До ближайшей крыши пришлось добираться пешком.

Вообще, это уже само по себе выглядело как издевательство. Вот почему, спрашивается, когда тебе срочно нужно куда-то попасть, все расстояния в мире автоматически увеличиваются раза в три? Я шла по широкому проспекту, мимо домов, магазинов, каких-то людей с пакетами, мимо остановки, мимо киоска с мороженым, мимо двух девчонок, хохочущих над чем-то своим, и думала только одно: если это мой подмир, то чувство юмора у меня отвратительное.

Потому что башни, небоскребы, что угодно высокое здесь были. Но все — не рядом. Все — “еще чуть-чуть пройди”. И чем дольше я шла, тем сильнее ловила себя на странном ощущении, что город будто специально растягивается передо мной. Не явно. Не до абсурда. Просто так, чтобы не дать расслабиться и не дать почувствовать, будто я контролирую хоть что-то.

— Он мне уже не нравится, — сказала я вполголоса.

— Кто? — тут же отозвался Джей.

— Мой собственный подмир. Очень неприятный тип.

— Поздравляю, ты наконец-то признала, что можешь быть сама себе проблемой. Это большой шаг.

— Спасибо. Я знала, что поддержка от тебя будет теплой и бережной.

— Она у меня всегда именно такая. Просто ты не ценишь.

Я хмыкнула, но спорить не стала. Потому что, во-первых, лень. А во-вторых, он был рядом. Пусть голосом. Пусть непонятно как. Но рядом. И от одного этого идти уже было легче. Как бы я ни строила из себя независимую девочку, которая и сама со всем справится, факт оставался фактом: с ним мое “сама” работало увереннее.

Наконец впереди выросла многоэтажка.

Не слишком красивая. Серая, обычная, чуть облезлая, с какими-то странными балконами, как будто ее строили сначала серьезные люди, а потом по ходу дела вмешался кто-то с дурным вкусом и любовью к лишним выступам. Но высокая. И это главное.

— Вот сюда? — спросила я.

— Ага.

— А полегче ничего не нашлось?

— Нашлось. Но ты же любишь трудности.

— Я люблю выживать после них. Это разные вещи.

Подъезд встретил меня прохладой, тусклой лампочкой и очень характерным запахом старого дома: пыль, кошки, железо, чужая еда и подъездная безысходность. На секунду стало даже смешно. Как бы ни выворачивался этот ложный мир, некоторые вещи он воспроизводил до неприличия точно.

Я поднялась на первый пролет, потом на второй. Лестница была узкая, бетонная, с облупленными краями ступеней. На третьем этаже из одной двери орал телевизор. На пятом пахло жареным луком. На седьмом было подозрительно тихо.

— Слушай, а как я попаду на крышу? — спросила я, останавливаясь перед очередным пролетом. — Обычно там все закрыто.

— Откроешь.

— Чем? Силой мысли?

Пауза.

— Желательно без свидетелей.

— Ты издеваешься?

— Нет. Просто если тебе прямым текстом сказать “подойди, дотронься до двери и представь, что она открыта”, это будет скучно. А так у тебя остается иллюзия самостоятельности.

Я уставилась в лестничный проем перед собой.

— Ты сейчас специально нарываешься?

— Всегда. Это поддерживает в тебе бодрость.

Вот ведь сволочь.

Но, если честно, я уже почти улыбалась. И меня это раздражало. Потому что, пока он говорил, пока шутил, пока вел меня по этому дурному городу, все становилось чуть менее страшным. А я еще не решила, имею ли право радоваться хоть чему-то, связанному с ним. Особенно пока не помню, чем это все у нас кончилось. То есть знаю, чем кончилось глобально. Очень плохо. Очень жертвенно. Очень по-идиотски. Но детали-то от меня пока скрыты.

И именно из-за этого внутри иногда странно тянуло. Как будто я уже должна на него злиться, а еще не знаю почему.

На девятом этаже я нашла дверь наверх.

Обычную металлическую дверь. Серую. С замком. И табличкой “Посторонним вход воспрещен”. Очень мило. Как будто такие таблички когда-нибудь реально останавливали человека, у которого в голове уже давно творится личный апокалипсис.

Я положила ладонь на холодный металл.

— И что?

— А теперь представь, что она не заперта.

— Звучит тупо.

— В Игре половина самых работающих вещей звучит тупо.

Ну да.

Ладно.

Я закрыла глаза. Постаралась не чувствовать себя идиоткой. Представила, как металлическая дверь щелкает замком, как язычок уходит внутрь, как ручка легко поддается вниз.

Щелк.

Я резко открыла глаза.

Дверь была открыта.

— Ой, — выдохнула я.

— Очень содержательно.

— Да помолчи ты!

Я толкнула дверь и почти вылетела на крышу.

И именно в этот момент с лестницы за спиной раздался голос:

— Эй! Стоять!

Я обернулась.

На площадке ниже стоял охранник.

Настоящий. В форме. С ключами на ремне, с недовольной физиономией и с выражением лица человека, который уже точно знает: сейчас будет очень много неприятностей и все из-за какой-то дурной девчонки.

— Да ладно... — выдохнула я.

— Беги, — спокойно сказал Джей.

— Это был твой план?!

— Нет. Но так даже интереснее.

— Ненавижу!

— Взаимно. Беги давай!

И я побежала.

Нет, серьезно. Что еще делать, когда за тобой несется охранник, а ты стоишь на крыше чужой многоэтажки, куда тебя вообще-то никто не звал? Объяснять, что тебе срочно надо вспомнить свою травматичную прошлую жизнь? Как-то не очень убедительно.

Крыша оказалась широкой, с серым рубероидом, вентиляционными коробами и очень неудачно расположенными антеннами. Я мчалась между ними, цепляясь носками кроссовок за всякую дрянь, и чувствовала, как внутри поднимается уже знакомая смесь паники и восторга.

О да.

Вот это было уже слишком похоже на Игру.

Бегство. Высота. Погоня. Нелепость ситуации. Все как я люблю. То есть нет. То есть да. Тьфу.

— Стой! — орал сзади охранник.

— Сам стой! — крикнула я в ответ.

Очень разумно, Лиз. Очень взросло.

Но в тот момент мне стало весело. По-настоящему. Так глупо, резко и сладко, как бывает только в моменты, когда ты вдруг понимаешь: а ведь я могу. Я реально могу вывернуться. Иначе зачем вообще все это?

Я добежала до края крыши.

И остановилась.

Потому что вниз было далеко.

Очень далеко.

Даже по меркам моей любви к странным решениям.

Ветер ударил в лицо. Пряди волос полезли в глаза. Где-то снизу шумел город, машины, люди, жизнь. Охранник был уже близко. Я слышала его шаги.

И у меня было ровно два варианта.

Первый — сдаться.

Второй — сделать что-нибудь предельно тупое.

Выбор, прямо скажем, несложный.

— Прыгай, — сказал Джей.

Я замерла.

— Ты вообще охренел?

— Нет. Ты умеешь.

— Я не умею летать!

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Лжешь.

Меня пробрало так резко, будто он не слово сказал, а ножом куда-то ткнул.

Потому что тело — раньше головы — вдруг откликнулось.

Страх был.

Очень.

Но под ним, глубже, жило что-то другое.

Память.

Не картинкой. Не сценой. Ощущением.

Как держит воздух.

Как поднимается грудная клетка.

Как исчезает земля.

Как ветер перестает бить и начинает нести.

Я сделала шаг к краю.

Сердце забилось так, что в ушах зашумело.

Охранник был уже в нескольких метрах.

— Лиз. — Голос Джея прозвучал вдруг совсем иначе. Без шуток. Без издевки. Очень собранно. — Пока ты боишься падения, ты падаешь. Пока веришь, что летишь, — летишь. Не думай. Делай.

“Не думай. Делай.”

Очень знакомо. Очень по мне.

Я разбежалась.

И прыгнула.

Первые секунды были ужасными.

Потому что организм, как приличная, воспитанная биологическая система, был уверен: сейчас мы умрем. И всеми силами пытался меня в этом убедить. Воздух вышибло из груди, желудок подскочил к горлу, мир сорвался вниз, вверх, вбок — сразу во все стороны.

А потом что-то изменилось.

Падение вдруг стало... не падением.

Ветер подхватил меня.

И я не камнем полетела вниз, а скользнула вперед.

Руки сами раскрылись в стороны. Тело вытянулось. Воздух держал. Реально держал. Не воображаемо, не “кажется, сейчас разобьюсь, но красиво”. Именно держал, как держит вода тело, если не дергаться.

Я открыла глаза.

Город лежал подо мной.

Настоящий — или тот, что прикидывался настоящим — не важно. В этот момент он был прекрасен. Дома, улицы, парки, машины, линии дорог, свет, облака, ветер в волосах, солнце, скользящее по стеклам.

И у меня перехватило дыхание.

Не от страха уже.

От восторга.

Я летела.

Я реально летела.

И это было так хорошо, так правильно, так безумно мое, что в горле тут же встал ком.

— Я помню, — выдохнула я.

— Да, — тихо сказал Джей.

И в этот момент воспоминание прорвало.

Не сразу. Не все. Кусками.

Белый куб.

Небо вместо потолка.

Я бегу по стене.

Прыжок.

Поле.

Первый полет.

Море внизу.

Солнце.

Облака под ногами.

Смех.

Свобода.

А потом — город. Узкие улицы. Гопники. Забор. Крыша. Рука, протянутая мне сверху.

И его глаза.

Нереально зеленые.

Я всхлипнула прямо в полете.

Потому что вдруг вспомнила — не все, но достаточно, — как смотрела на него тогда. Как злилась. Как доверилась. Как он стал для меня первым живым человеком в мире, где все было подозрительным.

— Ну конечно, — пробормотала я, летя над городом и одновременно ощущая, как внутри все болезненно встает на место. — Ну конечно я в тебя вляпалась. Почему бы и нет.

— Что? — спросил он слишком быстро.

— Ничего!

— Врешь.

— Имею право!

— Очень по-подростковому.

— А я кто, по-твоему, бухгалтер с ипотекой?!

На это он засмеялся.

Тихо.

Тепло.

И вот именно этот смех ударил больнее всего. Потому что я вдруг поняла, насколько мне его не хватало. Не как проводника. Не как источника полезной информации. Просто... его.

Я сделала круг над городом.

Потом еще один.

Потом, уже спокойнее, стала снижаться.

И вот тут стало страшновато опять. Потому что взлетать — это одно. А садиться — совершенно другое. Тут уже романтика кончается и начинается вопрос, насколько ты ценишь собственные колени.

— Не дергайся, — сказал Джей. — Просто замедлись.

— Ты очень легко это говоришь!

— Потому что это легко. Ты умеешь.

— Я ненавижу, когда ты прав.

— Неправда. Иногда тебе очень нравится.

— Молчи!

Но все получилось.

Я опустилась на широкую улицу так плавно, будто делала это сто раз. Может, и делала. Судя по тому, как уверенно тело приняло вес, — да, делала. Просто мозг пока запаздывал со сводкой новостей.

Я еще минуту стояла, тяжело дыша, глядя перед собой и ощущая, как ноги слегка дрожат.

Не от слабости.

От переизбытка всего.

— Ну? — спросил Джей. — Жива?

— К сожалению, да, — пробормотала я.

— Очень жаль. А я уже почти надеялся.

— Еще слово — и я сниму этот кулон и утоплю.

Пауза.

А потом очень спокойно:

— Не утопишь.

Я стиснула подвеску в пальцах.

Он был прав.

Не утоплю.

Даже если захочу.

Даже если надоест.

Даже если когда-нибудь выяснится, что он скрывал что-то настолько мерзкое, что я захочу его придушить.

Не утоплю.

Именно от этого внутри опять стало странно.

Чтобы не думать, я пошла вперед.

Куда — не очень понятно. Но в подмире, как я уже выяснила, идти без цели часто полезнее, чем пытаться все время строить умные схемы. Мир сам начинает подсовывать нужное, если ты не заклиниваешь его на собственном контроле.

Через полчаса я нашла дом.

Точнее, мне показалось, что нашла.

Он стоял чуть в стороне от остального района. Обычный многоэтажный дом, один из тех, мимо которых проходишь и уже через минуту не вспомнишь, сколько в нем этажей и какого цвета подъезд. Но у меня вдруг возникло очень ясное чувство: сюда.

— Ты уверен? — спросила я.

— Нет. Но ты уверена. Так что заходи.

Ключи оказались в кармане.

Ну конечно.

Кто бы сомневался.

Я достала связку, посмотрела на нее, потом на дом и только хмыкнула.

— И не удивляешься? — спросил он.

— Мне уже надоело. Либо это мой подмир и он очень хочет казаться полезным, либо кто-то там наверху совсем обленился в плане оригинальности.

— С тобой невозможно спорить, когда ты уставшая.

— Запомни это.

Квартира открылась с первого раза.

Внутри было тихо.

Просторно.

Чисто.

И — неприятно знакомо.

Не потому что я прямо жила здесь. Нет. Но все было из того же набора: диван, на котором удобно спать криво, большое окно, стол у стены, кухня, где можно найти что-нибудь съедобное, книжная полка, телевизор, плед, тапки, чашки. Слишком уютно. Слишком как надо. Будто кто-то склеил это место из всех моих смутных представлений о “нормальном безопасном доме”.

— О, шикарно, — пробормотала я. — Даже логово мне организовали.

— Нравится?

— Нет. Но устала.

— Это почти признание в любви.

— Отстань.

Я бросила кеды у двери, прошла в комнату и плюхнулась на диван.

Потом, подумав, встала.

— Есть хочу.

— Очень неожиданно.

— Мне кажется, или ты сегодня особенно невыносим?

— Тебе не кажется.

В холодильнике обнаружилось все, что я люблю. То есть, конечно, это должно было насторожить. Очень. Но голод и усталость — плохие союзники паранойи. Я достала еду, сварила кофе, потом зачем-то еще включила телевизор, хотя смотреть его не собиралась.

Просто нужна была какая-то обычность.

Фон.

Шум.

Иллюзия, что все нормально, пока внутри опять медленно собирается в кучу то, что я вспомнила.

Я устроилась на диване, поджала под себя ноги, уставилась в экран и сказала:

— Рассказывай.

— Что именно?

— Что-нибудь. О нас. Об Игре. О том, как я умудрилась во все это влезть. Хоть кусочек.

Он замолчал.

Надолго.

И от этого молчания мне опять стало тревожно.

— Если я скажу слишком много, тебя накроет, — ответил он наконец.

— Уже накрывало. Я жива.

— Пока.

— Не начинай.

— Я серьезно.

Я вздохнула, уставилась в кружку и тихо сказала:

— Тогда просто побудь рядом и не пропадай.

И только после того, как сказала, поняла, насколько это было честно.

Слишком.

Повисла тишина.

Потом его голос стал очень тихим:

— Хорошо. Не пропаду. Пока смогу.

Я кивнула, хотя он и так, кажется, все почувствовал.

И впервые за весь этот безумный день мне действительно стало чуть спокойнее. Не потому что подмир стал безопаснее. Не потому что ответы вдруг появились. А потому что я больше не была здесь одна.

И иногда этого достаточно, чтобы дожить до следующей главы собственной жизни.