ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ

Когда Андрей Громыко утверждал, что за миллиарды голосуют все, он прекрасно понимал разницу между Востоком и Западом. В Бонне политики заглядывали в глаза избирателям, отчаянно сражаясь за каждый голос в стенах Бундестага. В Москве все решала воля партии. Леонид Брежнев и его сторонники, мечтавшие о прорыве сквозь железный занавес, разыграли карту международной разрядки как по нотам. Они вовремя подстраховались: утвердили на партийном съезде «Программу мира», густо пересыпав ее отсылками к Ленину. Этот идеологический щит давал Брежневу абсолютную свободу действий. Теперь за его спиной стоял монолит советского народа, стран соцлагеря и намерение восстановить справедливость по отношению к СССР на мировой арене.

Дипломатическая машина Кремля включила предельную скорость. Начало семидесятых обернулось чередой важных свершений. Пока европейские столицы изучали пражскую Декларацию о мире, советские дипломаты уже скрепляли подписями союзы с Каиром, Багдадом, Дели и Анкарой. Настойчивая идея Москвы созвать Общеевропейское совещание по безопасности из утопии превращалась в реальность. Железный занавес приподнялся — в СССР прилетали Брандт, Помпиду, Никсон. Мир, еще вчера балансировавший на грани уничтожения, вдруг задышал свободнее: со дна морей и океанов убирали ядерные боеголовки, а склады с бактериологическим оружием наконец приговорили к уничтожению.

Политический ландшафт планеты менялся на глазах. Настоящая сенсация грянула в Москве, где Брежнев и Никсон ограничили гонку вооружений первыми соглашениями по ПРО и стратегическим ракетам. Люди выдохнули с облегчением, когда две сверхдержавы официально признали: в ядерный век у человечества просто нет другого выхода, кроме мирного сосуществования. Когда этот манифест здравого смысла безоговорочно поддержали в ООН, стало ясно — холодная война отступает.

Публично в СССР нигде не акцентировалась экономическая необходимость, которая подтолкнула Москву на подобные шаги. Советские газеты писали о «спасении человечества» и «торжестве ленинских идей». В ФРГ все было наоборот. Бонн демонстративно выставлял напоказ сухой прагматизм: немецкие обыватели читали в утренней прессе о тысячах новых рабочих мест и дешевом советском газе.

Однако в то, что этот союз по расчету когда-нибудь разрушит Берлинскую стену и объединит Германию — верили всего два человека на планете. Сам Вилли Брандт и его верный соратник Эгон Бар. И не существовало экономических издержек, на которые не пошли бы эти двое.

Имея за спиной такой существенный запас сделанного, Брежнев чувствовал себя в Бонне как рыба в воде.

* * *

Около парадного подъезда резиденции Петерсберг замерло новенькое спортивное купе Mercedes-Benz 450 SLC. Машина бесстыже сверкала на солнце глубоким, насыщенным сине-голубым металликом. Хищный силуэт кузова C107, вытянутый капот, под которым скрывался мощный 4,5-литровый инжекторный двигатель V8 мощностью в 225 лошадиных сил, и хромированная трехлучевая звезда на радиаторной решетке — все это выглядело как инопланетный корабль. Особенно в сравнении с привычными советскими «Волгами» и народными «Ладами». Линии автомобиля сочетали в себе инженерную строгость и необузданную, спортивную агрессию.

Глаза Брежнева вспыхнули. Он преобразился в секунду. Один из самых могущественных людей на планете сейчас напоминал мальчишку, которому посреди скучного урока под партой показали заветную игрушку. Забыв о дипломатическом этикете и протокольной важности, Леонид Ильич сделал три быстрых шага вперед.

— Ох ты… — вырвалось у Генсека. Эта реплика была понятна немцам без всякого перевода.

Брежнев подошел к автомобилю, ласково, почти интимно провел ладонью по полированному крылу. Металл под пальцами был живым и теплым от майского солнца. Он жадно заглянул в салон — оттуда пахнуло дорогой кожей и тем неуловимым, пьянящим ароматом «абсолютно новой машины», который сводит с ума любого заядлого водителя.

— Господин Генеральный секретарь, — отставший на шаг Брандт мягко улыбнулся. Его голос, низкий и хрипловатый, выражал крайнюю степень удовлетворенности. — Мы с вами уже много сделали и нам предстоит еще больше. Но мне бы хотелось, чтобы у вас осталось по-настоящему осязаемое впечатление о Германии. Мы в Бонне прекрасно знаем вашу страсть. И от имени правительства Федеративной Республики я рад преподнести вам этот подарок — скромное воплощение лучших достижений немецких инженеров.

— Какая красота!.. — окончательно наплевав на протокол, восхищенно выдохнул Генсек.

— Машина ручной сборки, Леонид, — заметил Брандт, подходя ближе и протягивая на ладони тяжелый хромированный ключ с эмблемой «Мерседеса». — Специально для тебя. Лучшее, что способен дать мировой автопром. И сделано это здесь, в Германии. От всей души!

— Надо проверить, как эта ласточка бегает! — неожиданно выпалил Брежнев, с силой дернув за хромированную ручку. Дверь послушно и мягко распахнулась. — Проверим немецкую мощь в деле! Ты не против, Вилли?

Начальник охраны Брежнева Александр Рябенко, стоявший позади, почувствовал, как у него внутри все похолодело. Этот взгляд шефа он знал слишком хорошо. Стоило Леониду Ильичу дорваться до руля, как он напрочь забывал, что является главой ядерной сверхдержавы и вершителем мировой политики. В эти минуты в нем просыпался азартный, неудержимый гонщик — спортсмен, признававший одну скорость — максимальную. «Только не сейчас, Леонид Ильич, только не здесь!» — подумал Рябенко, беспомощно оглядываясь по сторонам. Желающих встать на пути у советского Генсека среди присутствующих не нашлось.

— Леонид Ильич, — тихо, одними губами произнес Рябенко, делая шаг вперед. — Может, не надо? Трасса не проверена. Охрана не развернута. Давайте наши ребята перегонят на базу… А там уже… Дома…

Немецкие офицеры безопасности смотрели на происходящее, не веря собственным глазам. Несмотря на долгие годы безупречной службы, у них просто не хватало воображения, чтобы представить то, что произойдет с минуты на минуту.

— Отставить, Саша! — слегка в нос пробасил Брежнев, уже устраиваясь на низком водительском сиденье. — Я сам. Когда это я чужим шоферам свою ласточку доверял? Давай, Вилли, садись рядом! Прокачу с ветерком на этой красавице! — Леонид Ильич ласково постучал ладонью по роскошно отделанному рулевому колесу.

Вилли Брандт и сам считался признанным мастером экспромта, но даже он на мгновение потерял дар речи. Жесткий протокол прямо запрещал канцлеру ФРГ садиться в небронированную машину, которой к тому же управляет лидер другой державы, да еще и без предварительной зачистки маршрута. Но Брежнев уже захлопнул водительскую дверь.

Брандт сгруппировался, быстро оценил ситуацию и понял, что отказ может быть истолкован не в его пользу. Сохраняя абсолютную невозмутимость, канцлер скользнул на пассажирское кресло.

— Леонид, дороги здесь крутые, сплошной серпантин, — мягко предупредил он, демонстративно защелкивая замок ремня безопасности. — Спуск с горы Петерсберг требует особой осторожности.

— Справимся, Вилли, — добродушно усмехнулся Брежнев.

Пристегиваться не стал — эти ремни лишь душили его свободу. Генсек вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Мощный двигатель отозвался сытым, утробным рыком. Это был голос хищника, готового сорваться с цепи. Брежнев довольно заиграл желваками, пара коротких пробных нажатий на педаль газа заставила стрелку тахометра стремительно дернуться вправо.

— Ну, поехали! — выдохнул он, не замечая ничего вокруг.

Брежнев перевел рычаг автоматической коробки передач в положение «Drive», отпустил тормоз и резко, до упора, вдавил педаль газа в пол.

— Господи, — едва слышно прошептал, стоявший на ступеньках, личный переводчик Леонида Ильича Суходрев.

На крыльце резиденции началась невообразимая паника. Советские и немецкие безопасники, перекрикивая друг друга, бросились к тяжелым лимузинам сопровождения. Двери хлопали, моторы ревели, но было поздно. Синий спортивный «Мерседес» летел к выезду с территории Петерсберга.

Единственная дорога, ведущая вниз с горы, на которой расположилась резиденция, представляла собой классический горный серпантин. Узкая двухполосная асфальтовая лента изобиловала крутыми поворотами, требующими от водителя предельной концентрации и ювелирной работы тормозом.

Но Леонид Ильич тормозить не любил. Стрелка спидометра мгновенно перевалила за восемьдесят, через пару секунд перешагнула отметку сто. Деревья по сторонам начали сливаться в сплошное зеленое полотно. Плотный горный воздух со свистом врывался в приоткрытое окно, добавляя драйва.

— Леонид! Осторожнее! Впереди опасный поворот! — крикнул Брандт, растеряв всю свою невозмутимость. Он вцепился в дверную ручку.

— Нормально, Вилли! Машина — зверь! Держит дорогу как влитая! — азартно прокричал в ответ Брежнев.

Его глаза горели, на губах застыла жесткая, упрямая улыбка человека, который привык подчинять себе людей и пространство. Он чувствовал себя абсолютно свободным — хозяином этой мощной немецкой машины, хозяином этой секунды.

«Мерседес» влетел в первый пологий вираж. Кузов слегка накренило, резина жалобно заскрипела, но безупречная штутгартская подвеска играючи справилась с перегрузкой. Брежнев лишь сильнее перехватил руль, выравнивая траекторию короткими, уверенными движениями.

Сзади донесся надрывный вой сирен. Это охрана отчаянно пыталась настичь нарушившего все мыслимые правила советского лидера. Но неповоротливые представительские седаны сопровождения физически не могли конкурировать с легким спортивным купе. А скорость на спидометре продолжала расти: сто десять, сто двадцать километров в час… Для узкого горного серпантина это было безумием. Однако машина была настолько хороша, что Леонид Ильич уже физически не мог справиться с заполонившим его азартом.

— Леонид, тормози! Тормози, ради Бога! — уже не сдерживаясь, крикнул Брандт, видя, как стремительно приближается крутой левый поворот, за которым стеной стояли вековые немецкие дубы.

Брежнев наконец и сам понял, что скорость слишком велика. Он резко перенес правую ногу на педаль тормоза и вдавил ее. Передовые дисковые тормоза с вакуумным усилителем сработали мгновенно и жестко. «Мерседес» клюнул носом, пассажиров швырнуло вперед. Но законы физики были неумолимы. Двухтонная машина, летящая на огромной скорости под уклон, потеряла сцепление с дорогой.

Хвост купе со свистом понесло вправо.

— Держись! — прорычал Леонид Ильич, намертво вцепившись в руль.

Он попытался исправить ситуацию, привычно вывернув руль в сторону заноса — точно так же, как делал это на «Волгах» во время зимних гололедов на подмосковных трассах. Но купе тащило к обочине. Их закрутило. Время словно замедлилось, превратившись в отвратительный и вязкий кисель.

Вилли Брандт инстинктивно зажмурился. «Мерседес» боком вылетел с асфальта на мягкую, покрытую мхом обочину. Раздался скрежет металла, треск ломающихся кустов и глухой удар. Машина на полной скорости, но, к счастью, боком и вскользь поцеловалась с вековым дубом.

Наступила мертвая тишина. После бешеной гонки и самого удара она показалась оглушительной. Мужчины молча, слегка пошатываясь, выбрались из автомобиля.

— М-да, — только и смог сказать Брежнев. — Неудобно получилось!

— Ну вот, Леонид, теперь ты сам видишь, что такое настоящее немецкое качество! — неожиданно рассмеялся Брандт, указывая на уцелевший салон автомобиля.

Брежнев отлично понял собеседника без всякого переводчика. Когда первая машина охраны подъехала к месту аварии, ошарашенные телохранители увидели невероятную картину: два лидера курили и заливисто хохотали.

* * *

Поздним вечером, сидя в небольшом кабинете резиденции Петерсберг, превратившейся на этой неделе в самый охраняемый клочок земли во всей Западной Германии, политический советник Басов и советский резидент полковник Кузнецов подводили итоги этого феерического дня. Окна, как назло, выходили прямо на ту самую извилистую дорогу, где Генеральный секретарь залихватски продемонстрировал немцам свое гоночное мастерство. В кабинете пахло крепким кофе, сигаретным дымом и полиролью.

— Да ладно тебе, Игорь! Все хорошо, что хорошо заканчивается, — ободряюще произнес советник.

Резидент ничего не ответил. Он лишь мрачно вертел в руках пухлую папку с тисненым заголовком: «Визит ГС ЦК КПСС. Май 1973. Протокол и безопасность». Этот документ, над которым его люди трудились несколько месяцев, сегодня едва не превратился в некролог.

— Мы три месяца воевали с немцами за эту чертову гору! — Кузнецов наконец не выдержал, глухо стукнув ладонью по несчастной папке. — Сколько отчетов я в Центр отправил? «Идеальный объект. Неприступная крепость. Полный контроль над периметром». Настоящее орлиное гнездо, куда ни один террорист не пролезет, мышь не проползет. Снизу — одна-единственная дорога, которую наши ребята из «девятки» перекроют наглухо. И кто же знал, Костя? Кто мог предположить, что главная угроза безопасности Генерального секретаря укроется в личности самого Генерального секретаря⁈

— Игорь, охолони! — советник примирительно поднял ладони.

— Какое там охолони⁈ Рябенко до сих пор ходит белый как мел, — Кузнецов порывисто вскочил из-за стола и принялся мерить кабинет шагами. — Он мне признался, что за те пять минут, пока «Мерседес» летел вниз, перед его глазами прошла вся жизнь, начиная со службы на Малой земле! Если бы с Леонидом Ильичом что-то случилось… Ты представляешь масштаб катастрофы⁈ Это же не просто срыв визита. Это тектонический сдвиг в мировой политике!

— Но ведь обошлось! — мягко вставил советник.

— Не подскажешь, куда мне выкинуть эту макулатуру⁈ — в сердцах выпалил полковник, яростно тряся папкой. — Если мы и дальше будем так отчаянно биться за мир — никакой войны не миновать!

Стрельцу нечего было ответить на эту реплику Кузнецова. В ней точнее всего отразилась изнанка сегодняшнего безумия. Из своего будущего Стрелец отлично помнил этот курьезный исторический факт — и подарок Брандта, и гонку, и помятое крыло. Но одно дело — читать об этом в мемуарах, в исторических анекдотах, лениво переворачивая страницы, и совсем другое — стоять на крыльце Петерсберга и слышать, как двухтонный немецкий снаряд выносит с трассы.

В какой-то момент у него внутри все перевернулось: а что, если история пойдет не так? Что, если прямо сейчас «разрядка» закончится похоронами, а мир покатится по совершенно иному, кровавому сценарию? Все эти протоколы и графики визитов, казавшиеся ему, человеку XXI века, забюрократизированной мишурой, на самом деле были естественными скрепами, державшими хрупкий двадцатый век от падения в бездну. Но это понимаешь только тогда, когда начинает трещать.

Если бы сегодняшняя самодеятельность Генсека закончилась трагедией, не только новой восточной политике, разрядке, но и всему миру как таковому мог прийти банальный ядерный конец. В воображении Стрельца одна за другой начали вспыхивать жирные передовицы западных газет: «Политическое убийство в Бонне!», «Советы использовали собственного Генсека в качестве киллера», «Коммунистам доверять нельзя», «Не пора ли расчехлять ракеты?» И так далее, и тому подобное. Это могло стать необратимым поворотом истории.

— Костя, я ведь знал про эту чертову машину… — глухо выдавил из себя Кузнецов.

— Все мы знали, Игорь, — примирительно отозвался Стрелец.

— Я не «все»! Я за безопасность здесь головой отвечаю! — полковник резко обернулся. — Я должен был учитывать особенности характера вождя. Это ж не новость, как он заводится от… шедевров автопрома. Меня же этому учили.

— Ну, сильно сомневаюсь, что на лекциях вас учили, как отнимать ключи у Генерального секретаря… — мрачно усмехнулся Стрелец.

— Я обязан был учесть любые случайности! — упрямо твердил полковник.

«Черный лебедь», — мысленно процитировал советник Нассима Талеба, о котором в семьдесят третьем году полковник Кузнецов еще ничего не мог знать. Но это определение из далекого XXI века как нельзя лучше характеризовало случившееся. Вслух же Стрелец произнес другое:

— Знаешь, меня в этой истории больше всего поразила выдержка канцлера.

— Согласен, — кивнул полковник, понемногу остывая. — Сначала он глазом не моргнул, когда Леонид Ильич пригласил его на эти незапланированные… покатушки, а после аварии вел себя так, как будто все идет по протоколу. Он нас сегодня крепко выручил.

Стрелец спокойно поднял руку, призывая резидента к спокойствию. Его аналитический ум, подпитанный знанием будущего, уже полностью переключился из режима паники в режим холодного расчета.

— Давай подведем итоги: Леонид Ильич цел, канцлер цел. И это сейчас самое важное, — убедительно произнес Стрелец. — Все участники отделались легким испугом, что можно считать минимальной ценой за подобное безумие. Сейчас не время посыпать голову пеплом. Смотри: изоляция Петерсберга, которая на трассе едва не сыграла с нами злую шутку, теперь превращается в колоссальное преимущество. Наша первоочередная задача — удержать информационное поле под полным контролем. Будет непросто, но это наш единственный шанс.

— Это невозможно, — возразил полковник. — Понятно, что ведомство канцлера будет молчать до последнего. Для них это тоже конфуз — подарили машину, на которой едва не убили лидера сверхдержавы. Но утечка все равно случится. На заводе в Штутгарте уже знают, что эксклюзивное купе разбито. Эвакуаторщик, рабочие, обслуга, чья-то жена или любовница… Слишком много народу так или иначе причастно к произошедшему. Так что скрыть это не удастся.

— Не спорю, через сутки, а может и раньше, какой-нибудь Шпигель начнет громить саммит, — Стрелец выдержал паузу. — Мы должны действовать на опережение.

— Ну и как нам минимизировать репутационные потери? — полковник с силой стукнул по столу.

— Минимизировать? Нет, Игорь. Мы не будем минимизировать, — уверенно заявил Стрелец. — Мы превратим эти потери в наши главные преимущества. Мы перевернем эту историю с ног на голову.

Кузнецов ничего не ответил, лишь молча щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Советник тут же подошел к окну и распахнул тяжелые створки настежь — он органически не выносил сигаретного дыма. В комнату вместе с шумом ночного леса ворвался чистый горный воздух.

— И как ты себе это представляешь? — Кузнецов не успевал за фантазией советника. — Напишем в «Правде», что Генеральный секретарь ЦК КПСС провел успешные испытания немецкой автомобильной техники в экстремальных условиях?

— Почти, — кивнул Стрелец, придвигая к себе чистый лист бумаги. — Давай трезво посмотрим на образ Брежнева, который сейчас тиражирует западная пресса. Как они его называют? «Мрачный кремлевский вождь», «Холодный догматик», «Тоталитарный диктатор», «Русский медведь». Для них советский Генсек — это не человек, а функция, застегнутая на все пуговицы, бездушный элемент безжалостной системы. А что на самом деле произошло сегодня на горе Петерсберга?

— Сегодня он чуть не ухандохал немецкого канцлера! — мрачно буркнул Кузнецов.

— Нет, Игорь, посмотри шире, — Стрелец требовательно постучал ручкой по столу. — Сегодня западный мир впервые увидел не функцию, а живого человека. Страстного, увлекающегося, отчаянного. Мужчину, который обожает скорость, который ценит хорошую технику, который не побоялся сесть за руль незнакомой мощной машины и поехать так, как ездят их собственные молодые миллионеры или кинозвезды. Это же чистый Голливуд! Одним этим заездом Брежнев вдребезги расколотил стереотип о скучном советском аппаратчике без лица и в сером пальто.

Кузнецов задумался. Абсурдная, на первый взгляд, логика советника начинала обретать смысл.

— Советский лидер за рулем капиталистического спорткара… — медленно, пробуя слова на вкус, произнес резидент. — В этом действительно что-то есть. Но как быть с самой аварией? То, что он расколотил машину, прямо говорит о том, что он… ну, скажем так, не справился с управлением. Для лидера ядерной державы это паршивый эпитет. «Не справился с управлением» в контексте международной политики звучит пугающе.

— А мы сместим акценты, — Стрелец начал быстро набрасывать тезисы на бумаге. — Официальная версия должна звучать принципиально иначе: это были не «неуправляемые гонки», а неформальный, дружеский тест-драйв. Леонид Ильич, как истинный знаток техники и фронтовик, решил лично проверить предельные возможности новой немецкой машины.

— И лимиты оказались ниже, чем возможности советского водителя? — с иронией усмехнулся Кузнецов. — Так себе объяснение, Костя.

— Какое есть. Чтобы сделать лимонад из лимона, надо приложить усилия, — Стрелец отложил ручку и твердо посмотрел на резидента. — Через Истомина оперативно согласуем с Баром правильный нарратив, он поддержит и поможет. Идея такая: Леонид Ильич тестировал машину. На крутом вираже подвеска или тормоза — без разницы — просто не выдержали безумного натиска русской души. Заметь, Брандт сам после аварии сказал: «Металл — это просто металл, мы сделаем новую». И Брежнев ему ответил, что тормоза слабоваты для нашей езды. Это же гениальная фраза, Игорь! Мы сделаем упор на то, что советский лидер указал немецким инженерам на конструктивный недостаток их новинки! Это не Брежнев не справился с машиной. Это машина не справилась с Брежневым!

Кузнецов откинулся на спинку кресла и расхохотался. Его изворотливый ум просчитывал реакцию западного читателя.

— Знаешь, Костя… А ведь это может сработать, — полковник утер слезы, выступившие на глаза от смеха. — Для немецкого обывателя автобан и скорость — это святое. Это элемент их национальной гордости, их личной свободы. Если они узнают, что глава СССР — точно такой же «автомобильный маньяк», как и они сами, это вызовет колоссальную волну симпатии. Вместо «красной угрозы» с Востока они увидят мужика, который тоже обожает притопить педаль газа.

— Вот именно! — Стрелец оживился. — Подадим это как высшее проявление доверия и дружеской атмосферы визита. Лидеры двух стран, отбросив скучный протокол, без охраны, как старые друзья, садятся в одну машину. Это символ! Символ того, что между ФРГ и СССР больше нет сковывающего страха. Если они могут вместе лететь в кювет на «Мерседесе» и потом шутить об этом — значит, они смогут договориться и по поводу европейской безопасности, и по поводу нерушимости границ. Это и есть разрядка в действии. Разрядка на скорости сто двадцать километров в час.

— Так и представляю себе этот заголовок, — довольно ухмыльнулся Кузнецов. — Одно плохо, Костя… Виктория Петровна после этого с ним месяц разговаривать не будет.

Напряжение, державшее полковника весь день, потихоньку начало отступать. Он устало потер переносицу и потянулся к кофейной чашке.

— Да, Константин Иванович… — ухмыльнулся Кузнецов. — Дипломатия — это все-таки великое искусство делать конфету… из подручных материалов. Главное теперь, чтобы в Москве, на Старой площади, оценили эту тонкую игру. Если Суслов пронюхает, что мы намеренно выставляем генсека «лихачом» и фанатом буржуазных автогонок, нас обоих живо отправят тестировать преимущества белорусских тракторов где-нибудь в районе Крайнего Севера.