Воздух.

Первое, что я почувствовала, — воздух.

Его было так много, что он влетел в легкие больно, грубо, будто мстил за то, что я какое-то время пыталась обходиться без него. Я резко села, закашлялась и уставилась перед собой.

“Перед собой” был парк.

Самый обычный, чтоб его. С лавочками, дорожками, клумбами и аккуратными кустами, подстриженными так, как будто у местных садовников слишком много свободного времени и личной ненависти к естественным формам.

Я моргнула.

Потом еще раз.

Песок исчез.

Дом исчез.

Станица исчезла.

Зато появилась серая плитка под ногами, яркие цветы на клумбах, пара мамочек с колясками вдалеке, какой-то дед, выгуливающий собаку, и голуби. Голуби, господи! Если бы не они, я бы, может, еще поверила, что все происходящее — не бред. Но голуби всегда делают любую сцену слишком настоящей и слишком идиотской одновременно.

Я осторожно ощупала себя.

Руки на месте. Ноги на месте. Одежда другая. Кроссовки. Джинсы. Футболка. Сухая, между прочим.

То есть меня только что засосало в зыбучий песок посреди бабушкиного дома, а теперь я, чистая и целая, сижу в городском парке, будто просто вышла прогуляться.

Прекрасно.

И кто после этого посмеет сказать, что моя жизнь скучная?

Я медленно поднялась со скамейки. Точнее, только сейчас поняла, что уже сижу на ней. Видимо, меня сюда не просто выбросило, а еще и аккуратно пристроило. Заботливо. Нежно. Почти по-дружески.

От этой мысли захотелось нервно захихикать, но я удержалась.

Пока.

Сначала надо понять, где я.

И желательно — кто я. Потому что после последних событий этот вопрос опять начал звучать подозрительно не философски, а как практическая задача.

Я огляделась.

Парк был незнакомый.

Или... нет. Не совсем так. Он был из той категории мест, которые кажутся знакомыми, потому что слеплены из десятка виденных раньше кусков. Вон та дорожка — как в Краснодаре, возле центра. Эти кусты — как в каком-то санатории, куда мы однажды ездили с классом. Фонтан вдали — почти как на картинке из детской книжки. Все это вместе существовать не должно было, но существовало.

И это мне очень не нравилось.

Я шагнула к выходу.

Сделала три шага.

Остановилась.

В голове вспыхнули картинки.

Резко. Без предупреждения. Словно кто-то взял пачку чужих фотографий и швырнул их мне прямо в лицо.

Белый куб.

Падение.

Русые волосы до поясницы.

Рука Джея.

Лезвия.

Радуга.

Кровь.

Я зажмурилась и едва не рухнула обратно на скамейку.

— Черт... — выдохнула я.

Картинки тут же исчезли.

Не ушли — именно исчезли. Как если бы их выдернули обратно. Оставив только неприятную слабость в коленях и мерзкое ощущение, что ты почти вспомнил что-то очень важное, а тебя взяли и оборвали на полуслове.

Я села.

Нет. Так дело не пойдет.

Нужно думать.

Мозгами, как сказала бы бабушка. А не тем местом, которым я, кажется, в последнее время думаю чаще.

Итак.

Факты.

Я попала в зыбучий песок в доме.

Потом очнулась здесь.

Здесь ненормально.

И я... Я ведь уже знаю, что это не первый ненормальный мир, в который меня засасывает. Да? Или не знаю? Или знаю, но не помню?

Голова заныла так, будто ей очень не понравилось направление моих размышлений.

— Ладно, ладно, — пробормотала я себе под нос. — Не давим. Я поняла.

Солнечный свет скользнул по скамейке, по плитке, по моим коленям, и мне вдруг стало дико не по себе. Слишком все было спокойно. Слишком гладко. Как в тех снах, где сначала ничего не происходит, а потом ты вдруг замечаешь, что у всех людей одинаковые лица.

Я машинально коснулась шеи.

И застыла.

Кулон был на месте.

Зеленая буква “J”.

Теплая.

Не просто нагретая на солнце — живая. Как будто под металлом бился маленький чужой пульс.

Я взяла ее в пальцы.

И в этот момент кулон резко обжег кожу.

— Ай! — вырвалось у меня.

Боль была короткой, но яркой. Такой, после которой ругаться хочется чисто из принципа.

— Ты совсем охренел? — прошипела я на подвеску.

И тут же замерла.

Потому что мне ответили.

Не вслух.

Не снаружи.

Где-то прямо в голове.

— Наконец-то. Я уж думал, ты и здесь умудришься сначала вляпаться, а потом уже начать думать.

Я уставилась в пространство перед собой.

Если бы рядом кто-то смотрел, то решил бы, что я либо увидела привидение, либо сама им стала.

— Что... — начала я и запнулась. — Что?

— О, отлично. Связь работает. Хотя, честно говоря, я не был уверен, что ты внятно отреагируешь. После песка у тебя было слегка драматичное лицо.

Я резко встала.

Обернулась.

Никого.

Парк. Голуби. Кусты. Мамочки с колясками. Собака у деда. Все. Ни одного подозрительного человека с виноватой физиономией и привычкой издеваться в самый неподходящий момент.

Но голос был.

И я его знала.

Не умом. Глубже. Как узнаешь музыку, которую давно не слышал, но от первых же нот тебя бьет током.

— Джей? — выдохнула я.

Пауза.

А потом очень тихо:

— Да.

Меня пробрало так резко, что пришлось снова сесть.

Скамейка, к счастью, была на месте.

Потому что ноги как-то резко перестали внушать доверие.

— Ты... где? — спросила я, стараясь говорить шепотом, чтобы прохожие не решили, что я тут окончательно кукухой поехала.

— Сложный вопрос. — Голос в голове усмехнулся, и от этого мне одновременно захотелось разреветься и дать кому-нибудь по голове. — Если коротко — не рядом. Если точнее — в кулоне. Если совсем честно — не знаю, как тебе это объяснить так, чтобы ты не хлопнулась в обморок от объема информации.

— Я уже сидела в зыбучем песке в доме, дышала под водой и, кажется, видела куски того, чего не должно быть. Меня сейчас сложно удивить.

— Тебя? О, нет. Но тебя еще и сложно чем-либо остановить, это я давно понял, а сейчас торопиться не стоит.

Я закрыла глаза.

Голос был настоящий.

Злой.

Живой.

Узнаваемый до дрожи.

И почему-то именно от этого стало страшнее, а не легче.

— Ты жив? — спросила я.

Пауза стала длиннее.

— Смотря что считать жизнью, Лиз. Но давай пока договоримся: я есть. И я могу тебе помочь. Остальное потом.

— Почему потом?

— Потому что если я скажу слишком много сейчас, тебя либо разорвет воспоминаниями, либо этот милый игрушечный мирок посыплется к чертям раньше времени. А нам пока нужно, чтобы ты оставалась целой, вменяемой и способной ходить ногами, а не только совершать трагические открытия.

Ну конечно.

Все как всегда.

Объяснил, но не объяснил.

Сказал что-то важное, но так, чтобы я тут же захотела задать двадцать новых вопросов.

Ох, как же я по нему, оказывается, скучала.

И вот именно эта мысль ударила сильнее всего.

Скучала.

Не “рада слышать знакомый голос”.

Не “удобно, что есть хоть какой-то ориентир”.

Именно скучала.

До той степени, когда от одного “да” в ответе мир на секунду перестает быть враждебным.

Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы голос не сорвался.

— И что теперь?

— Теперь ты не истеришь.

— Я не истерю.

— Ты дышишь так, будто сейчас либо заплачешь, либо полезешь ломать скамейку.

— Я могу и то и другое.

— Знаю. Потому и говорю — не надо.

Я криво усмехнулась.

Сволочь.

Родная сволочь.

— Ладно, — сказала я. — Что ты от меня хочешь?

— Хочу? Очень много чего. Но сейчас — чтобы ты выбралась отсюда.

— Отсюда — это откуда?

— Из подмира. Из ловушки. Из личной коробочки, которую Игра — или не совсем Игра — собрала вокруг тебя. Это не реальность. Не выход. Не спасение. Это пауза. Причем не самая дружелюбная.

— Подмир, — повторила я. — Звучит как что-то, что мне должно быть знакомо.

— И будет. Потихоньку. Если не начнешь ломиться в память лбом.

Я стиснула зубы.

Ну да. Конечно. Значит, я что-то забыла. Очень много чего забыла. И, судя по всему, не просто так.

— Мне это не нравится, — честно сказала я.

— Мне тоже. Но выбирать пока не приходится.

В голосе вдруг мелькнула усталость.

Едва заметная. Короткая. Но я ее услышала.

И от этого внутри сразу что-то кольнуло. Не очень приятно. Потому что шутки, сарказм и вечное “не лезь, я сам знаю” — это одно. А вот когда из-под них начинает проступать усталый человек, который держится только на упрямстве, у меня почему-то сразу отказывает внутренний циник.

Пришлось резко переключиться на более практичное.

— Хорошо. Как отсюда выбраться?

— Искать.

— Что?

— Воспоминания. Зацепки. Места, где мир даст трещину. Ты уже почти нащупала их. Станица. Дом. Песок. Это были фрагменты. Подмир держится на том, что ты сама в него веришь хотя бы чуть-чуть. Чем больше вспоминаешь, тем сильнее он сыпется.

— Отлично. Значит, мне просто надо ходить и ждать, пока у меня мозг развалится.

— Ты всегда так красиво интерпретируешь инструкции?

— Только когда нервничаю.

— То есть всегда.

— Очень смешно.

Я подняла голову и посмотрела на парк уже иначе.

Ладно.

Если это ловушка, значит, в ней должны быть швы. Если это подмир, значит, он собран из чего-то моего. Из памяти. Из страхов. Из привычных образов. А значит, все это фальшивое спокойствие можно расковырять.

Вопрос только — как.

— Мне хотя бы идти куда?

— Для начала — туда, где тебя что-то дернет.

— Очень конкретно, спасибо.

— А что ты хотела? Карты с крестиком? Это твой подмир, Лиз. Я тут могу только подсказывать. Делать будешь ты.

Я вздохнула.

Не поспоришь.

И тут взгляд зацепился за афишу.

Она висела чуть поодаль на тумбе у дорожки. Яркая, дурацкая, до смешного вычурная. “Цирк на воде”. Огромные синие буквы, русалки, акробаты, брызги и обещание новых номеров.

И меня снова пробило.

Картинка.

Точнее — кусок памяти.

Письмо.

Экран.

Приглашение.

“Мы приглашаем Вас принять участие в Игре...”

Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.

Перед глазами на миг вспыхнул белый текст на черном фоне. Курсор. Ноутбук. Темная комната. Осень. Дождь за окном.

А потом все исчезло.

— А-а... — выдохнула я.

— Что? — сразу встрепенулся голос.

— Я... вспомнила письмо.

Пауза.

А потом тихое:

— Хорошо. Это хорошо.

— Не ври. По твоему тону ясно, что ничего хорошего.

— По моему тону тебе вообще много чего ясно, и это проблема.

— Не уходи от темы.

— Я не ухожу. Просто... будь аккуратнее. Чем резче будут возвращаться куски памяти, тем больнее тебя будет бить. Это не фигура речи.

— Да я уже поняла.

И правда поняла.

Потому что в голове после этой вспышки все еще мерзко ныло. А в груди, кроме боли, шевелилось что-то другое. Ожидание. Как будто первый осколок выдернули, и теперь остальные тоже захотят наружу.

— Слушай, — сказала я, вставая. — А почему ты вообще мне помогаешь?

Глупый вопрос, конечно.

Но нужный.

Потому что если это действительно Джей, если это правда он — то почему не рядом? Почему голосом? Почему только так? И почему от одного этого “почему” мне уже хочется либо знать все, либо ничего никогда не узнавать?

Он ответил не сразу.

— Потому что ты моя проблема, — сказал он наконец. Потом хмыкнул. — Шучу. Почти. Потому что ты должна выбраться. И потому что без тебя все станет сильно хуже.

— Очень трогательно.

— А ты что ждала? Что я начну говорить что-нибудь пронзительное?

— Немного да.

— Вот и зря.

Я усмехнулась и пошла по дорожке.

Парк вокруг по-прежнему казался обычным. Но теперь я уже видела трещины. Слишком ровные клумбы. Слишком тихие люди. Слишком правильные дорожки. И внутри — слишком острое ощущение, что под всем этим натянута декорация.

Хорошо.

Пусть так.

Раз этот мир мой, значит, я его и сломаю.

— Куда идем? — спросила я.

— На крышу.

— Что?

— На крышу, Лиз. Ты любила высоту.

— Звучит как сомнительная психотерапия.

— Звучит как рабочий метод. И не спорь, тебе всегда легче думалось в тех местах, где можно было смотреть сверху.

Я нахмурилась.

“Всегда” опять прозвучало так, будто он знает обо мне больше, чем я сама.

Хотя, кажется, так и есть.

И вот от этого становилось уже не тревожно. А почти обидно.

— Ты меня бесишь, — сообщила я.

— Это чувство взаимно, но очень продуктивно. Иди давай.

Ну что ж.

Крыша так крыша.

Я свернула к выходу из парка и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы кто-нибудь сейчас спросил, куда я иду, я бы, наверное, честно ответила “за воспоминаниями”.

Вот только звучало бы это как диагноз.

И, может быть, это даже оказалось бы правдой.