Сначала все было почти нормально.

Ну, насколько вообще может быть нормальной ситуация, в которой ты сидишь в фальшивой квартире внутри фальшивого мира, пьешь кофе, ешь бутерброд, а у тебя в голове живет голос человека, по которому ты, кажется, скучала сильнее, чем готова была себе признаться.

Но в остальном — почти уютно.

Телевизор что-то бубнил. На экране шла какая-то дурацкая комедия с мужиком, который очень серьезно пытался выглядеть героем, а по факту напоминал таракана в пиджаке. Я смотрела вполглаза, ела, грела ладони о кружку и постепенно чувствовала, как уходит дрожь из тела. Даже воздух в комнате казался уже не таким подозрительным. Просто вечер. Просто диван. Просто я.

И просто Джей.

Который, как выяснилось, молчать не собирался.

— Нет, ты это видишь? — вдруг сказал он таким тоном, будто ему лично нанесли эстетическое оскорбление. — Он сейчас не бежит. Он... он перебирает ногами, как таракан, который очень хочет быть драматичным.

Я хмыкнула.

— Заткнись.

— Я не могу. Это сильнее меня. Посмотри, как он держит пистолет. Он же сейчас себе локоть вывихнет.

Я все-таки прыснула.

— Нормально держит.

— Нет. Это поза человека, который никогда не дрался, но однажды очень убедительно наврал об этом сценаристу.

— Ты вообще со мной фильм смотришь или проводишь экспертизу человеческой беспомощности?

— И то и другое. О, нет, нет, нет... — в голосе послышалось почти восхищенное страдание. — Он сейчас прыгнет через капот.

На экране мужчина действительно прыгнул через капот.

Очень неудачно.

Я согнулась пополам от смеха.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула я сквозь хохот.

— Это лучший комплимент за вечер.

— Нет, серьезно, прекрати. Я есть не могу.

— Так ты не ешь, ты умираешь от веселья. Это разные процессы.

— У тебя ужасное чувство юмора.

— Зато точное.

И вот так мы и сидели.

Я хохотала над какой-то откровенной ерундой только потому, что он комментировал ее так, будто это заседание высшего суда над идиотизмом. Он ехидничал, я возмущалась, потом опять смеялась, потом опять возмущалась. И на какое-то время — совсем маленькое, минут на двадцать, не больше — мир перестал быть ловушкой. Просто стал комнатой. Вечером. С телевизором. И голосом рядом.

Наверное, поэтому когда смех наконец стих, тишина ударила особенно сильно.

Я откинулась на спинку дивана, все еще улыбаясь, и вдруг поняла, что мне хорошо.

Не “не так плохо”.

Не “терпимо”.

Именно хорошо.

От этого сразу стало тревожно.

Потому что в Игре — или в подмире, какая разница — за хорошее обычно потом приходится платить.

— Слушай, — сказала я тихо.

— М?

— Расскажи мне что-нибудь.

— Например?

— Например, как мы встретились.

Тишина.

Слишком долгая.

Я медленно повернула голову в сторону окна, будто могла по стеклу увидеть его лицо, если сильно захочу.

— Что? — спросила я. — Это запрещенная тема?

Он ответил не сразу.

— Не запрещенная. Просто опасная.

— Для кого? Для меня?

— Да.

— А для тебя?

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Для меня — тоже.

Ну вот.

Прекрасно.

И как после такого не продолжать копать?

— Джей.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты обращался со мной как с хрустальной вазой.

— Ты не хрустальная ваза, Лиз.

— Вот именно. Тогда рассказывай.

Он молчал еще несколько секунд, и я уже почти решила, что сейчас начну его дожимать, но он вдруг тихо хмыкнул.

— Наша встреча? Это было... эффектно.

— Ого. Даже так?

— Ну а как еще назвать ситуацию, в которой девчонка с глазами дикой кошки вцепляется в край крыши, висит на заборе, злится сильнее, чем боится, и угрожает мне убийством за неоказание помощи?

Я резко выпрямилась.

Что-то внутри качнулось.

— Что...

— Я сидел на крыше. Ты вылетела из какого-то проулка, как заполошная. За тобой кто-то гнался. Ты полезла вверх — так, будто не человек, а очень злая белка. И когда я не помог сразу, ты...

Он не договорил.

Потому что в этот момент в голове будто что-то лопнуло.

Не больно сначала. Просто резко.

А потом — да.

Так, что я закричала.

Меня выгнуло на диване, пальцы судорожно вцепились в плед, кружка улетела на пол и разлетелась к черту, а перед глазами пошли не картинки даже — удары.

Крыша.

Ночное небо.

Его рука.

“Зачем?”

“Как зачем?!”

Зеленые глаза.

Моя злость.

Его усмешка.

“Ты Игрок?”

“Ну да”.

Цветные пряди в волосах.

Первый смех рядом с ним.

Первое ощущение, что я не одна.

Все это налетело разом, без очереди, без логики, врезаясь друг в друга так, будто кто-то рвал шторы в голове и впускал слишком много света.

Я не помню, как сползла с дивана на пол.

Помню только, что боль была везде. В висках. В глазах. В шее. В груди. В костях, хотя я понимаю, что это бред, воспоминания не могут болеть в костях. Но тогда могли. Еще как.

— Лиз!

Голос Джея прозвучал резко, близко, почти страшно.

— Лиз, дыши!

— Пошел... — выдохнула я сквозь зубы, но дальше слово не вышло. Только воздух. Только боль.

— Черт, черт, черт... — Он уже не скрывал паники. Вообще. И вот это меня даже сквозь боль поразило. Джей — и паника? Да ладно?

— Заткнись... — прохрипела я.

— Я виноват.

— Заткнись!

— Я не хотел так резко —

— Да замолчи ты!

На последнем слове меня накрыла еще одна волна — но уже слабее. Просто добивающая. Как если бы память решила напоследок врезать мне по лицу и сказать: ну что, довольна?

Тьма.

* * *

Проснулась я в поту.

Лежала поперек дивана, одна нога свисала вниз, футболка прилипла к спине, голова раскалывалась так, будто по ней всю ночь били ложкой изнутри. За окном уже темнело. Или все еще темнело. Или снова темнело. С подмиром, где время вело себя как избалованный кот, это было не слишком принципиально.

Я села и сразу пожалела.

— Твою же...

— Не договаривай. Я и так согласен.

Голос был тихий.

Совсем не похожий на того ехидного урода, который полчаса назад комментировал мне фильм.

Я прижала ладонь ко лбу.

— Что произошло?

— Я рассказал слишком много.

— Ты сказал три предложения.

— Для тебя этого хватило.

— Отлично. Значит, я талантливая.

Он не ответил.

И тут до меня дошло.

Он реально винит себя.

Ну конечно.

Почему бы и нет? И без того вечер был слишком спокойный.

Я медленно опустила руку и уставилась в потолок.

— Слушай.

— Что?

— Мне сейчас не больно.

— Я слышу.

— И я не умерла.

— Пока нет.

— О, да иди ты!

Вот теперь в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на жизнь.

— Уже лучше.

Я вздохнула.

Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком знакомо. И среди этого — очень странное, почти нежное осознание: он испугался.

За меня.

По-настоящему.

Не как наставник за полезный ресурс. Не как проводник за человека, которого надо вывести из ловушки. А как... ну, как человек за кого-то своего.

Эта мысль почему-то была хуже боли.

Я резко поднялась.

Пошла на кухню.

Налила воды.

Выпила.

Потом вернулась с новой кружкой кофе, потому что да, после судорог и амнезии лучшее решение — кофеин. Не надо мне читать лекции. Я и так знаю.

— Ну? — сказала я, снова устраиваясь на диване. — Что я вспомнила?

— Немного, — ответил он осторожно. — Нашу встречу. Крышу. Волосы. Момент, когда ты начала мне доверять.

Я уставилась в кружку.

Момент, когда начала доверять.

Прекрасно.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я и без того уже чувствовала, что моя внутренняя система “не влюбляться в проблемных людей” где-то на том этапе провалилась с особым цинизмом.

— И? — спросила я.

— И ты снова узнала меня. Глубже. Поэтому тебя так накрыло.

— Слушай, а можно как-нибудь без поэтических формулировок? У меня после них ощущение, что я либо в роман вляпалась, либо в дурку.

— Ты вляпалась в меня. Это обычно сочетает оба варианта.

Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко. Устало. Но искренне. Он всегда это знал, да?

— Вот засранец.

— Не спорю.

Я отпила кофе и некоторое время просто молчала.

Потом сказала:

— Знаешь, что самое мерзкое?

— Что?

— Я сейчас почти не помню саму боль. Но очень хорошо помню, как ты смотрел. В смысле... — Я споткнулась на собственных словах. — Не буквально смотрел, ты ж тут голосом. Но я прям почувствовала, как тебя перекосило.

Тишина.

Потом:

— Перекосило.

— Почему?

Он долго не отвечал.

Так долго, что я уже почти решила, будто опять уйдет в свою прекрасную манеру “это потом”, “не сейчас”, “не могу объяснить”.

Но нет. Ответил. Тихо. Очень.

— Потому что я уже однажды сделал тебе больно. И не хотел повторять.

Я застыла.

Мир снова качнулся.

Не резко. И не вспышкой. Наоборот — мягко. От этого даже хуже.

— Что значит “уже однажды”? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

— Это значит, что где-то дальше в памяти есть вещи, которые тебе не понравятся.

— Мне уже много что не нравится.

— Нет. Это другое.

Я прищурилась, глядя в темное окно.

Вот оно.

Вот эта трещина.

Я и раньше ее чувствовала. С первого же разговора. Под всеми нашими шуточками, под его спокойствием, под моим дурацким облегчением от одного его присутствия. Там была боль. Не общая “Игровая”. Наша. Между нами. Какая-то уже случившаяся. И, судя по тому, как он о ней говорил, очень живая до сих пор.

Чудесно.

Просто чудесно.

— Я хочу знать, — сказала я.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты развалишься.

— А ты?

Пауза.

— А я, возможно, тоже, вслед за тобой.

Ну вот. И что прикажете делать с такой честностью?

Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голове все еще плавало. Но уже не от боли. От мыслей.

От слишком большого количества чувств, которым пока рано было давать имена. Потому что если я начну их называть, то придется что-то делать. А я пока не готова делать. Я пока только лежу в поддельной квартире в поддельном мире и разговариваю с голосом человека, которого не помню до конца, но почему-то чувствую слишком сильно.

Потрясающе.

— Ладно, — сказала я наконец. — Тогда другой вопрос. Более приземленный.

— Попробуй.

— Та собачка на тренировке — это ведь был ты?

Тишина.

А потом почти возмущенно:

— С чего ты взяла?

— Да потому что у нее были твои глаза! — не выдержала я. — И ты подозрительно исчез именно в тот момент, когда она появилась. И вообще кто еще настолько вредный, чтобы назвать это “учебным процессом”?

Он тихо засмеялся.

Вот прям тихо-тихо. Без обычной своей издевательской яркости.

— Да. Это был я.

— Я так и знала.

— И все равно бегала за мной весь день.

— Я за колокольчиком бегала!

— Конечно-конечно.

Я фыркнула.

И тут же спросила другое:

— А резинки для волос? Почему я нашла их именно тогда, когда мне приспичило?

На этот раз он замолчал совсем иначе. Не потому что не знает. Потому что не хочет говорить. Или нельзя.

— Об этом потом.

— Опять “потом”.

— Да.

— Бесишь.

— Тоже да.

Я уставилась в потолок.

— Тогда кто такой Дмитрий? По-настоящему.

Он долго не отвечал. Очень долго. И я уже почти приготовилась злиться, когда он сказал:

— Он был моей семьей.

Я перестала дышать.

— Что?

— Не по крови. Но ближе, чем кто-либо другой в Игре. Очень долго.

— А потом?

— А потом мы разошлись. Не сразу. Не красиво. Не без крови. — Пауза. — Он хотел, чтобы я остался с ним. Я не остался.

— И поэтому он решил устроить маленький локальный ад?

— Для начала — не маленький. Для продолжения — да.

Я провела ладонью по лицу.

Чем больше я узнавала, тем меньше мне нравилась эта история. И тем сильнее росло ощущение, что реальная проблема тут не в “кто прав”, а в том, что однажды два очень сильных, очень сломанных и очень упрямых существа не сошлись в чем-то главном — и мир платил за это до сих пор.

— А луна? — спросила я. — Та штука в небе. Это что вообще было?

— Устройство слежения. Оружие. Маскировка. Назови как хочешь. Оно искало меня.

— То есть тогда я попала под удар только потому, что была рядом?

— Да.

Очень короткое слово.

Очень грязное по ощущениям.

Я сжала кружку сильнее.

— Ненавижу.

— Знаю.

— Нет, я не образно. Я прям сейчас очень хочу тебя придушить.

— Тоже справедливо.

Я резко поставила кружку на стол.

— И ты все равно взял меня с собой.

— Нет.

— В смысле?

— Ты сама пошла. Это принципиально разные вещи.

Я открыла рот.

Закрыла.

И, к сожалению, не нашлась сразу что ответить. Потому что да. Он был прав. Опять. Ненавижу это.

Я бы все равно пошла.

Даже если бы он честно сказал “рядом со мной опасно, могут убить”.

Особенно если бы сказал.

Вот же дрянь.

Внутри на секунду мелькнуло что-то еще. Как будто за всеми этими разговорами, воспоминаниями и подколами сидела еще одна сцена. Неясная. Очень важная. С ним. Со мной. С болью между нами. И я уже почти потянулась за ней, как за ниткой...

— Стоп.

Голос Джея прозвучал резко.

Я вздрогнула.

— Что?

— Не надо туда. Сейчас.

— Почему?

— Потому что тебя опять накроет, а я больше не хочу смотреть, как ты корчишься на полу из-за того, что я не умею вовремя заткнуться.

Мне следовало бы съязвить.

Правда.

Но вместо этого я тихо спросила:

— Ты правда так испугался?

Пауза.

— Да.

Без шуток, ухода от темы, без ухмылки в голосе. Просто да. И от этой простой честности меня будто обдало жаром.

Я отвернулась к окну, очень вовремя, потому что если бы смотрела вперед, сама не знаю, что бы сказала. Слишком много стало между нами уже сейчас. А я еще даже не помню половины.

— Ладно, — пробормотала я. — Тогда что мне делать?

— Встать и выйти из квартиры.

— Что?

— Тебя слишком быстро догоняют воспоминания, когда ты сидишь на месте. Этот мир собран из привычных вещей. Чем дольше ты в них залипаешь, тем сильнее тебя будет бить откатом. Иди гулять. На воздух. На движение. На что угодно. Только не сиди тут и не думай слишком усердно.

— Командуешь, как собачонке, — буркнула я, поднимаясь.

— Если бы ты была собачонкой, я бы хотя бы знал, чем тебя лечить.

— Какой же ты все-таки засранец.

— Стабильность — признак мастерства.

Я натянула кеды, накинула куртку и уже у двери замерла.

— Джей.

— М?

— Не пропадай.

Очень короткая тишина.

Потом:

— Постараюсь.

Я кивнула сама себе и вышла.

За дверью был вечер.

Фальшивый. Тревожный. Чужой.

Но уже не такой безнадежный, как утром. Потому что теперь я хотя бы знала: где-то внутри этой ловушки есть нить. Голос. Память. Боль. И если держаться за нее, то, возможно, я не потеряюсь окончательно.

Хотя, конечно, возможность вляпаться во что-нибудь по дороге никто не отменял.

И, как показала практика, именно в этот момент моя жизнь обычно только начинала набирать нормальную скорость.