Семьдесят лет.

Я повторила это про себя раз. Потом еще один. Потом еще.

Ничего не изменилось.

Цифра не стала меньше. Не стала понятнее. Не перестала быть издевательски реалистичной.

Семьдесят лет — это не “долго”. Не “очень долго”. Это целая чужая жизнь. Это время, за которое ребенок становится стариком, старик — пылью, а война — учебным параграфом в книжке, который читают, ковыряя ногтем угол страницы.

А я, получается, все это время спала.

Где-то внутри меня мелькнула очень глупая мысль. Такая глупая, что даже почти смешная.

А сессию в колледже мне теперь как пересдавать?

Я чуть не хохотнула.

Очень вовремя.

Прям среди Усыпальницы, между спящими друзьями и розами, которые, кажется, росли не из земли, а из какой-то очень дорогой, эстетично оформленной трагедии.

Алекс внимательно смотрел на меня.

Ждал.

Наверное, он ожидал слез, истерики, крика, вопросов, молчания — чего угодно. Я и сама не знала, чего ожидать от себя. Но после всего, что уже успело со мной случиться, психика, похоже, выработала новую тактику: сначала тупо зависнуть, а потом уже решать, как именно страдать.

Я вдохнула.

Выдохнула.

И очень спокойно, даже слишком спокойно, спросила:

— А кофе у вас тут есть?

Алекс моргнул.

— Что?

— Кофе. Черный. Крепкий. Желательно ведро. Потому что если я сейчас не выпью чего-нибудь очень бодрящего, то либо решу, что это сон, либо начну орать, а у вас тут, судя по всему, место приличное.

Он смотрел на меня еще секунду, потом вдруг коротко, почти болезненно усмехнулся.

— Это точно ты.

— Сомнительный комплимент после таких-то высказываний, но ладно.

Сад вокруг по-прежнему давил красотой. И спящими. Особенно спящими. Я не могла отвести взгляд от лица Аины. От деда Пегого. От еще нескольких фигур, которых не сразу узнавала, но уже понимала: они были нашими. Были рядом. Были живыми. А теперь лежали в этом странном, роскошном, пугающе спокойном месте, и весь мир почему-то продолжал существовать, как будто так и надо.

— Мы поговорим в замке, — тихо сказал Алекс. — Тут... не лучшее место.

Я кивнула.

Очень правильная формулировка.

Потому что “не лучшее место” можно было отнести примерно ко всему, что со мной происходило с момента пробуждения.

Мы пошли назад по дорожке, а я все время ощущала затылком этот сад. Как будто Усыпальница смотрела мне в спину и очень вежливо намекала: не расслабляйся, девочка, у нас тут все еще есть, чем тебя добить.

По дороге я успела заметить еще одну вещь.

Люди.

Точнее, те, кто попадался нам по пути в замке.

Они кланялись.

Очень ненавязчиво. Без театра. Но вполне отчетливо. И все до одного смотрели на меня так, будто знают, кто я. Или думают, что знают. Или им приказали думать, что знают. И от этого было уже не просто неуютно, а откровенно мерзко.

Я не люблю, когда на меня смотрят с благоговением.

С раздражением — пожалуйста. Со злостью — привычно. С интересом — терпимо. Но вот это вот “ах, она” мне всегда хотелось лечить хорошей встряской.

Лана — или Вета-но-не-Вета, господи, как же это странно, — шла чуть позади. Тихая. Собранная. Напряженная. И если бы я не знала, как выглядит страх, решила бы, что она просто очень дисциплинированная. Но нет. Девочка меня боялась. Не до ужаса, конечно. До какого-то благоговейного трепета, который на самом деле даже хуже. Ужас можно выбить правдой. А вот трепет — это уже системная ошибка.

Мы вошли в зал, который, наверное, должен был считаться чем-то вроде малого кабинета или гостиной для очень важных разговоров. Светлый камень, высокие окна, длинный стол, кресла, слишком много воздуха и еще один букет белых роз, на который я посмотрела так, будто он лично был виноват в происходящем.

— Я так понимаю, тут любят цветочки, — пробормотала я.

— Это сад памяти, — отозвался Алекс.

— А. Ну тогда ладно. — Я села в кресло и тут же поморщилась. Слишком мягкое. — Хотя нет, не ладно. Все равно перебор.

Через минуту передо мной действительно поставили кофе.

Не ведро. Но кружку большую. Черный. Горячий. Я посмотрела на него почти с нежностью с наслаждением вдыхая мягкий аромат.

— Вот теперь можно и разрушать психику дальше, — сказала я и сделала глоток.

Боже.

Наконец-то что-то в этом мире было реально хорошим.

Я выдохнула и посмотрела на Алекса.

— Рассказывай.

Он не стал сразу. Сел напротив, сцепил руки в замок, потом опять разомкнул. Взгляд у него все время цеплялся за меня — будто он до сих пор не до конца верил, что я действительно здесь, живая, говорящая, злая, в куртке вместо платья и с кофе в руках.

— С чего начать? — спросил он.

— С чего угодно, только не с “сейчас все объясню” и потом на три часа лекция. Я после пули и семидесяти лет не вывезу академический стиль.

Он снова усмехнулся.

— Ладно. Тогда коротко. После того дня... после Обнуления... Игра не исчезла.

Я замерла с кружкой у губ. Вот оно.

— Что значит “не исчезла”? — нет, я конечно понимала, что все еще не в реальности, но как-то все равно…

— То и значит. Мир начал разрушаться, да. Все вспоминали. Все сходило с ума. Мы думали — это конец. Настоящий. Но... — Алекс замолчал, подбирая слова. — Что-то изменилось. Как будто систему перезапустили. Не уничтожили, а именно... обнулили и собрали заново.

Я медленно поставила кружку на стол.

— Нет. Подожди. Мы... мы же...

Я запнулась.

Хотела сказать “мы с Джеем все сделали правильно”, но не смогла.

Потому что если честно — откуда мне знать? Я ведь не помнила до конца, что именно мы сделали. Только ощущение жертвы. Боли. Волны. И то, что после этого должно было все закончиться.

А оно, выходит, не закончилось. Очень в духе моей жизни, между прочим.

— Мы не понимаем до конца, что именно произошло, — продолжил Алекс. — Но новая Игра стала другой. Намного. И... — он перевел дыхание. — Она стала мягче к людям. В каком-то смысле.

— “В каком-то” мне уже не нравится.

— Люди больше не умирают сразу, — тихо сказал он. — Не как раньше.

Я медленно перевела взгляд на окно, за которым где-то далеко был сад с постаментами.

— Они засыпают, — сказала я.

— Да.

В комнате на секунду стало очень тихо.

Настолько, что я услышала, как в чашке остывает кофе. Или мне просто хотелось услышать хоть что-нибудь, кроме этой новой правды.

— А Проекции? — спросила я.

— Тоже, — ответил Алекс. — Иногда. Не всегда. Но да... иногда тоже.

Я прикрыла глаза.

Ладно.

Это многое объясняло. И ничего не упрощало.

— То есть вы теперь не умираете, а проваливаетесь в личный ад? — уточнила я.

— Не всегда в ад, — поправил он. — Скорее... в свой мир. Замкнутый. Личный. Такой, из которого нельзя вытащить снаружи.

— Прекрасно. Просто обновление мечты.

Я сделала еще глоток кофе. Горячий. Горький. Настоящий. Единственное в комнате, что не пыталось меня добить новыми откровениями.

— А почему Вета... — начала я, но тут же поправилась. — Лана. Почему она взрослая? Она же была ребенком.

Лана, стоявшая у стены, заметно вздрогнула, услышав свое имя, но промолчала.

Ответил Алекс.

— После Обнуления у многих все пошло неровно. Кто-то ничего не забыл. Кто-то забыл почти все. Кто-то... изменился. Подстроился под новую версию мира. Лана не помнит себя ребенком. Для нее так было всегда. Почти.

— “Почти” — это как?

— Иногда у нее бывают странные сны, — сказал он. — Или ощущения, что что-то не так. Но она не знает, откуда это. И, честно говоря... — он посмотрел на меня прямо. — Я не уверен, стоит ли ей знать.

Я перевела взгляд на Лану.

Та тут же опустила глаза.

Рыжая. Тонкая. Слишком взрослая для той Веты, которую я помнила.

И в этот момент мне вдруг стало очень обидно. Не за себя. За нее. Потому что я хотя бы помнила свою потерю. Хотя бы знала, кого и что ищу. А она — нет. У нее просто выдрали кусок жизни и залили сверху новой версией, как трещину в стене — шпаклевкой.

Мерзко. Очень.

— А кто еще... не помнит? — спросила я.

— Многие. Почти все. — Он потер переносицу. — Кто-то живет заново. Кто-то приспособился. Кто-то делает вид, что ничего необычного вообще никогда не происходило. А кто-то... — он кивнул куда-то в сторону сада. — Ну, ты видела.

Я кивнула.

Да уж.

Очень мотивирующая картина.

— А ты? — спросила я. — Ты все помнишь?

— Да.

— Полностью?

Он замялся.

Значит, нет.

— Настолько, насколько это вообще возможно, — ответил он.

Я фыркнула.

— Очень дипломатично.

— После семидесяти лет приходится учиться.

— Не беси меня взрослостью. Мне и так сейчас тяжело.

Он впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему. И вот тут я наконец увидела в нем того Алекса, которого знала. Точнее, того мальчишку, которого знала раньше, просто теперь он был глубже посажен под усталость, опыт и необходимость жить дальше.

Странно это.

Встретить человека, которого ты помнишь юным, и понять, что он уже успел стать старше тебя. Хотя бы внутренне. А ты — нет. Или да, но как-то не так.

— Ладно, — сказала я. — Следующий вопрос. Где Джей?

Улыбка исчезла.

Ну конечно.

Слишком простой был бы вечер, если бы на этом месте мне сразу ответили что-нибудь хорошее.

— Он возвращался, — сказал Алекс.

Я даже не сразу поняла смысл.

— Что?

— После Обнуления. Когда все изменилось. Он появился. Принес тебя. Ты была без сознания.

У меня пальцы сжались на кружке.

— Принес... меня?

— Да. Он сам уложил тебя в сад. Сказал, что ты вернешься. Когда-нибудь. Просил ждать.

Я очень медленно вдохнула. Вот теперь в груди заныло уже не от пули.

— И?

— И прожил здесь два года. Потом ушел.

— Куда?

— Не знаю.

Эти два слова я, кажется, начала ненавидеть с какой-то очень личной интенсивностью.

— Что значит “не знаю”? — спросила я тихо. — Он просто взял и исчез?

— Почти, — сказал Алекс. — Сначала пытался многое наладить. Разобраться, что стало с Игрой. Как работает новая система. Можно ли будить спящих. Как связаны миры. Что делать с... — он запнулся, — с новым устройством власти.

Я прищурилась.

— С каким еще устройством?

— Потом, — быстро сказал он.

— О нет, дорогой мой, если ты сейчас начнешь играть со мной в Джея, я швырну в тебя чашкой. И она, между прочим, тяжелая.

Он вздохнул.

Очень по-взрослому.

Вот уже правда бесит.

— Хорошо. Но сначала еще кое-что. — Он посмотрел на меня так серьезно, что я автоматически напряглась. — Ты для всех здесь не просто вернувшаяся. Ты... фигура.

— Я сейчас тоже очень фигурально в тебя чем-нибудь запущу.

— Я серьезно, Лиз.

— Я тоже.

Тишина между нами стала колючей. Лана у стены будто вообще перестала дышать.

— После его ухода, — медленно продолжил Алекс, — слишком многое осталось завязано на тебе. На вашем с ним решении. На том, что ты сделала тогда. И на том, что он сказал перед уходом.

Я уже знала, что сейчас мне это не понравится. Очень.

— Не тяни.

— Он сказал, что если ты проснешься — значит, часть прав унаследовала именно ты.

Я моргнула.

— Каких еще прав?

Он отвел взгляд. Угу. То есть не просто “не понравится”, а прям “сядь, где стоишь”.

— Алекс.

— Управления Игрой.

Я уставилась на него.

Потом на кофе.

Потом снова на него.

— Что?

— Не всей. Не совсем напрямую. Но... — он замялся, — у тебя есть доступ к тому, чего больше нет ни у кого. Ты можешь делать вещи, которые другим недоступны. И не только потому, что помнишь больше.

У меня в голове на секунду стало очень пусто. А потом туда стройными рядами вошли все возможные формы отрицания.

— Нет.

— Лиз...

— Нет. Ты сейчас что-то не так сформулировал. Я не принимаю. Переделывай. Еще раз. Медленно. И без попыток сделать из меня какое-то местное божество, потому что я тебя предупреждаю — у меня на это аллергия.

— Я не делаю из тебя божество. — Алекс криво усмехнулся. — Максимум — нашу общую проблему.

— О, вот это уже ближе к правде.

Я откинулась на спинку кресла.

Нет. Ну просто нет.

Этого еще не хватало. Проснуться через семьдесят лет, выяснить, что друзья спят в розах, человек, которого ты ищешь, исчез, а тебе сверху еще и выдали какой-то полубожественный доступ. Замечательно. Просто великолепно. Следующим шагом, видимо, мне вручат корону и скажут не забывать о народе.

Хотя...

Я медленно перевела взгляд на Лану. Потом на роскошную комнату. Потом обратно на Алекса.

Тот сразу понял. И обреченно прикрыл глаза.

— Только не...

— Кто. Вырядил. Меня. В платье? — очень ласково спросила я.

— Это...

— И, главное, почему у меня ощущение, что я сейчас узнаю что-то такое, от чего мне захочется убивать?

— Потому что у тебя хорошая интуиция, — пробормотал он.

Я поставила чашку на стол. Очень аккуратно. Слишком аккуратно.

Плохой знак.

— Алекс, — сказала я мягко. — Мы знакомы давно. Ты знаешь, что если я начинаю говорить таким тоном, надо либо сразу отвечать, либо бежать. Так что давай не будем усложнять друг другу жизнь.

Он криво усмехнулся.

— Я бы побежал.

— Но?

— Но тебя надо сначала хотя бы до трона довести.

Я медленно моргнула.

— До чего?

И вот тут он окончательно обреченно вздохнул.

Очень длинно. Очень печально. И я вдруг поняла, что да.

Корона все-таки где-то рядом.