Видео длилось одну минуту сорок три секунды.

Я смотрела его почти час.

Не целиком.

По несколько секунд.

Начало.

Пауза.

Назад.

Стоп-кадр.

Моё лицо.

Снова начало.

На записи я выглядела хуже, чем запомнила.

Не потому, что плакала.

Плачущие люди иногда выглядят красиво. В фильмах у них одна слеза скользит по щеке, губы дрожат, но голос остаётся тихим и ясным.

Я плакала некрасиво.

Лицо красное.

Волосы спутаны.

Старая толстовка поверх пижамы.

Руки дрожат.

Я кричу так громко, что звук телефона захлёбывается.

На заднем плане Катя.

Бледная.

Испуганная.

Она стоит возле собственной двери, прижимая руки к груди.

Никита — между нами.

Спокойный.

Уставший.

Почти заботливый.

— Соня, прекрати, — говорит он на записи.

Я пытаюсь пройти.

Яна удерживает меня за плечи.

— Отпусти!

В этот момент изображение дёргается.

Человек с телефоном отступает.

Кажется, будто я бросаюсь прямо на камеру.

Следующий фрагмент начинается уже после склейки.

Никита говорит:

— Я уже всё объяснил.

Я отвечаю:

— Ты ничего не объяснил!

Потом дверь.

Моя рука на ручке.

Голос Кати:

— Уйди из моей комнаты!

Никита:

— Вот поэтому я и боялся расстаться с тобой нормально.

На этом видео заканчивалось.

Не было первых минут.

Того, как он вышел босиком.

Как Катя открыла дверь в его футболке.

Как я увидела толстовку на кровати.

Не было двух кружек.

Зарядки с синей изолентой.

Зубной щётки.

Продуктов, которые я купила Никите.

Не было его признания, что он оставался у Кати ночевать.

Не было слов:

«Я собирался поговорить после фестиваля».

Не было вопроса:

«Ты знала, что я считаю его своим парнем?»

И Катиного:

«Да».

Из всей ночи выбрали только ту часть, где правда уже произошла, а моя реакция ещё продолжалась.

Причину вырезали.

Оставили последствия.

— Хватит, — сказала Яна.

Она забрала телефон.

Я не сопротивлялась.

— Я должна посмотреть.

— Ты посмотрела.

— Там могут быть детали.

— Какие?

— Кто снимал. Откуда склейки. Может, слышно…

— Соня.

Я подняла голову.

Яна стояла передо мной в куртке. Через двадцать минут у неё начиналась пара.

Телефон она держала за спиной, будто я могла броситься и вырвать.

Наверное, могла.

— Они написали, что запись скрывали, — сказала я.

— Да.

— Кто скрывал?

— Никто.

— Оксана говорила, что отправила в закрытый чат.

— Значит, оттуда взяли.

— Кто?

— Выясним.

— Уже поздно.

— Для публикации — да. Для комиссии — нет.

Я посмотрела на ноутбук.

Паблик был открыт и там.

Комментарии появлялись быстрее, чем я успевала читать.

За первые двадцать минут видео посмотрели почти три тысячи раз.

Наш институт был большим.

Но не настолько.

Значит, запись уже ушла дальше.

В другие университетские паблики.

В чаты общежитий.

В личные сообщения.

К полудню её могли увидеть люди, которые не знали ни меня, ни Никиту, ни даже название университета.

Просто девушка кричит на бывшего и его новую девушку.

Удобный сюжет.

Не нужно понимать.

Можно выбрать сторону за десять секунд.

— Дай телефон, — попросила я.

— Нет.

— Там могут писать мои одногруппники.

— Напишут ещё.

— Мне нужно отвечать.

— Что?

— Что видео обрезано.

— Это уже пишут.

Я замерла.

— Кто?

Яна разблокировала экран, но не отдала.

Показала комментарии.

Настя:

«Видео начинается не с начала конфликта. Соня застала Никиту ночью в комнате Кати, когда они официально считались парой. Её реакция тяжёлая, но подпись искажает обстоятельства».

Под ответом спорили.

«Откуда ты знаешь, что считались?»

«Она сама так говорит».

«Даже если изменил, нельзя ломиться в комнату».

«А что нужно делать? Поблагодарить?»

Другой комментарий принадлежал незнакомому парню:

«Эмоциональная реакция после обнаружения измены не доказывает, что расставание было раньше. Из видео вообще невозможно понять, что произошло до».

Кто-то ответил:

«Нормальный человек так не реагирует».

Другой:

«Нормального человека ночью с любовницей не находили».

Яна пролистнула.

Были и те, кто не защищал никого.

«Оба токсики».

«Парень мутный, но девушка тоже страшная».

«Катю жалко больше всех».

«Зачем вообще встречаться в восемнадцать, если потом весь универ смотрит разборки».

«Это всё реклама фильма».

Последний комментарий набрал много лайков.

Я почувствовала холод.

— Они думают, мы сами выложили.

— Некоторые.

— Из-за фильма.

— Да.

— Никита скажет комиссии, что это продвижение.

— Тогда покажем, что публикация не наша.

— А как докажем?

— Сначала выясним источник.

— Ты говоришь так, будто это задача.

— Это задача.

— Мою истерику посмотрели три тысячи человек.

— Знаю.

— Не говори спокойно.

— Если начну кричать, станет лучше?

Я закрыла глаза.

— Нет.

— Тогда одевайся.

— Куда?

— В университет.

Я посмотрела на неё.

— Ты серьёзно?

— Да.

— После этого?

— Именно.

— Я не пойду.

— Хорошо.

Яна сказала слишком быстро.

— Ты согласна?

— Ты имеешь право не идти.

— Но?

— Нет «но».

Она положила телефон в карман.

— Я напишу преподавателю, что ты плохо себя чувствуешь. Останусь до первой пары, потом вернусь.

— Не надо возвращаться.

— Надо.

— У тебя занятия.

— Одну пропущу.

— Я не ребёнок.

— Тогда не заставляй меня обращаться с тобой как с ребёнком.

— Я не заставляю!

Голос прозвучал громко.

Я сразу замолчала.

За стеной тоже стало тихо.

Катя была там.

Наверняка уже видела видео.

Может быть, плакала.

Может, злилась.

Может, Никита сейчас находился у неё.

Объяснял, что публикация поможет доказать, насколько опасной я была.

Я подошла к стене.

Положила ладонь.

— Она тоже там выглядит жертвой.

— На видео — да.

— Значит, люди поверят.

— Некоторые.

— Ты всё время говоришь «некоторые».

— Потому что не все.

— Какая разница?

— Большая.

Я обернулась.

— Для моей жизни достаточно некоторых.

Яна подошла ближе.

— Да.

Наконец без попытки успокоить.

— Это будет ходить по сети, — сказала я. — Даже если удалят.

— Да.

— Когда я устроюсь на работу, кто-нибудь может найти.

— Может.

— Родители увидят.

Яна отвела взгляд.

Слишком поздно.

— Уже? — спросила я.

Она молчала.

— Яна.

— Твоя мама звонила.

Внутри провалилось.

— Тебе?

— Да.

— Почему тебе?

— Ты не отвечала.

Я бросилась к телефону.

Три пропущенных от мамы.

Два от папы.

Сообщения.

«Соня, перезвони».

«Срочно».

«Мы увидели какое-то видео».

Последнее от папы:

«Позвони матери. Сейчас».

Я села на кровать.

— Кто им отправил?

— Не знаю.

— У нас в городе?

— Возможно, кто-то из знакомых увидел.

— За час?

— Видео уже пересылают.

Я нажала мамин номер.

Пальцы дрожали.

Она ответила сразу.

— Соня?

— Мам.

— Господи, ты где?

— В общежитии.

— Одна?

Я посмотрела на Яну.

— С Яной.

— Она рядом?

— Да.

— Дай ей трубку.

— Мам, сначала…

— Дай трубку!

Я протянула телефон.

Яна взяла.

— Здравствуйте, Елена Викторовна.

Мама говорила громко.

Я слышала отдельные слова:

«состояние»;

«одна не оставляйте»;

«билеты»;

«Никита»;

«отец уже собирается».

Яна отвечала спокойно:

— Да, я рядом.

— Нет, она не одна.

— В университет сегодня можем не идти.

— Нет, Никита сюда не заходил.

— Я понимаю.

— Да, поговорите с ней.

Она вернула телефон.

— Мам.

— Что произошло?

— Ты видела.

— Я видела кусок, где ты кричишь и пытаешься ворваться в комнату! Мне прислала Светлана Павловна. Её дочери кто-то отправил. Что там вообще происходит?

Светлана Павловна преподавала у нас литературу в школе.

Её дочь училась в Москве.

Значит, видео уже ушло за пределы Петербурга.

— Никита мне изменил, — сказала я.

Мама замолчала.

Я никогда не произносила это ей прямо.

До сих пор отвечала коротко.

«Мы расстались».

«Всё сложно».

«Потом расскажу».

Теперь слова вышли.

— С Катей, — продолжила я. — С девушкой из соседней комнаты. Несколько недель. Я нашла его ночью у неё. Видео снято после того, как он признался.

— Где он сейчас?

— Не знаю.

— А эта девушка?

— За стеной.

Мама резко вдохнула.

— Ты живёшь рядом с ней?

— Да.

— Почему ты до сих пор там?

— Куда мне идти?

— Домой.

— Мам.

— Мы купим билет. Сегодня. Папа уже смотрит поезд.

На заднем плане послышался его голос:

— Не поезд. Я поеду.

— Папа собрался ехать? — спросила я.

Мама прикрыла трубку, но всё равно было слышно:

— Сергей, прекрати. Там две тысячи километров.

— Я заберу её.

— Пап, не надо! — сказала я громче.

Он забрал телефон у мамы.

— Соня.

— Пап.

— Собирай вещи.

— Я не поеду.

— Это не обсуждается.

— Обсуждается. Я совершеннолетняя.

— Ты на видео не выглядишь человеком, который сейчас способен принимать решения.

Фраза ударила.

Не потому, что папа хотел обидеть.

Потому что именно так говорил Никита.

«Ты не способна рассуждать нормально».

— Видео обрезано, — ответила я.

— Я понимаю.

— Нет.

— Я понимаю, что он сделал. Мать уже рассказала. Собирай вещи.

— У меня зачёты.

— Сдашь потом.

— Фильм.

— Какой ещё фильм?

Я закрыла глаза.

Мама, видимо, что-то сказала ему.

— Тот самый? — спросил папа. — Из-за которого всё это началось?

— Не из-за фильма.

— Тогда тем более бросай.

— Пап.

— Он тебе изменил, видео уже по интернету, ты живёшь рядом с этой девушкой. Что ещё должно произойти?

— Я должна решить сама.

На другом конце стало тихо.

Папа говорил редко.

Но если говорил таким голосом, дома никто не спорил.

— Решай, — произнёс он. — Но не из гордости.

— Я не…

— Ты всегда делаешь вид, что справляешься. Даже когда не справляешься.

Слёзы подступили.

Я отвернулась от Яны.

— Я справляюсь.

— На видео не похоже.

— Перестань говорить про видео!

Я крикнула.

Папа замолчал.

Я сразу пожалела.

— Прости.

— Вот поэтому я хочу приехать.

— Я не хочу.

— Почему?

— Потому что если ты приедешь, всё станет ещё больше.

— Мне всё равно, что скажут.

— А мне нет.

— Сонь…

— Я не убегу домой из-за того, что кто-то выложил худшие десять минут моей жизни.

Фраза появилась сама.

Я ещё не знала, что повторю её позже.

Папа выдохнул.

— Хорошо.

Я не ожидала.

— Что?

— Сегодня не еду.

— Спасибо.

— Но билет посмотрим.

— Пап.

— Просто посмотрим.

Мама забрала телефон.

Её голос был тише.

— Сонечка, мы не хотим решать за тебя.

Папа на заднем плане что-то произнёс.

Мама добавила:

— Хотя папа хочет.

Я почти рассмеялась.

Не получилось.

— Мне страшно, — сказала она. — Ты далеко. Мы видим только это видео. Ты не отвечаешь. Никита не берёт трубку.

— Ты звонила ему?

— Конечно.

— Мам!

— Я хотела понять.

— Не звони ему больше.

— Он прислал сообщение.

— Какое?

— Что вы давно расстались, а ты очень тяжело восприняла его новые отношения.

Я закрыла глаза.

Он уже отвечал моим родителям.

Закреплял версию не только в университете.

— Это ложь.

— Я тебе верю.

Ответ был быстрым.

Без оговорок.

Я заплакала.

Молча.

— Сонечка?

— Я здесь.

— Мы верим тебе.

— Но папа сказал…

— Он испугался. Мы оба испугались.

— Я не сумасшедшая.

— Я знаю.

— Я кричала.

— Я видела.

— Пыталась открыть дверь.

— Да.

— Это было ужасно.

— Возможно.

Мама не сказала «нет».

И это помогло.

— Ты имеешь право жалеть о своей реакции, — продолжила она. — Но это не значит, что Никита не сделал того, что сделал.

Я посмотрела на Яну.

Та стояла у окна, делая вид, что не слушает.

— Я останусь, — сказала я.

— Сегодня?

— Вообще.

— Уверена?

— Нет.

— Тогда не покупай билет сейчас.

— Я уже почти покупала.

— Почему не купила?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что не решила на пике боли.

Яна едва заметно улыбнулась.

Они сговорились.

Все разумные люди говорили одинаково.

— Я буду звонить каждый день, — сказала мама.

— Не каждый.

— Каждый.

— Мам.

— Хотя бы пока.

— Хорошо.

— И дай Яне мой номер.

— У неё есть.

— Откуда?

— Ты сама звонила.

Мама впервые тихо рассмеялась.

Потом снова стала серьёзной.

— Мы можем приехать на выходные.

— Не надо.

— Подумай.

— Хорошо.

— И не оставайся одна.

Я посмотрела на Яну.

— Не останусь.

После звонка я положила телефон рядом.

Сил не было.

— Твоя мама хорошая, — сказала Яна.

— Папа хочет приехать и убить Никиту.

— Тоже неплохая реакция.

— Он сказал, что на видео я не способна принимать решения.

— Он испугался.

— Все решают, что я не способна.

— Я не решаю.

— Ты забрала телефон.

— Потому что ты час смотрела одно видео.

— Это другое.

— Да.

Я легла.

— Я не пойду сегодня.

— Хорошо.

— Но завтра пойду.

— Хорошо.

— И не уеду.

Яна села на соседнюю кровать.

— Потому что хочешь остаться?

— Потому что не хочу убегать.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

— Тогда решение можно пересмотреть.

— Нет.

— Соня.

— Я останусь хотя бы до комиссии.

— Уже конкретнее.

Я закрыла глаза.

Телефон снова завибрировал.

Сообщения приходили непрерывно.

Яна выключила звук.

— Сегодня ты не читаешь.

— А если напишет комиссия?

— Я проверю отправителей.

— Родители?

— Позвонят.

— Марк?

Она посмотрела на меня.

— Отдельно скажу.

— Я не спрашивала отдельно.

— Конечно.

К полудню видео удалили из основного университетского паблика.

Не из-за жалобы.

Администратор написал:

«Материал временно скрыт до выяснения обстоятельств и подтверждения согласия участников на публикацию».

Через двадцать минут запись появилась в другом паблике.

Потом в третьем.

Кто-то добавил музыку.

Кто-то сделал короткую нарезку, где мой крик повторялся несколько раз.

Появился мем.

Два кадра:

я возле двери;

я с Марком на съёмке.

Подпись:

«Когда бывший ушёл к другой, но кастинг уже проведён».

Ещё один:

Катя в дверях.

Текст:

«POV: соседка снова пришла за сахаром».

Яна не показывала.

Но люди присылали мне лично.

Некоторые с возмущением:

«Посмотри, какой ужас».

Некоторые якобы из поддержки:

«Я на твоей стороне, но мем смешной».

Некоторые просто:

«Это ты?»

Я использовала одну фразу.

«Мы с Никитой не расставались до того вечера. Остальное я не собираюсь обсуждать публично».

Отправила три раза.

Потом перестала отвечать совсем.

Настя написала:

«Могу прийти».

Я ответила:

«Не надо. Спасибо».

Арсений:

«Мы выясняем источник».

Марк ничего не писал.

До двух часов дня.

Потом пришло короткое сообщение:

«Мне нужно сообщить тебе информацию о видео. Это касается жалобы и комиссии. Могу написать или сказать лично. Выбираешь ты».

Я смотрела на экран.

Он соблюдал правило.

Любая неприятная информация — сразу.

Но спрашивал формат.

Не приходил без разрешения.

Не решал, что я способна выдержать.

Я ответила:

«Пиши всё».

Через несколько минут пришло длинное сообщение.

'Арсений связался с Оксаной, которая снимала запись. Она подтверждает, что не публиковала видео в открытом доступе. В ночь конфликта отправила полный файл в закрытый чат седьмого этажа. В чате было 18 человек.

Через несколько дней Гоша попросил переслать ему запись, якобы чтобы убедиться, что копии не распространяются и поговорить с Никитой. Оксана отправила.

Сегодня утром администратор паблика сообщил Арсению, что получил обрезанное видео вчера вечером от анонимного аккаунта. В переписке отправитель использовал формулировки, совпадающие с сообщениями Гоши.

Арсений сейчас пытается получить подтверждение напрямую.

Есть ещё неприятная часть.

Администратор прислал скриншот переписки. Перед публикацией отправитель написал, что Никита видел подготовленную запись и не возражает. Также предложил подпись о том, что Никита «не зря боялся расстаться лично».

Я не знаю, писал ли это сам Никита или Гоша со ссылкой на него. Пока подтверждено только содержание переписки с администратором.

Я сообщаю сейчас, потому что эта информация относится к тебе и к комиссии. Не потому, что рассчитываю на изменение твоего отношения ко мне'.

Я прочитала.

Потом ещё раз.

Последняя фраза была почти той, что предусмотрена скелетом.

Но здесь живая.

Марк не просил прощения.

Не говорил, что теперь поступает правильно.

Просто передал.

Всё.

Даже неприятную неопределённость.

Я написала:

«Скриншоты сохранили?»

«Да. Арсений получил оригиналы переписки от администратора. Сделаны копии и зафиксированы ссылки».

«Оксана готова подтвердить?»

«Пока только Арсению. Боится комиссии».

«Убедите».

Три точки.

«Просить будем. Давить — нет».

Я почувствовала раздражение.

Но он был прав.

— Что? — спросила Яна.

Я показала сообщение.

Она прочитала.

— Значит, Гоша.

— Скорее всего.

— И Никита знал.

— Возможно.

— Марк пишет осторожно.

— Потому что не подтверждено.

Яна вернула телефон.

— Теперь сразу рассказал.

— Да.

— Это хорошо?

— Это должно быть нормально.

— Но раньше не было.

— Именно.

Я написала Марку:

«Мне нужны все материалы для комиссии сегодня».

«Подготовим».

Потом:

«Я не прощаю тебя».

Долго смотрела.

Удалять не стала.

Отправила.

Ответ пришёл почти сразу:

«Я знаю».

Я разозлилась.

«Не можешь знать».

Три точки.

«Хорошо. Я не рассказываю это, чтобы ты меня простила. Ты имеешь право знать, как появилась запись».

Я перечитала.

Правильная фраза.

Но в этот раз она не казалась выученной.

Потому что за ней уже были действия.

Информация пришла до того, как я сама обнаружила.

Без выбора удобной части.

Без попытки скрыть, что Никита мог быть причастен.

Без уверенности там, где подтверждения ещё нет.

Я не простила.

Но заметила.

И это злило.

Я не хотела замечать ничего хорошего.

Проще было считать Марка человеком, который однажды выбрал молчание и навсегда таким остался.

Люди не обязаны оставаться в одной ошибке.

Даже если последствия никуда не исчезли.

— Что ответишь? — спросила Яна.

— Ничего.

— Хорошо.

— Ты опять.

— Я не оцениваю. Просто говорю.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз университетская почта.

«Дополнение к уведомлению о рассмотрении заявки».

Я открыла.

'В связи с публичным распространением видеозаписи конфликта между участниками проекта фестивальная комиссия сообщает:

Новое отдельное разбирательство в рамках фестиваля назначаться не будет. Обстоятельства создания, передачи и публикации видеозаписи будут рассмотрены на ранее назначенном заседании 27 декабря в той мере, в какой они относятся к вопросу о возможной травле, публичном давлении и использовании личного конфликта для продвижения или ограничения фильма. Стороны вправе представить: — исходную или наиболее полную версию записи; — сведения об источнике; — переписку, связанную с публикацией; — пояснения участников. Публикация видео сама по себе не означает снятия фильма с рассмотрения'.

Я прочитала вслух.

— Значит, Никита не сможет сказать, что видео выложили мы, — сказала Яна.

— Сможет.

— Но будут доказательства.

— Если Оксана подтвердит.

— Арсений добьётся.

— Не должен давить.

— Тогда Марк добьётся?

Я посмотрела.

— Что?

— Ничего.

— Ты специально проверяешь реакцию.

— Возможно.

— Не надо.

— Хорошо.

Я закрыла письмо.

Комиссия теперь рассматривала не только фильм.

Всю историю.

Измену — косвенно.

Жалобу.

Переписку.

Видео.

Публикации.

Каждый шаг, который мы пытались оставить личным, становился документом.

Мне хотелось отозвать заявку.

Нажать кнопку.

Закончить.

Пусть Никита остаётся со своей версией.

Пусть паблик ищет новую тему.

Пусть Марк снимает другие проекты.

Но потом я посмотрела на письмо.

«Публикация видео сама по себе не означает снятия фильма».

Они не отняли у меня право.

Пока.

Отнимать его у себя я тоже не собиралась.

Никита пришёл вечером.

Не в комнату.

Написал:

«Я внизу. Нужно поговорить о видео».

Я ответила:

«Пиши».

«Не в сообщениях».

«Тогда не поговорим».

Через минуту:

«Я не публиковал».

«Ты видел до публикации?»

Долгая пауза.

«Мне показывали фрагмент».

«Кто?»

«Гоша».

«Ты не возражал».

«Я сказал, что не хочу участвовать».

«Но предложил подпись».

«Нет».

«Формулировка о том, что ты боялся расстаться лично, твоя».

«Я говорил это раньше многим».

Значит, не отрицал.

Я написала:

«Уходи».

«Соня, спустись».

«Нет».

«Я могу потребовать удалить».

Я замерла.

«Почему до сих пор не потребовал?»

«Потому что сначала хотел поговорить с тобой».

«О чём?»

«О сделке».

Он действительно написал это слово.

Не «договорённости».

Не «остановиться».

Сделка.

Я показала Яне.

— Не спускайся, — сказала она.

— Хочу услышать.

— Тогда пусть пишет.

Я набрала:

«Условия письменно».

Никита ответил не сразу.

«Ты не публикуешь фотографию».

«Дальше».

«Не используешь личную переписку на комиссии».

«Дальше».

«Снимаешь заявку фильма или подтверждаешь, что он не основан на наших отношениях».

Я рассмеялась.

— Что? — спросила Яна.

Я показала.

— Он торгуется удалением видео, которое сам помог распространить, — сказала она.

— Он отрицает, что помог.

— Видел и не остановил.

— Этого достаточно.

Я ответила:

«Ещё».

«Публично пишешь, что мы давно отдалились и оба понимали, что отношения заканчиваются».

Вот.

Не требовал, чтобы я признала расставание.

Пока.

Только отдаление.

Часть правды.

Мы действительно отдалялись.

Я могла подтвердить.

А потом эта фраза станет доказательством его версии.

«В обмен?» — спросила я.

«Я требую удалить видео из пабликов. Гоша подтверждает, что публикация была ошибкой. Мы перестаём обсуждать тебя. Катя тоже».

«Вы обсуждаете меня втроём?»

«Не цепляйся».

«Что будет с копиями?»

«Ничего не сделать».

«Тогда что ты предлагаешь?»

«Остановить распространение».

Я посмотрела на Яну.

— Он может?

— Частично.

— Если попросит Гошу.

— Да.

— И администраторам напишет.

— Возможно.

Я снова открыла чат.

«Почему я должна платить за прекращение атаки, которую вы сами начали?»

Никита:

«Я не начинал».

«Ты видел запись».

«Да».

«Знал подпись».

«Примерно».

«Не возражал».

«Я не контролирую Гошу».

«Зато пытаешься контролировать меня».

Он печатал долго.

«Я пытаюсь прекратить войну».

«Для войны нужны две стороны. Я не публиковала фотографию. Не выкладывала ваши сообщения. Не сливала видео. Я продолжаю фильм».

«Фильм и есть атака».

«Нет».

«Все понимают, о ком».

«Потому что ты сделал конфликт публичным».

«Ты снова обвиняешь».

«Я отказываюсь от сделки».

Пауза.

Потом звонок.

Я сбросила.

Снова.

Сбросила.

Сообщение:

«Если видео останется, не говори, что я не предлагал помочь».

Я почувствовала холодную ярость.

Написала:

«Ты предлагаешь не помощь. Ты предлагаешь прекратить делать мне хуже, если я отдам тебе фильм и твою версию прошлого».

Он не ответил.

Я продолжила:

«Фотографию не публиковала не ради тебя. Переписку комиссии покажу только в необходимом объёме. Фильм не сниму. Ложь о нашем общем понимании не подтвержу».

Ответ:

«Тогда сама выбрала продолжение».

Я заблокировала его.

Не на час.

Не до следующего сообщения.

Навсегда.

По крайней мере, в тот момент верила.

— Он скажет, что я отказалась удалить видео, — произнесла я.

— Он не предлагает удалить без условий.

— Для других это неважно.

— Для комиссии важно.

— Всё теперь для комиссии.

Яна села рядом.

— Соня.

— Что?

— Ты отказалась правильно.

— Нет правильных решений.

— Есть решения, после которых ты остаёшься собой.

Я посмотрела на неё.

— Слишком красиво.

— Долго живу с авторами.

За стеной хлопнула дверь.

Катя вышла в коридор.

Через минуту послышались шаги к лестнице.

Наверное, пошла к Никите.

Я больше не подошла к глазку.

Арсений подтвердил цепочку распространения на следующий день.

Он пришёл в университет раньше и ждал нас возле медиаклуба.

В руках — распечатки.

— Оксана согласилась написать пояснение, — сказал он.

— Для комиссии? — спросила я.

— Да. Лично приходить пока боится.

— Что пишет?

Он передал лист.

'Я, Оксана Крылова, проживающая в комнате 219, подтверждаю, что в ночь с… снимала срабатывание пожарной сигнализации на этаже. После начала конфликта продолжила запись. Полный файл продолжительностью 4 минуты 18 секунд отправила в закрытый чат жильцов седьмого этажа. В открытый доступ не публиковала.

По просьбе Георгия Власова позднее переслала файл ему лично. Он сказал, что хочет убедиться, что запись не распространяется, и обсудить ситуацию с Никитой Беловым.

О публикации обрезанного ролика узнала из паблика'.

— Полный файл сохранился? — спросила я.

— У неё на телефоне.

Сердце ударило сильнее.

— Там есть начало?

— Да.

— Всё?

— Не самое начало. Она включила, когда ты уже вошла в комнату. Но есть часть разговора до крика.

— Признание Никиты?

— Фрагмент, где он говорит, что ваши отношения разрушались и он собирался поговорить после фестиваля.

— И Катя?

— Есть её ответ, что знала: ты считаешь его своим парнем.

Я закрыла глаза.

Вот.

Не полная правда.

Но причина.

— Получим копию? — спросила я.

— Уже.

Арсений показал флешку.

— Оригинал. Без монтажа.

— Кто ещё видел?

— Я. Марк. Оксана.

— Марк где?

— У куратора. Передаёт документы.

— Не мог дождаться меня?

— Ты была на паре.

— Он должен сообщать.

Арсений достал телефон.

— Он написал тебе в восемь двадцать.

Я проверила.

Сообщение действительно было.

«Оксана передала полную запись и пояснение. В 9:00 встречаюсь с куратором для фиксации файлов. Копии доступны тебе и Арсению. Если не согласна на передачу до твоего присутствия, напиши до 8:50».

Я не увидела.

Телефон стоял в беззвучном режиме.

— Он ждал до восьми пятидесяти, — сказал Арсений. — Потом передал.

— Хорошо.

— Это не нарушение?

— Нет.

Правила соблюдены.

Неприятная информация сообщена.

Возможность возразить дана.

Я не прочитала.

Не его вина.

Мне было трудно принять это без внутреннего сопротивления.

— А Гоша? — спросила Яна.

Арсений открыл другую распечатку.

Скриншоты переписки с администратором.

Анонимный аккаунт:

«Есть видео той самой истерики».

Администратор:

«Полное?»

«Самое важное».

«Согласие участников есть?»

«Парень не против. Девушка сама устраивала это при всём этаже».

Дальше отправитель предлагал подпись:

«Похоже, он не зря боялся расстаться лично».

Администратор спрашивал:

«Это слова Никиты?»

Ответ:

«Он именно так и говорил».

— Аккаунт привязан к номеру Гоши? — спросила я.

— Администратор не видит.

— Тогда не доказано.

— Не полностью. Но он прислал файл, который Оксана передавала только ему. По крайней мере, так утверждает.

— Мог переслать другому.

— Мог.

— Никита скажет, что ничего не знал.

— Уже говорит.

Марк вошёл в клуб.

Увидел нас.

Остановился.

— Куратор приняла материалы.

Я повернулась.

— Ты видел полный файл?

— Да.

— Что там?

— Лучше самой.

— Скажи.

Он подошёл к столу.

Но не слишком близко.

— Запись начинается после того, как ты уже вошла в комнату. Есть твой вопрос о том, когда отношения закончились. Никита говорит, что они разрушались давно. Ты отвечаешь, что он обсуждал билеты и называл тебя девушкой. Он признаёт, что собирался поговорить после фестиваля.

— Катя?

— Подтверждает, что знала: ты считала отношения продолжающимися.

— Моя попытка взять телефон?

— Есть.

— Толчок Никиты?

— Есть момент, где он перехватывает твои руки. До этого видно, что ты толкаешь его в грудь.

Он не скрывал неприятное.

Не говорил только то, что помогало мне.

— Как это выглядит? — спросила я.

Марк понял.

— Ты эмоционально сорвалась.

— Неадекватно?

— Я не буду использовать это слово.

— Почему?

— Потому что оно ничего не объясняет.

— Для комиссии?

— Для любого.

— Но видео тяжёлое.

— Да.

— Может повредить.

— Да.

Честно.

— Вы передали полную версию?

— Да.

— Без монтажа?

— Да.

— И обрезанную тоже?

— Да. Чтобы сравнить.

— Хорошо.

Марк положил копию документов передо мной.

— Есть ещё.

— Что?

— Гоша ответил Арсению.

Арсений открыл чат.

Гоша:

«Я действительно пересылал видео админу, но не ожидал публикации без дополнительного согласования».

Арсений:

«Ты написал, что Никита не против».

Гоша:

«Он видел ролик и сказал, что устал скрывать причину расставания».

Арсений:

«Он предложил подпись?»

Гоша:

«Фраза была его, но заголовок придумал не он».

Вот.

Подтверждение.

Никита видел.

Не возражал.

Фраза его.

Он не нажал кнопку публикации.

Но дал разрешение своей версии выйти вместе с моим лицом.

— Сохранили? — спросила я.

— Да, — ответил Арсений. — Гоша удалил через десять минут, но экспорт чата уже сделан.

— Почему он признался?

— Я сказал, что Оксана готова идти в комиссию и администратор передал переписку.

— Испугался.

— Да.

Я посмотрела на Марка.

— Ты сообщил мне до того, как всё подтвердили.

— Потому что первая часть уже была важна.

— И мог ошибиться.

— Поэтому написал, что не подтверждено.

Правильно.

Опять.

Но теперь за правильностью стояла практика.

— Спасибо, — сказала я.

Слово прозвучало тяжело.

Марк кивнул.

Не улыбнулся.

Не принял как шаг к прощению.

— Я не рассказываю это, чтобы ты меня простила, — произнёс он. — Ты имеешь право знать, как появилась запись.

— Я знаю.

Пауза.

— То есть прочитала сообщение, — добавила я.

— Понял.

Яна и Арсений сделали вид, что рассматривают документы.

Личные отношения не обсуждаем до окончания проекта.

Правило ещё действовало.

Я сама едва не нарушила.

— Что теперь? — спросила я.

Марк сразу вернулся к делу.

— Комиссия включит материалы в общее заседание. Отдельного разбирательства по фильму не будет.

— А по травле?

— Студсовет может рассмотреть отдельно. Алина уже запросила ссылки и скриншоты.

— Я должна писать заявление?

— Не обязана.

— Но без него?

— Они могут проверить публикацию в официально связанном паблике. Для дисциплинарных мер, скорее всего, понадобится обращение.

— На кого?

— На Гошу. Возможно, на Оксану, хотя она не публиковала открыто. На администраторов.

— Никита?

— Если подтвердится, что он согласовал.

— Уже подтвердилось.

— Со слов Гоши.

— Этого мало?

— Для комиссии достаточно как часть цепочки. Для наказания — не знаю.

Я сжала документы.

— Я не хочу отдельной войны.

— Тогда не подавай сейчас.

— Ты советуешь?

— Нет. Обозначаю варианты.

Он научился.

Я тоже.

— Решу после комиссии, — сказала я.

— Хорошо.

В университет я пришла на следующий день.

Не потому, что стало легче.

Потому что дома оставаться было хуже.

В комнате я слышала Катю.

В телефоне — уведомления.

В ноутбуке — видео.

В университете хотя бы существовали занятия.

Яна пошла со мной от общежития до корпуса.

Хотя её первая пара была в другом здании.

— Ты опоздаешь, — сказала я.

— На пять минут.

— Не надо меня сопровождать.

— Я иду на кофе.

— Автомат возле твоего корпуса.

— Там плохой.

— Здесь тоже.

— Но по дороге.

Я не спорила.

У входа стояли люди.

Некоторые смотрели.

Один парень поднял телефон.

Не снимал, возможно.

Просто держал.

Я всё равно напряглась.

Яна заметила.

— Дыши.

— Не говори как приложение для медитации.

— Вдох.

— Яна.

— Выдох.

Я сделала.

Стало немного легче.

— Ненавижу, когда помогает, — сказала я.

— Знаю.

В гардеробе женщина за стойкой посмотрела на меня дольше обычного.

Возможно, узнала.

Возможно, просто ждала номерок.

Я уже не могла отличать реальные взгляды от придуманных.

— Сегодня презентация, — напомнила Яна.

— Знаю.

— Готова?

— Нет.

— Материал?

— Готов.

— Значит, остальное неважно.

— Очень.

— Соня.

— Что?

— Если станет плохо, выйдешь.

— Не выйду.

— Это не слабость.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что они именно этого ждут.

Яна остановилась.

— Опять делаешь ради них.

— Нет. Ради себя.

— Точно?

— Не знаю.

— Честно.

Она пошла к выходу.

— Напиши после.

— Хорошо.

Перед семинаром я стояла возле аудитории.

В руках флешка.

Презентация по сценарной структуре короткого метра.

Ирония.

Я должна была разбирать собственный сценарий.

Преподаватель дал задание ещё до скандала.

Показать:

исходную идею; конфликт;поворотные точки; изменения после обратной связи; новую финальную сцену.

Теперь половина группы знала, что фильм стал предметом комиссии.

Некоторые читали старые версии.

Некоторые видели фотографии с Марком.

Все видели видео.

Я вошла.

Разговоры стихли не полностью.

Но заметно.

Села.

Подключила ноутбук.

Рядом Настя.

— Хочешь, я начну вместо тебя? — спросила она.

Мы работали в паре над анализом.

— Нет.

— Уверена?

— Да.

На два ряда дальше сидела Лера.

Она не смотрела.

Никита на этот семинар не ходил.

Его программа была другой.

Катя тоже.

Но они присутствовали всё равно.

В каждом взгляде.

Преподавательница Анна Викторовна вошла вовремя.

— Сегодня продолжаем презентации.

Она посмотрела на список.

— Софья и Анастасия.

Мы вышли.

Настя включила первый слайд.

Название:

«Мы приехали вместе: развитие сценарной концепции».

В аудитории кто-то тихо усмехнулся.

Я услышала.

Анна Викторовна подняла голову.

— Есть комментарий?

Никто не ответил.

— Тогда начинайте.

Настя рассказала о первоначальной идее.

Я должна была продолжить с конфликта.

Встала возле экрана.

Посмотрела на аудиторию.

Тридцать человек.

Большинство знакомы только несколько месяцев.

Несколько уже обсуждали меня в чатах.

Некоторые защищали.

Некоторые считали токсичной.

Кто-то просто хотел увидеть, сорвусь ли снова.

— Первоначальный конфликт строился на страхе двух героев потерять отношения после переезда, — начала я.

Голос дрогнул.

Я сделала вдох.

— В ранней версии они воспринимали город как внешнюю угрозу. Затем стало понятно, что проблема не в городе, а в разной скорости взросления.

На задней парте кто-то прошептал:

— Жизненно.

Смех.

Негромкий.

Но я услышала.

Анна Викторовна снова подняла глаза.

— Ещё одно замечание — и человек покинет аудиторию.

Я продолжила.

На следующем слайде был кадр с первой съёмки.

Не с Никитой.

Мы заменили на схему мизансцены.

Я специально убрала фотографии.

— После первого этапа сценарий был переработан. Мужской персонаж перестал быть гарантированно надёжным, но не превратился в антагониста…

— Ага, конечно, — произнёс кто-то.

На этот раз громче.

Я повернулась.

Парень по имени Кирилл сидел рядом с Лерой.

— Что? — спросила я.

Анна Викторовна сказала:

— Софья, продолжайте.

Кирилл поднял руки.

— Я ничего.

— Ты сказал.

— Просто странно делать вид, что это учебный разбор, когда весь универ знает контекст.

Несколько человек зашевелились.

Настя шагнула ближе ко мне.

Анна Викторовна закрыла список.

— Кирилл, выйдите.

— Почему? Я никого не оскорбил.

— Вы мешаете презентации.

— Я задал вопрос.

— Вы не задавали.

Он посмотрел на меня.

— Хорошо. Вопрос. Это правда сценарный анализ или попытка оправдать то видео?

В аудитории стало тихо.

Я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

Вот момент.

Если выйду — скажут, не выдержала.

Если закричу — получат вторую запись.

Если начну доказывать измену — семинар превратится в комиссию.

На столе лежала флешка.

На экране — схема конфликта.

Я вспомнила фразу Яны.

Короткая позиция.

Границы.

Не отвечать на каждое обвинение.

Посмотрела на Кирилла.

Потом на остальных.

— На видео действительно я, — сказала я.

Анна Викторовна замерла.

Никто не двигался.

— Я плачу, кричу и пытаюсь войти в комнату, где ночью нашла своего парня с девушкой, которую считала подругой. Я не горжусь каждым словом и каждым действием в те минуты.

Кирилл отвёл взгляд.

Я продолжила:

— Но сегодня мы разбираем мой сценарий, а не худшие десять минут моей жизни.

Тишина.

Слова прозвучали спокойнее, чем я чувствовала.

— Если у вас есть вопросы по драматургии, отвечу после презентации. Личную жизнь обсуждать не буду.

Я повернулась к экрану.

— Итак. После переработки основной конфликт перестал строиться на вопросе, сохранят ли герои отношения. Новый вопрос — смогут ли они признать, что общее прошлое не обязывает их к общему будущему.

Голос больше не дрожал.

Я говорила.

О структуре.

О ложной цели героини.

О том, что сначала она пытается сохранить прежнюю пару, потому что не представляет себя отдельно.

О поворотной точке, где понимает: ожидание возвращения тоже решение, только пассивное.

О финале.

Герой уходит.

Героиня остаётся.

Не потому, что победила его.

Потому что выбрала собственную жизнь.

На слайде появилась последняя реплика:

«Мы приехали вместе. Это не значит, что обязаны уйти вместе».

В аудитории никто не смеялся.

Настя продолжила технический анализ.

Я стояла рядом.

Не ушла.

Не заплакала.

Даже когда на задней парте кто-то смотрел телефон.

Даже когда увидела своё лицо в маленьком окне чужого экрана.

Анна Викторовна задала несколько вопросов.

Нормальных.

— Почему вы убрали романтическое примирение?

— Потому что оно противоречило новой арке героини.

— Не становится ли герой слишком пассивным в финале?

— Пока да. Мы работаем над его решением уехать как самостоятельным, а не реактивным.

— Хорошо. Визуальный мотив багажа немного прямолинейный.

— Согласна.

— Подумайте, можно ли сохранить, но не подчёркивать.

— Хорошо.

Она поставила оценку.

Высокую.

Не из жалости.

По крайней мере, я надеялась.

Когда презентация закончилась, несколько человек хлопнули.

Сначала Настя.

Потом девушка у окна.

Ещё кто-то.

Не вся группа.

И не нужно.

Я отключила флешку.

Руки дрожали только тогда, когда повернулась спиной к аудитории.

Настя взяла ноутбук.

— Ты молодец, — прошептала она.

— Не говори.

— Почему?

— Сейчас расплачусь.

— Тогда потом.

Мы вышли.

В коридоре я прислонилась к стене.

Дышала.

Телефон завибрировал.

Яна:

«Как?»

Ответила:

«Провела».

Она:

«До конца?»

«Да».

«Знала».

Я улыбнулась.

Анна Викторовна вышла следом.

— Софья.

Я выпрямилась.

— Да?

— На будущее вы не обязаны отвечать на подобные вопросы.

— Знаю.

— Но ответили хорошо.

— Спасибо.

— И отправьте новую версию сценария. Не для комиссии. Мне интересно.

Она ушла.

Я стояла и чувствовала странное облегчение.

Не потому, что победила аудиторию.

Кто-то всё равно продолжит считать меня сумасшедшей.

Кирилл напишет в чат, что преподавательница меня прикрывает.

Видео никуда не исчезнет.

Но я смогла выйти к экрану.

Сказать одну фразу.

И вернуться к своей работе.

Не оправдываться сорок минут.

Не показывать переписку.

Не доказывать, что Никита был моим парнем.

Моего ответа оказалось достаточно.

Хотя бы для меня.

— Соня.

Я обернулась.

Лера шла по коридору.

Одна.

Без Гоши.

Без Никиты.

Она выглядела бледной.

— Можно поговорить?

— Если о видео — нет.

— Не о видео.

— О Никите?

— Частично.

Я хотела уйти.

Лера быстро сказала:

— Я знаю, кто отправил фотографию.

Я остановилась.

— Какую?

— Никиты и Кати у клуба.

Внутри всё напряглось.

— Кто?

Лера посмотрела по сторонам.

Люди выходили из аудитории.

— Не здесь.

Я усмехнулась.

— Все любят эту фразу.

— Тогда здесь.

Она сжала ремень сумки.

— Фотографию отправила тебе я.