого объявленного расставания не было.

— А если комиссия скажет, что могла быть устная договорённость?

— Пусть Никита назовёт дату и содержание.

— Он не назовёт.

— Тогда будет видно.

Яна положила красную папку.

— Ты изменилась.

— В плохую сторону?

— Стала меньше доказывать.

— Я собираю три папки.

— Но не всё подряд.

Я посмотрела на стопки.

Раньше хотела опубликовать каждый скриншот.

Теперь выбирала.

Не прятала правду.

Не отдавала всю.

— Марк прислал полный архив показаний, — сказала Яна.

— Видела.

— Откроешь?

— Позже.

— Он разрешает использовать часть, где признаёт молчание.

— Знаю.

— Это может сыграть против фильма.

— Почему?

— Никита скажет, что режиссёр был лично вовлечён и скрывал информацию.

— Это правда.

— Да.

— Тогда комиссия должна знать.

— Даже если невыгодно?

— Я не хочу выигрывать его способом.

Яна улыбнулась едва заметно.

— Это ты уже говорила.

— Значит, важно.

Телефон завибрировал.

Сообщение от неизвестного номера.

«Это Катя. Нужно встретиться».

Я показала Яне.

— Зачем? — спросила она.

— Сейчас узнаем.

Я написала:

«О чём?»

Ответ:

«О комиссии и Никите».

«Пиши здесь».

Долгая пауза.

«Не могу».

Я усмехнулась.

Все важные разговоры невозможно вести письменно.

Потому что письменное остаётся.

— Где? — спросила Яна.

Катя прислала адрес кафе возле общежития.

Не наша комната.

Не её.

Нейтральное место.

«Через час».

Я ответила:

«Приду с Яной».

Катя:

«Нет».

Я:

«Тогда не встретимся».

Через минуту:

«Хорошо».

Катя сидела в дальнем углу кафе.

Она выглядела хуже, чем на видео.

Не испуганной девушкой в дверях.

Просто человеком, который несколько недель плохо спал.

Под глазами тени.

Волосы собраны небрежно.

На столе чай, к которому она не притронулась.

Увидев Яну, Катя напряглась.

— Она останется?

— Да, — сказала я.

Яна сняла куртку.

— Могу сидеть за соседним столом.

— Нет, — ответила я. — Здесь.

Мы сели.

Катя смотрела на меня.

Не знала, с чего начать.

— Ты хотела поговорить о Никите, — напомнила я.

— Мы расстались.

Я почувствовала что-то похожее на удовлетворение.

Сразу стало стыдно.

Не из-за Кати.

Из-за себя.

— Когда? — спросила Яна.

— Вчера.

— Он знает? — спросила я.

Катя усмехнулась.

— Он считает, что я психанула и вернусь.

— Знакомо.

Она вздрогнула.

— Я не пришла просить сочувствия.

— Хорошо.

— И не оправдываться.

— Ещё лучше.

Катя достала телефон.

Положила на стол.

— У меня есть переписка.

Я не тронула.

— Какая?

— С начала.

Внутри всё сжалось.

— Не хочу читать подробности.

— Там не только подробности.

— Что ты хочешь?

— Передать для комиссии.

— Почему?

Катя посмотрела на окно.

На улице шёл снег.

— Потому что Никита врёт уже и мне.

— Он врал тебе с начала.

— Я знаю.

— Знала.

Она закрыла глаза.

— Да.

— Тогда в чём новость?

— Я думала, он врёт, чтобы не причинить тебе боль и не сорвать фильм.

— Ты правда повторяешь это сейчас?

— Я говорю, что думала тогда. Не что верю.

Яна молчала.

Присутствовала, но не вмешивалась.

— Что изменилось? — спросила я.

Катя взяла чашку.

Поставила обратно.

— После видео он сказал, что теперь всё станет проще.

— Для кого?

— Для нас. Что люди наконец увидели твою реакцию и перестанут считать его виноватым.

Я почувствовала холод.

Даже после распространения записи Катя оставалась рядом.

— И тебя это устраивало?

— Нет.

— Но ты не ушла.

— Не сразу.

— Почему?

Она посмотрела прямо.

— Потому что я слишком многое сделала ради этих отношений, чтобы признать, что получила не то.

Честно.

Неприятно.

Я понимала.

Именно поэтому люди держатся за плохие решения.

Если уйти, придётся признать, что причинённая боль не привела даже к счастью.

— Дальше, — сказала я.

— Он не представил меня родителям.

— Они знают?

— Знают, что у него кто-то есть. Но он сказал матери, что мы просто общаемся.

— Почему?

— Потому что она любит тебя.

Я не ожидала.

— Его мать мне не писала.

— Никита попросил.

— Что сказал?

— Что ты нестабильна и любое сообщение даст надежду.

Я сжала пальцы.

Он перекрывал каналы.

Не только друзьям.

Родителям.

Всем.

— Он говорил, что познакомит позже, — продолжила Катя. — После комиссии. Когда всё успокоится.

— И?

— Потом стал обвинять, что мы попались.

— «Мы»?

— Да. Что я не закрыла дверь. Что оставила толстовку. Что поставила щётку на виду.

Я посмотрела на неё.

— Он обвинял тебя в зубной щётке?

— Не в ней. В том, что всё выглядело слишком очевидно.

— А как должно было выглядеть?

— Не знаю.

— Чтобы я продолжала не замечать?

Катя опустила голову.

— Наверное.

Яна впервые заговорила:

— Он хотел сохранить Соню до фестиваля?

Катя кивнула.

— Да.

— Зачем?

— Она помогала ему.

Я смотрела.

— Чем?

— Учёба. Конспекты. Дедлайны. Билеты домой. Его родители. Деньги иногда.

— Я не давала денег.

— Ты покупала. Платила в кафе, если у него не было. Продукты.

Я вспомнила батончики в ящике.

— Он говорил, что пока не может лишиться твоей помощи, — произнесла Катя.

Каждое слово било отдельно.

Не любви.

Не привычки.

Помощи.

Я была функцией.

Организовывала.

Напоминала.

Поддерживала.

Именно поэтому расставание откладывалось.

Не потому, что он боялся разрушить меня.

Потому что не хотел лишаться удобства.

— Покажи, — сказала я.

Катя разблокировала телефон.

Открыла чат.

— Я сделала экспорт. Можешь взять только нужное.

— Сначала сама выберу.

Она передала телефон.

Переписка начиналась в середине октября.

Раньше фотографии у клуба.

Значит, связь могла начаться ещё раньше.

Первые сообщения выглядели почти невинно.

Никита:

«Соня опять ждёт. Не могу сейчас».

Катя:

«Когда скажешь?»

«После съёмок».

«Ты каждый раз так пишешь».

«Потому что она не выдержит сейчас».

Дальше:

«До фестиваля нужно оставить всё спокойно. Она автор, без неё проект рухнет».

Катя:

«А я должна ждать?»

Никита:

«Ты знала, что всё сложно».

Через несколько дней:

«Я не могу резко убрать Соню. У меня и так завал. Она помогает с учёбой».

Ещё:

«Пусть пока думает, что всё нормально. После фильма поговорю».

Катя отвечала:

«Это мерзко».

Никита:

«Тогда перестань приходить».

Катя:

«Ты сам зовёшь».

Он:

«Потому что с тобой я чувствую, что живу».

Я остановилась.

Не хотела читать.

Но листала дальше.

Сообщение за неделю до разоблачения:

Катя:

«Она спрашивала про духи».

Никита:

«Скажи, что я просто осваиваюсь. Ты же умеешь её успокаивать».

Я подняла голову.

Катя сидела, опустив глаза.

— Ты написала ему.

— Да.

— Сразу после нашего разговора.

— Да.

— Он попросил продолжать меня успокаивать.

— Да.

Я вернулась к экрану.

Катя:

«Я больше не хочу к ней ходить».

Никита:

«Тогда она начнёт следить».

Катя:

«Разберись сам».

Никита:

«После фестиваля».

Потом сообщение о квартире.

Катя:

«А если она правда начнёт искать квартиру летом?»

Никита:

«До лета всё решится».

«Как?»

«Она поймёт сама или я скажу после Нового года».

«Ты собираешься ехать с ней домой?»

«Нет. Но пока не хочу, чтобы родители знали».

«Почему?»

«Мама начнёт звонить ей».

«И что?»

«Соня всё равно никуда не денется. Она слишком много вложила».

Я перестала дышать.

Соня всё равно никуда не денется.

Внутреннее расставание.

Страх разрушить.

Забота.

Вот правда.

Он был уверен, что я останусь.

Потому что мы вместе со школы.

Потому что я выбрала университет.

Потому что строила планы.

Моя преданность стала гарантией безнаказанности.

Катя тихо сказала:

— Дальше хуже.

— Не надо.

— Там есть про тебя.

— Достаточно.

Я вернула телефон.

Руки дрожали.

— Почему отдаёшь сейчас?

— Потому что он сказал, что из-за меня потерял прежнюю жизнь.

Я посмотрела.

— Какую?

— Тебя. Компанию. Фильм. Нормальные отношения с родителями.

— Из-за тебя?

— Да.

— Не из-за своих решений.

— Нет.

Катя усмехнулась.

— Ещё говорит, что ты никогда не устраивала ему таких сцен до Петербурга.

— Он всё время сравнивает?

— Да.

— Что именно?

— Как ты училась. Как планировала. Как помогала. Как не ревновала.

— Я ревновала.

— Он говорит, раньше ты доверяла.

Я почувствовала злость.

На него.

И странное раздражение на Катю, которая теперь приносила мне его сравнения, будто я должна получить удовлетворение.

— Мне не нужно знать, что он скучает по удобной версии меня.

— Я не думала, что тебе будет приятно.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты поняла, почему я ушла.

— Я не обязана понимать.

Катя кивнула.

— Не обязана.

— Ты могла уйти в тот момент, когда он сказал, что я никуда не денусь.

— Могла.

— Но осталась.

— Да.

— И продолжала приходить ко мне.

— Да.

— А теперь хочешь выступить на моей стороне?

— Я не сказала, что выступлю.

— Тогда чего хочешь?

Она положила ладонь на телефон.

— Чтобы переписка была у комиссии.

— Без тебя она может не иметь веса.

— Экспорт настоящий.

— Никита скажет, что подделка.

— У меня телефон.

— Тогда придёшь и покажешь.

Катя побледнела.

— Я не знаю.

— Чего боишься?

— Что он сделает меня единственной виноватой.

Я почти рассмеялась.

— Он уже сделал.

— Неофициально.

— Ты участвовала.

— Я знаю.

— Значит, тебе придётся это признать.

— Я знаю.

— Не только сказать, что он обманул и тебя.

— Знаю.

— Сказать, что ты знала обо мне.

— Да.

— Приходила в комнату.

— Да.

— Успокаивала.

— Да.

— Передавала ему мои слова.

Катя закрыла глаза.

— Да.

— Тогда почему сомневаешься?

— Потому что после комиссии весь университет будет считать меня…

Она замолчала.

— Кем?

— Тем, кем считает сейчас тебя.

Я почувствовала холодное понимание.

Катя увидела видео.

Мемы.

Комментарии.

Теперь впервые представляла, что публичная версия может повернуться против неё.

Не просто «любовница».

Главная виноватая.

Девушка, которая преследовала Никиту.

Подделала переписку.

Слила запись.

Соблазнила.

Разрушила.

Мужчина останется запутавшимся.

Женщины — сумасшедшими.

— Комиссия не паблик, — сказала я.

Слова Ольги Сергеевны.

— Но информация выйдет.

— Возможно.

— Никита расскажет.

— Конечно.

— И скажет, что всё из-за меня.

— Скажет в любом случае.

Катя посмотрела.

— Ты хочешь, чтобы я пришла.

— Да.

— Ради фильма?

— Ради правды.

— И своей победы.

— Я не собираюсь делать тебя союзницей.

— Но используешь переписку.

— Только необходимое.

— Какие фрагменты?

— Даты. Его планы поговорить после фестиваля. Фразу о том, что я не уйду. То, что он не хотел терять помощь. Никаких интимных деталей.

— Там их много.

— Я не хочу читать.

Катя впервые заплакала.

Не так, как в комнате.

Без попытки вызвать жалость.

Она быстро вытерла лицо.

— Спасибо.

— За что?

— Что не опубликуешь.

— Я не делаю это ради тебя.

— Знаю.

— Ради себя. Я не хочу становиться человеком, который выкладывает чужую близость, чтобы выиграть.

— Хорошо.

— Но нейтральные фрагменты использую.

— Да.

— И укажу, что ты передала добровольно.

— Да.

— Если Никита скажет, что подделка, без твоего присутствия будет сложнее.

Катя посмотрела на Яну.

Та до сих пор почти не вмешивалась.

— Ты бы пошла? — спросила Катя.

Яна ответила:

— Я бы хотела сказать, что да. Но я не была на твоём месте.

Честно.

Катя кивнула.

— Мне пришло приглашение.

Она достала письмо на телефоне.

Комиссия официально приглашала Екатерину Зорину как участницу конфликта и лицо, чьи действия упоминаются в документах сторон.

Я прочитала.

— Когда?

— Час назад.

— Ответила?

— Нет.

— Срок до завтра.

— Знаю.

— Что скажешь?

— Не знаю.

Я вернула телефон.

— Переписку отправишь сегодня.

— Да.

— С пояснением.

— Да.

— Решение о комиссии — твоё.

Катя удивилась.

— Ты не будешь давить?

— Нет.

— Но тебе нужно.

— Нужно.

— Тогда почему?

— Потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит решение, которое за тебя приняли под видом защиты.

Катя опустила глаза.

— Я подумаю.

— Хорошо.

Мы встали.

У двери Катя сказала:

— Никита всё ещё уверен, что ты вернёшься.

Я остановилась.

— К нему?

— К прежней жизни.

— Её нет.

— Он говорит, после комиссии все устанут и забудут.

— Он плохо меня знает.

Катя усмехнулась.

— Теперь и я понимаю.

Мы ушли.

На улице Яна спросила:

— Ты ей веришь?

— Переписке — да.

— Ей?

Я подумала.

— Не знаю.

— Простишь?

— Нет.

— Никогда?

— Я не обязана решать сейчас.

Яна кивнула.

— Хорошо.

— Ты специально?

— Что?

— Проверяешь, научилась ли я.

— Возможно.

Я толкнула её плечом.

Совсем легко.

Она улыбнулась.

Марк передал backstage на следующий день.

Не флешкой через Арсения.

Официально.

В медиаклубе присутствовали мы втроём.

Яна не пришла — готовилась к зачёту.

Марк положил на стол новый внешний диск и распечатанный акт передачи.

— Здесь полные исходники, — сказал он. — Без исключений.

— Копия совпадает с архивом? — спросила я.

— Арсений проверил контрольные суммы.

— Да, — подтвердил он. — Ничего не изменено.

Я подписала получение.

Марк передал второй документ.

— Это мои письменные показания для комиссии.

Я начала читать.

Он описывал:

когда получил сценарий; какие версии существовали; роль Никиты; процесс съёмок; дату, когда увидел Никиту выходящим от Кати; его заявление о расставании; последующие записи Сони и Никиты как продолжающейся пары; собственное решение не сообщать; сроки просмотра backstage;разговор после разоблачения; пересъёмку;новые правила; остановку проекта; возобновление.

Без смягчения.

Особенно себя.

«После просмотра материалов я понимал, что заявление Никиты Белова о состоявшемся расставании не соответствует наблюдаемому поведению. Несмотря на это, я не сообщил Софье Лавровой, выбрав невмешательство и сохранение рабочего процесса».

— Это Никита использует против тебя, — сказала я.

— Знаю.

— И против фильма.

— Возможно.

— Можно написать короче.

— Нет.

Я подняла глаза.

— Почему?

— Потому что комиссия должна понимать всю последовательность.

— Ты разрешаешь использовать даже часть, где признаёшь, что скрыл?

— Да.

— Не боишься дисциплинарных последствий?

— Боюсь.

— Тогда зачем?

Марк смотрел прямо.

— Потому что если убрать эту часть, получится, что я делаю то же, что Никита.

Я опустила документ.

Он не пытался выглядеть хорошим.

Не сейчас.

Возможно, именно поэтому выглядел лучше.

Я сразу разозлилась на собственную мысль.

— Здесь написано, что ты считал проект важнее разговора.

— Да.

— И что боялся потерять моё доверие.

— Да.

— Это личное.

— Относится к мотиву молчания.

— Никита скажет, что ты был заинтересован во мне до пересъёмки.

Марк сжал челюсти.

— Скажет в любом случае.

— Что ответишь?

— Что до пересъёмки мы не состояли в личных отношениях.

— И после тоже.

— Да.

Правило.

До завершения проекта не обсуждаем.

Но комиссия могла спросить.

— А фотографии? — спросила я.

— Рабочие.

— Сцена на лестнице?

Арсений уставился в монитор.

Марк выдержал паузу.

— Рабочая сцена.

— Ты спросил, смотрю ли я на тебя или думаю о Никите.

— После остановки дубля.

— Это можно трактовать.

— Можно.

— Тогда что скажешь?

— Правду.

— Какую?

Он посмотрел на меня.

— Что вопрос вышел за границы режиссёрского замечания.

Внутри что-то сжалось.

— И?

— И мы после этого установили правило не обсуждать личные отношения до окончания проекта.

— Каких отношений?

Марк едва заметно выдохнул.

— Возможных чувств. Симпатии. Любых интерпретаций.

— Ты признаешь комиссии симпатию?

— Если спросят прямо, не буду лгать.

Арсений перестал делать вид, что не слушает.

Я почувствовала, как горит лицо.

— Это повредит фильму.

— Возможно.

— Тогда зачем говорить?

— Потому что Никита уже построил жалобу на том, что мы скрываем личную мотивацию.

— Но у нас ничего нет.

— Мы не встречаемся.

— Не целовались.

— Нет.

— Не обсуждали отношения.

— После правила — нет.

— До?

Он молчал.

Сцена на лестнице.

Кафе.

Вопрос.

«Ты сейчас смотришь на меня или думаешь, как это увидит Никита?»

Его «не знаю» на мой вопрос, почему ему важно.

— Не отвечай, — сказала я.

— Соня…

— Не сейчас.

Правило всё ещё действовало.

Я сама его создала, чтобы не превратить фильм в подтверждение слухов.

И сейчас сама подошла к границе.

— В показаниях достаточно фактов, — сказала я. — Личные интерпретации — только если комиссия спросит.

— Согласен.

— Не потому что скрываем.

— Потому что не относятся напрямую.

— Да.

Марк кивнул.

— Ты можешь использовать мои показания полностью, даже если часть навредит моей позиции как руководителя.

— И твоим интересам.

— Да.

— Почему говоришь «можешь»?

— Потому что автор пакета ты. Решение о стратегии твоё.

Он действительно отдавал материалы.

Не управлял.

Не выбирал за меня.

Я подписала получение.

— Спасибо.

Марк кивнул.

— Есть ещё одно.

Я напряглась.

Он сразу продолжил:

— Не новое событие. Предупреждение. Никита запросил у комиссии возможность представить дополнительное пояснение до заседания.

— О чём?

— Не указал.

— Когда получим?

— Возможно, завтра.

— Почему ты знаешь?

— Куратор переслала участникам.

Я проверила почту.

Письмо действительно было.

Марк сообщил сразу.

Даже то, что пока ничего не значило.

— Хорошо, — сказала я.

— Я буду на связи.

— Не надо ждать постоянно.

— Это работа.

— Знаю.

Я взяла диск.

У двери Арсений окликнул:

— Соня.

— Что?

— Монтаж почти готов.

— Я знаю.

— Не про это. Независимо от комиссии фильм существует.

Я посмотрела.

— Это ты уже говорил.

— Повторяю.

— Зачем?

— Потому что завтра может быть неприятно.

— Ты знаешь дополнение?

— Нет.

— Тогда почему?

Арсений пожал плечами.

— С Никитой обычно неприятно.

Марк бросил на него взгляд.

— Что? — спросил Арсений. — Я объективен.

Я почти улыбнулась.

Потом ушла.

Дополнение пришло вечером двадцать шестого декабря.

За день до комиссии.

Мы с Яной сидели на полу между папками.

Синяя — авторство.

Серая — переработка.

Красная — расставание и публикации.

Катя прислала экспорт переписки и короткое пояснение, но не ответ комиссии.

Лера отправила оригинал фотографии, контакт Ильи и письменное признание.

Оксана передала полный файл.

Гоша после нескольких сообщений перестал отвечать.

Марк закончил производственную таблицу.

Арсений собрал рабочий монтаж.

Мы были готовы настолько, насколько вообще можно подготовиться к заседанию, где чужие люди будут решать, является ли твоя работа фильмом или публичной местью.

Уведомление появилось в 19:14.

«Дополнительные пояснения заявителя».

Я открыла.

Девять страниц.

Никита не просто дополнил.

Он построил новую версию.

Первый раздел:

«Обстоятельства отношений с Екатериной Зориной».

Я начала читать вслух.

— «В последнее время появились попытки представить Екатерину Зорину как лицо, обладающее объективными доказательствами. Считаю необходимым сообщить, что её позиция не может восприниматься как независимая».

Яна тихо сказала:

— Началось.

Дальше:

«Екатерина проявляла ко мне настойчивый интерес в период, когда мои отношения с Софьей находились в кризисе. Она неоднократно инициировала встречи, приходила без предупреждения, провоцировала близость и убеждала меня, что Софья контролирует и подавляет меня».

Я остановилась.

— Он делает Катю преследовательницей.

— Читай дальше.

«Я признаю, что допустил ошибку и не установил границы своевременно. Однако не считаю справедливым изображать ситуацию как заранее спланированную двойную жизнь».

Не измена.

Ошибка в границах.

Катя инициировала.

Он не остановил.

Следующий раздел:

«Достоверность представленной переписки».

«Мне стало известно, что Екатерина Зорина передала Софье Лавровой отдельные фрагменты личной переписки. Предупреждаю, что сообщения могут быть вырваны из контекста, отредактированы либо дополнены. Екатерина имела доступ к моему телефону и знала стиль общения».

Яна выругалась.

Я продолжила:

«Я не подтверждаю подлинность всех представленных фраз без технической экспертизы».

— Он не говорит прямо, что подделка, — заметила Яна.

— Оставляет возможность.

— Как всегда.

Следующий раздел:

«Публикация видеозаписи».

«Считаю вероятным, что распространение записи могло быть организовано Екатериной Зориной. Она располагала доступом к чату этажа, знала о существовании видео и была заинтересована в том, чтобы продемонстрировать агрессивное поведение Софьи Лавровой, одновременно представив себя пострадавшей».

Я почувствовала тошноту.

Видео помогало Никите.

Но теперь он приписывал публикацию Кате.

Не Гоше.

Не себе.

— У нас есть цепочка, — сказала Яна.

— Он напишет, что Гоша получил от Кати.

— Оксана передала.

— Но он может утверждать, что Катя попросила.

Я листала.

Так и было.

«Не исключаю, что Георгий Власов действовал по просьбе Екатерины или иных лиц, заинтересованных в эскалации».

Иных лиц.

Дальше появлялось моё имя.

«После прекращения отношений Екатерина Зорина и Софья Лаврова, ранее находившиеся в конфликте, начали обмениваться материалами и согласовывать позицию. Это позволяет предположить, что их действия направлены не на установление истины, а на совместное давление».

Я рассмеялась.

— Мы с Катей объединились.

— Ты встречалась с ней один раз.

— У него это союз.

Последние страницы были хуже.

«Софья Лаврова получила от Екатерины личную переписку, от третьих лиц — фотографию, от руководителя проекта — рабочие материалы. В совокупности это представляет собой сбор личной информации обо мне для публичного и институционального наказания».

Институционального.

Если комиссия рассматривала жалобу — я наказывала.

Если отвечала — собирала информацию.

Если молчала — признавала.

«Прошу комиссию учитывать, что бывшая партнёрша и девушка, с которой у меня произошёл кратковременный эмоциональный эпизод, теперь заинтересованы представить меня единственным виновником».

Кратковременный эмоциональный эпизод.

Зубная щётка.

Ночёвки.

Три недели.

Планы после фестиваля.

— Он вообще признаёт отношения с Катей? — спросила Яна.

— «Эмоциональный эпизод».

— Перед родителями она «просто общение», перед комиссией — эпизод.

Я дошла до требований.

Никита просил:

не принимать переписку без экспертизы; не считать Катю независимым свидетелем; проверить её возможную роль в публикации видео; рассматривать передачу материалов между мной, Катей, Лерой и Марком как координацию; исключить фильм из фестиваля до полного выяснения; не допускать публичного показа материалов, создающих негативный образ заявителя.

В конце:

«Не отказываясь от ответственности за недостаточно ясное прекращение отношений, я считаю, что действия Софьи Лавровой и Екатерины Зориной приобрели характер согласованной мести».

Недостаточно ясное прекращение.

Он даже теперь не признавал, что не расстался.

Просто объяснил недостаточно ясно.

Я закрыла файл.

— Нужно отправить Кате, — сказала Яна.

— Комиссия уже отправила всем приглашённым?

— Она ещё не подтвердила участие.

— Значит, могла не получить.

Я открыла чат.

Отправила документ без комментария.

Катя прочитала через минуту.

Ничего не писала.

Пять минут.

Десять.

Потом позвонила.

Я посмотрела на Яну.

— Отвечай.

Включила громкую связь.

— Да.

Катя дышала тяжело.

— Ты читала?

— Да.

— Это ложь.

— Какая часть?

— Всё.

— Не всё.

Она замолчала.

— Ты действительно проявляла интерес, — сказала я. — Знала обо мне. Инициировала встречи.

— Да. Но он пишет, будто я его преследовала.

— Знаю.

— Переписка настоящая.

— Знаю.

— Я никогда не имела доступа к его телефону.

— Это придётся сказать комиссии.

— Он обвиняет меня в видео.

— Да.

— Хотя сам видел.

— У нас есть подтверждение Гоши.

— Он скажет, что Гоша врёт.

— Возможно.

— И что мы с тобой договорились.

— Мы не договаривались.

— Но обменялись материалами.

— Потому что он сделал тебя частью жалобы.

Катя молчала.

На фоне послышался шум.

Наверное, она находилась в коридоре общежития.

— Он всегда так делает, — сказала она. — Берёт то, что было, и переворачивает.

— Теперь ты заметила?

— Не надо.

— Хорошо.

Я не хотела унижать.

Не сейчас.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Не знаю.

— Завтра комиссия.

— Знаю.

— Если не придёшь, останется его версия.

— А если приду, он расскажет всем, что я его преследовала.

— Он уже написал официально.

— Но не все видели.

— Увидят ту версию, которую он решит пересказать.

Катя заплакала.

— Я не хочу снова стать девушкой, которая разрушила вашу пару.

— Ты участвовала.

— Знаю!

Она крикнула.

Потом сразу тише:

— Знаю.

Яна сидела рядом.

Не вмешивалась.

— Тебе не нужно доказывать, что ты невиновна, — сказала я. — Ты не невиновна.

На другом конце тишина.

— Но и единственной виноватой не являешься.

— Никита скажет…

— Никита всё равно скажет.

— Ты хочешь, чтобы я призналась перед всеми?

— Перед комиссией.

— Там будут люди.

— Да.

— Марк.

— Да.

— Лера?

— Возможно.

— Никита.

— Конечно.

Она дышала.

Долго.

— Он написал, что это был кратковременный эмоциональный эпизод, — произнесла Катя.

— Видела.

— Я ждала его несколько недель.

— Знаю.

— Лгала тебе.

— Знаю.

— Ссорилась с ним. Просила уйти от тебя.

— Есть в переписке.

— Он обещал, что после фестиваля мы будем вместе.

— Да.

— А теперь я эпизод.

Я ничего не ответила.

Иногда человеку нужно услышать собственные слова.

— Он не признавал меня перед родителями, — продолжила Катя. — Говорил, что защищает. Потом обвинил, что мы попались. Теперь пишет, что я его преследовала.

— Да.

— Если промолчу, он сделает со мной то же, что с тобой.

Впервые она сказала не «вы».

Не «ваши отношения».

Со мной.

Увидела механизм.

Я посмотрела на красную папку.

В ней лежало достаточно, чтобы ответить Никите.

Но Катин голос мог сделать больше любого скриншота.

Не потому, что она хорошая.

Потому что она была участницей.

И могла признать собственную ответственность, не принимая всю.

— Решение твоё, — сказала я.

Катя молчала.

Потом спросила:

— Ты используешь интимные сообщения?

— Нет.

— Даже если он будет говорить, что переписка поддельная?

— Только даты и необходимые фрагменты.

— А фотографию?

— Да.

— Видео?

— Полную запись.

— Где я признаю, что знала.

— Да.

Она вздохнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

Катя произнесла медленно:

— Я приду на комиссию.