Сначала было тепло.

Очень странно, да. После падения, темноты, боли, крови, выбитого дыхания и ощущения, что сейчас мир окончательно треснет мне прямо по голове, я почему-то запомнила именно тепло.

Не свет. Не звук. Не руки, обнимающие меня — увы, но это осталось лишь смутным видением умирающего разума. А тепло.

Такое бывает, когда тебя накрывают тяжелым одеялом зимой, и тело, еще не до конца проснувшись, уже понимает: можно не дергаться, тебя держат. Вот и тут было что-то похожее. Меня действительно держали. Крепко. Надежно. Без суеты. Будто несли не раненую идиотку с простреленной грудью и разрушенной памятью, а что-то очень хрупкое и очень важное.

Мне было плохо.

Настолько, что даже хорошо.

То есть та грань, за которой уже не стонут, не пытаются шевелиться и не думают, как бы красиво не сдохнуть назло врагам, а просто плывут в каком-то мутном, бесформенном ничто. Иногда всплывают. Иногда снова тонут. И все, на что хватает разума, — заметить какую-нибудь одну деталь и уцепиться за нее.

Я уцепилась за тепло.

А потом поняла, что оно мне знакомо.

И вот тут стало еще хуже.

Потому что если знакомо — значит, есть шанс ошибиться. А мне очень не хотелось ошибаться именно сейчас. Надеяться тоже не хотелось.

Я попробовала открыть глаза.

Не получилось.

Веки налились свинцом. Ресницы будто склеились. Голова была тяжелая, как камень. А грудь... грудь горела. Не так, как сразу после выстрела — остро, вспарывающе. Теперь боль стала другой. Глубокой. Глухой. Очень живой. Из тех, что сворачиваются под ребрами и пульсируют в такт с твоим дыханием.

Я попыталась вдохнуть глубже.

Получилось.

И это уже было хорошей новостью.

Значит, не умерла.

Как же раздражает.

Потом я услышала шаги.

Нет, не так.

Сначала я почувствовала движение. Легкое покачивание. Ткань, касающуюся ноги. Запах. Что-то вроде роз. И еще — тишину, очень странную, мягкую. Не мертвую. Не больничную. Тишину большого, дорогого, ухоженного пространства, где никто не шумит не потому, что некому, а потому что не принято.

Меня где-то несли.

Путь был ровный. Почти плавный.

Я снова попыталась открыть глаза и на этот раз сумела — совсем чуть-чуть.

Все расплывалось.

Белое. Зеленое. Розовое. Снова белое.

Небо?

Потолок?

Я не успела понять.

Темнота накрыла обратно.

В следующий раз я проснулась от запаха.

Розы.

Очень много роз.

Настолько много, что хотелось одновременно вдохнуть поглубже и чихнуть. Голова болела уже не так яростно, но мерзко. Тело ощущалось тяжелым и чужим. Как будто его вернули мне после долгого отсутствия, забыв приложить инструкцию по эксплуатации.

Я открыла глаза.

И сразу уставилась в небо.

Настоящее. Или очень хорошо притворяющееся настоящим.

Голубое, без единого облака. Слишком ясное. Слишком торжественное. Потом взгляд чуть сдвинулся, и я увидела верхушки деревьев. Светлые лепестки. Белый камень.

Белый камень?

Я резко села.

И тут же пожалела.

Грудь прострелило тупой болью. В висках зашумело. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я увидела вокруг.

Сад.

Не просто сад — тот самый, над которым какой-нибудь больной на голову художник плакал бы от счастья, потому что человеку с нормальной психикой столько роз в одном месте не придумать. Алые. Белые. Нежно-розовые. Кусты, арки, дорожки, мраморные бортики, аккуратные клумбы, постаменты. Много света. Слишком много света. И тишина. Не страшная. Но такая умиротворяющая, словно сонная.

Я сидела на чем-то вроде широкого белого ложа. Или постамента. Или очень пафосной кровати без ножек. И это уже настораживало само по себе. Но куда сильнее меня насторожило другое.

Платье.

На мне было платье.

Белое. Длинное. С какими-то, чтоб их, складками.

Я уставилась на подол, потом на свои руки, потом снова на подол.

И медленно, очень медленно, внутри меня поднималась та особая форма ярости, которая всегда начиналась с тихого: ну нет.

— Нет, — сказала я вслух.

Розы, увы, не исчезли. Платье тоже.

— Нет! — повторила я уже с чувством.

— Г-госпожа?..

Я резко обернулась.

Неподалеку, у дорожки, стояла девушка.

Рыжая.

Кудрявая.

Худая, высокая, лет... двадцать? Двадцать два? Не знаю. Но точно не ребенок. Большие серо-голубые глаза, светлая кожа, пальцы, сцепленные так сильно, будто она сейчас либо расплачется, либо упадет в обморок. И смотрела она на меня так, будто я не проснулась, а снизошла к ней с пантеона какого.

Что, прямо скажем, мне не понравилось сразу.

— Во-первых, — сказала я, спуская ноги с постамента, — не госпожа. Во-вторых, где тут можно переодеться?

Девушка моргнула. Потом еще раз. Потом совсем тихо переспросила:

— Простите?..

— Я говорю, — очень терпеливо, хотя внутри уже все клокотало, повторила я, — где. У вас. Тут. Можно. Переодеться.

Она смотрела на меня, как на ожившее пророчество. Я закатила глаза.

— Ох, только не это...

И вот тут в меня ударило отсутствие. Так резко, что я на секунду даже забыла про платье.

Тишина в голове. Никакого “Лиз, дыши”. Никакого ехидного комментария. Никакого голоса.

Пусто.

Совсем.

Я сжала зубы.

Нет. Только не сейчас. Не перед этой перепуганной рыжей девушкой и не в платье, мать его.

— Так, — сказала я уже самой себе и поднялась на ноги. Немного качнуло, но я устояла. — Для начала разберемся с главным. Потом можно будет страдать дальше.

Девушка все еще смотрела.

Я тоже посмотрела на нее внимательнее.

Рыжие волосы.

Серо-голубые глаза.

Черты лица, которые я уже где-то...

У меня внутри все холодно сжалось.

Нет.

Не может быть.

Она старше. Намного старше. И все же...

— Вета? — выдохнула я.

Девушка растерянно моргнула.

— Простите?

Нет.

Не поняла.

Не узнала.

И это было настолько неправильно, что мне пришлось сделать вдох, чтобы не сорваться.

— Тебя зовут Вета? — спросила я уже ровнее.

— Нет, госпожа. Меня зовут Лана.

Я замерла.

Очень хорошо.

То есть не очень.

То есть просто замечательно.

Я просыпаюсь в розовом раю, в платье, без Джея, перед взрослой версией девочки, которую, кажется, когда-то знала, а она смотрит на меня как служанка из плохой сказки и называет Ланой.

Катастрофа. Стабильность. Люблю ее.

— Лана, — повторила я. — Чудесно. А теперь давай ты покажешь мне, где у вас тут гардеробная, пока я не совершила преступление против текстиля и психического здоровья окружающих.

Она, кажется, даже не поняла, что я сказала. Просто кивнула слишком быстро и попятилась к двери в боковой галерее.

Я пошла за ней.

Сад плавно переходил в дворец. И чем дальше мы шли, тем яснее мне становилось: это не просто богатый дом. Это тот уровень богатства, когда человеку уже некуда девать деньги, вкус и желание всем вокруг доказать, что у него есть и деньги, и вкус. Высокие потолки, лепнина, светлый камень, узоры на стенах, арки, тяжелые шторы, зеркала — и все это было мне мучительно, раздражающе, до ломоты знакомо.

Я уже ходила по таким коридорам.

Когда-то.

С кем-то.

Именно это “с кем-то” било сильнее всего.

Потому что сколько бы я ни ругалась, ни злилась, ни пыталась держаться, каждый знакомый поворот, каждый узор, каждая дверь все равно утыкались в одну пустую точку внутри.

Где он?

Я не успела задать себе этот вопрос до конца, как Лана распахнула передо мной дверь.

Гардеробная была огромной.

И, как назло, полной платьев.

Разумеется.

Пышные. Узкие. Светлые. Темные. С вышивкой. С камнями. С какими-то рюшами, за которые, по моему глубочайшему убеждению, людей следовало привлекать к уголовной ответственности.

Я медленно повернулась к Лане.

— Это шутка?

— Н-нет, госпожа.

— А брюки?

Она испуганно захлопала глазами.

— Простите?

— Джинсы. Штаны. Что-нибудь, в чем можно ходить, а не красиво умирать, споткнувшись на лестнице.

Кажется, я окончательно добила бедную девочку.

Она молчала.

Я тоже.

Потом вдохнула. Выдохнула. И решила, что да, раз мир решил испытывать меня именно такими методами, то виноват сам.

— Ладно, — пробормотала я. — Раз по-хорошему вы не понимаете...

Я закрыла глаза.

И очень четко представила себя.

Не “себя красивую”. Не “себя королеву”. Не “себя в новом мире”.

А именно ту, в которой мне сейчас было спокойно. Черные джинсы. Зеленая футболка. Куртка. Удобно. Плотно. Свое.

Что-то легко кольнуло кончики пальцев.

Потом запястье.

Я открыла глаза.

Платья не было. Вообще. На мне были джинсы, футболка и куртка. Мои. Те самые.

А Лана медленно опускалась на колени.

— Эй! — я едва не подпрыгнула. — Ты чего?

Она смотрела на меня так, будто я только что на ее глазах воскресила мертвых, сотворила грозу и испекла пирог из воздуха.

— Госпожа... — прошептала она. — Вы... Вы можете...

— Ага. Могу. Видимо. — Я быстро натянула рукава куртки и пригладила волосы. — Давай только без обмороков, ладно? У меня и так день не очень.

Она не вставала.

Я вздохнула. Подошла. Сама подняла ее за локоть.

— Послушай меня внимательно. Во-первых, не надо передо мной падать. Я не святая и не памятник. Во-вторых, я ничего не понимаю. Абсолютно. И потому мне очень нужен кто-нибудь, кто объяснит, что здесь происходит. В-третьих, если ты сейчас продолжишь смотреть на меня так, будто я пришла исполнить древнее пророчество, я начну ругаться. Громко и матом.

Она сглотнула. Кивнула. И, кажется, только на слове “ругаться” впервые чуть-чуть расслабилась. Видимо, пророчества в ее голове ругаться не должны были.

Я уже собиралась потребовать кофе, карту, список вопросов и кого-нибудь вменяемого, как дверь в гардеробную резко распахнулась.

— Лиз!

Я обернулась. И мир на секунду все-таки перестал быть мерзким. Потому что в проеме стоял Алекс.

Тот самый. Или, если быть честной, один из двух тех самых. Но в эту секунду мне было вообще все равно, который именно. Черные волосы, синие глаза, лицо старше, чем я помнила, жестче, усталее. Но это был он. Живой. Настоящий. Свой.

Он подлетел ко мне и так стиснул в объятиях, что я охнула.

— Ты живая... — выдохнул он мне в волосы. — Черт, ты правда живая.

Я вцепилась в него в ответ.

Как же я, оказывается, устала не узнавать никого.

— Алекс...

И только через пару секунд до меня дошло.

Если это Алекс, то...

Я отстранилась.

Посмотрела ему в лицо.

— А где брат?

Все.

Достаточно было одной секунды.

Одного взгляда.

Одной крошечной, почти незаметной трещины, пробежавшей по его лицу.

Ох, нет.

Только не это.

— Он... спит, — сказал Алекс.

Я моргнула.

— Что?

— Пойдем, — тихо сказал он. — Я покажу.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Не из-за сна. Не из-за “спит”. А из-за того, как он это сказал. Так говорят не о человеке, который устал. Не о том, кого можно разбудить водой в лицо и добрым матом. Так говорят о тех, кого потеряли, но формально еще не похоронили.

Мы вышли обратно в сад.

Только теперь не туда, где я проснулась.

Дальше.

Глубже.

И чем дальше мы шли, тем сильнее меня накрывало тем самым странным чувством: я здесь уже была. Или не была. Или должна была. Все вокруг было до жути правильным и от этого чужим. Розы качались от легкого ветра. Белый камень дорожек почти светился. Где-то журчала вода. И во всем этом была какая-то болезненная торжественность.

Как на кладбище, где очень богатые люди решили, что смерть тоже должна выглядеть красиво.

Потом я увидела постаменты.

Много.

И людей на них.

Я остановилась так резко, что Алекс чуть не налетел на меня плечом.

Нет.

Нет.

Нет!

На первом лежал незнакомый мужчина.

На втором — женщина.

На третьем...

У меня перехватило дыхание.

Аина.

Тихая. Сложив руки на груди. Спокойная. Слишком спокойная. Ее коса была уложена на плечо, лицо — как у спящей, которую вот-вот позовут к завтраку. Только вот я уже знала: так не бывает.

Чуть дальше — Пегой.

Еще дальше...

Я перевела взгляд и поняла, что если сейчас увижу еще кого-то, то либо закричу, либо начну все ломать.

— Это что? — спросила я.

Голос получился хриплым. Чужим.

— Усыпальница, — тихо сказал Алекс.

Очень красивое слово. Очень страшное. Я медленно повернулась к нему.

— Что значит “спит”?

Он провел ладонью по лицу. Усталым, взрослым жестом, которого я не помнила за ним раньше.

— Это не сон как сон. Они... ушли внутрь. В личные миры. Их тела здесь. Разум — нет. И пока никто не смог вернуть тех, кто провалился столь глубоко.

У меня в висках застучало. Слишком много. Слишком быстро.

— И твой брат...

— Да, — сказал он. — Он тоже здесь.

Я перевела взгляд чуть в сторону.

И увидела.

Второго Алекса.

Того, что лежал неподвижно среди роз, будто просто прилег отдохнуть и сейчас проснется. Только я уже знала: не проснется. Не сам. Не просто так. Не сейчас.

У меня внутри что-то оборвалось.

Не громко.

Тихо.

Просто очередная нитка.

Я смотрела на спящих друзей, на белый камень, на розы, на этот невыносимо красивый сад и понимала, что все гораздо хуже, чем мне казалось.

Гораздо.

Потому что это была не смерть.

Смерть хотя бы честная.

А это...

Это было что-то другое.

Что-то, после чего человека нельзя ни оплакать толком, ни отпустить.

Я долго молчала.

Потом спросила:

— Сколько?

Алекс понял сразу.

Очень медленно поднял на меня глаза.

— Семьдесят лет, — сказал он. — Тебя не было семьдесят лет, Лиз.