ЛИЧНАЯ ПРОСЬБА КАНЦЛЕРА

Советско-германские переговоры продолжались в режиме нон-стоп. Оказалось, что, несмотря на тщательную подготовку и проработку документов, лидеры двух стран решили лично вникнуть в каждый вопрос, каждое слово, едва ли не в каждую запятую. Как ни старались помощники Леонида Ильича избежать гуманитарной тематики, сделать это не удалось.

Сидя в удобном кресле, практически один на один с канцлером, если не считать переводчиков и маячивших вдалеке помощников, Брежнев потирал искусно загримированную ссадину на лбу — единственное свидетельство вчерашних гонок. Пока ему нравилось, как все идет, но шестое чувство подсказывало: расслабляться рано.

Дождавшись, пока Генсек допьет свой чай, Брандт вытащил из папки документ.

— Леонид, мы ценим дух открытости и смелость, которую ты продемонстрировал вчера, — канцлер, зная, как остро советская сторона реагирует на гуманитарные вопросы, принял решение подать эту тему как свою собственную инициативу. — Я не стану повторять, насколько болезненно этот вопрос воспринимается общественностью Федеративной Республики… Хотя, как и все немецкие политики, я завишу от настроений избирателей. Накануне твоего приезда мне передали петицию от советских немцев. Свыше сорока тысяч подписей. Они просят позволить им выезд на историческую родину для воссоединения семей. Люди больше не верят в восстановление Автономии немцев Поволжья, но они хотят вновь обрести дом: жить, учиться и работать рядом с такими же, как они, — по вере, по культуре…

Лицо Брежнева едва заметно изменилось, отяжелело и словно застыло, густые брови сошлись у переносицы, а пальцы, крутившие до этого золотую ручку, замерли. Тема национальной эмиграции была для него болезненной и неприятной. Время от времени, размышляя о росте настроений, связанных с желанием отдельных представителей покинуть страну, он задавал себе вопрос, а что, если бы всем остальным было куда стремиться, как немцам — в Германию, а евреям — в Израиль? Неужели и они захотели бы уехать из Советского Союза?

Казалось бы, кремлевская власть еще в первые десятилетия своего существования решила национальный вопрос: советские республики по периметру, автономии внутри Российской Федерации. Национальные компартии, элиты, школы, культуры, языки под началом единого центра. Что еще надо⁈ Да, центробежные силы тогда еще не звучали в полную мощь, но лиха беда начало.

Под покровом внешнего единства и благополучия все явственнее бурлило. Бурлило в самом СССР, бурлило и в странах Варшавского договора. «Не просто так Советский Союз ввел войска в Прагу, возвел Берлинскую стену, согласился с особым статусом Югославии», — Леонид Ильич снова и снова мысленно прогонял эту болезненную тему. Она пахла идеологическим пораженчеством и обнажала слабость советского строя.

Брежневу захотелось, чтобы Суходрев переводил слова канцлера бесконечно. Если бы Вилли обратился к нему от имени федерального правительства, Генсек бы его послал — заранее предупрежденный, именно так он решил для себя еще в Москве. Но Брандт преподнес это как личную просьбу. Не прислушаться к ней Брежнев не мог: слишком многое было поставлено на карту, но самое главное — сменить союзника на Западе будет нелегко, если вообще возможно. Генсек решил не лукавить.

— Вилли, — Брежнев мельком взглянул на петицию, — я видел эту бумагу. СССР ценит вклад советских немцев в восстановление страны после войны, их самоотверженный труд в тяжелые годы войны, которую, кстати, не мы развязали. Это честные, трудолюбивые, дисциплинированные граждане. Инженеры, колхозники, строители… Ты политик большой, масштабный и должен чувствовать государственную логику. Пойми меня правильно: дело ведь не только в немцах.

Брежнев подался вперед, открыто глядя в глаза собеседнику.

— Стоит мне сейчас приоткрыть эти ворота, Вилли, хотя бы на палец, — признался Леонид Ильич, — их снесет. Вслед за немцами попросятся остальные. Евреи потребуют свободный выезд в Израиль, прибалты начнут мутить воду, а за ними — и черт знает кто еще! Мы не можем превращать государственные границы Советского Союза в решето. Наше Политбюро этого не поймет, да и советский народ не одобрит. Идеологически это неприемлемо.

Брандт слушал внимательно, не перебивая, но взгляд его оставался полным решимости. Он не собирался отступать. Канцлер чувствовал: хотя советский лидер и упрямится, вчерашний инцидент на серпантине, где они едва не свернули себе шеи, создал между ними тонкую, очень личную нить мужского братства. Он не хотел спекулировать на чувстве вины, которую испытывал гость за последствия вчерашнего нарушения протокола. Тем не менее авария явно открывала дорогу для дополнительных уступок со стороны Москвы.

— Леонид, я понимаю твои внутренние сложности, — мягко ответил Брандт, убирая руку с петиции. — Но для нас это не вопрос геополитики. Это вопрос гуманитарный. Немецкое общественное мнение давит на меня. Если бы вы восстановили национальную автономию, мне было бы легче отбить мяч…

— Вилли, это невозможно, — вздохнул Брежнев. — Земли немецкой республики еще во время войны были разделены между соседними областями. Как ты себе представляешь: это можно открутить назад? Времена не те.

— Тогда позволь им вернуться на историческую родину, — твердо произнес канцлер. — Нам нужен компромисс.

Генсек тяжело вздохнул.

— Пусть принесут мне еще чашку чая, — попросил он.

Брандт сделал едва заметный жест рукой своим помощникам. Он означал: торопитесь медленно. Канцлер видел, что советскому другу надо дать время на принятие решения. Изучив порывистый характер Леонида Ильича, Брандт был уверен: даже вопреки мнению большинства в Политбюро, Генсек найдет правильный ответ.

Брежнев взял чашку со свежим чаем, сделал глоток и заговорщически посмотрел на Брандта.

— Хорошо, Вилли. Давай так, — тихо, почти конфиденциально произнес Брежнев. — Раздувать эту тему в прессе мы не дадим. Никаких громких заявлений, никаких официальных программ репатриации. Но… я дам личное указание Андропову, КГБ и ОВИРу. Мы начнем выпускать твоих немцев. Тихо. Небольшими группами. Сначала по паре десятков человек в месяц, потом — больше, под видом воссоединения семей. Вы со своей стороны не подведите их с документами, подтверждающими права родства. И чтобы без шума в газетах вроде: «Посмотрите, они бегут из СССР!» Договорились? Ты получаешь людей, я сохраняю лицо и порядок внутри страны.

Брандт облегченно выдохнул. Это была победа. Реальная, осязаемая победа его новой восточной политики.

— Это благородный шаг, Леонид. Я ценю его, — канцлер кивнул. — Мы обеспечим правильную тональность в СМИ. Никаких победных реляций.

— Смотри, тут твой кровный интерес! — заметил Генсек. — Если начнете использовать немецкую эмиграцию как оружие против нас, ручеек тут же иссякнет. И я сам, лично, поставлю в этом деле точку.

— Принимается, — Брандт с благодарностью посмотрел на собеседника. — Есть еще один деликатный момент. В Алма-Ате, Душанбе и других городах сейчас под арестом находятся активисты из числа советских немцев, которые организовывали эти письма и сбор подписей, — канцлер передал Генсеку список с фамилиями.

Брежнев недовольно поморщился.

— Леонид, они не диссиденты, — аккуратно продолжал Брандт. — Они не борются против советской власти, не распространяют антисоветскую пропаганду и не требуют свержения строя. Все, чего они хотели, — это уехать. Освободи их. Пусть эти уедут первыми, тихо, в самой первой группе. Для меня это важно.

Генсек обдумывал слова канцлера.

— Не получится, Вилли, — наконец нарушил молчание советский лидер. — Во всяком случае, не сразу.

— Почему? — на лице Брандта застыло недоумение.

— Потому… Потому, что это — цена.

— Цена?

— Как тебе объяснить… Национальный вопрос — это очень щекотливая тема в нашей стране. Он не решен идеально, совсем нет, но в том виде, в котором существует на сегодняшний день, позволяет сохранять баланс и политическое равновесие. Если инициатива по твоим людям будет открыто исходить от меня, партия не поддержит. Это — дело принципа. Поэтому, готовясь к визиту в Германию и зная, что ты поднимешь эту тему, я подготовился. Мы подсказали немецким активистам, как правильно действовать через Президиум Верховного Совета, но мы также честно предупредили их о последствиях. И тебя я тоже предупреждаю: одни ведомства будут выпускать людей на родину, другие — задерживать нарушителей общественного спокойствия. Придется потерпеть. Да будет тебе известно, — Брежнев постучал пальцем по листку со списком фамилий, — некоторые из организаторов в курсе. Такой компромисс я могу тебе предложить. По-другому — никак.

Канцлер с пониманием посмотрел на Генсека. Ему, конечно, хотелось, чтобы все до последнего человека быстро и без проблем вернулись в Германию. Но то, что предложил советский лидер, было намного лучше, чем ничего. И это был настоящий прорыв.

— Договорились.

Брежнев крепко, по-мужски пожал ладонь канцлера ФРГ. Еще один опаснейший барьер в двусторонних отношениях был успешно пройден, а разбитый вчера «Мерседес» на глазах превращался в самую эффективную разменную монету этой весны.

— Но и ты мне помоги убедить Шмидта!

* * *

Майское солнце щедро заливало внутренний дворик советского посольства в Бонне. Но на душе у гостя из XXI века Евгения Стрельца — ныне политического советника посольства СССР в Бонне Константина Басова — было муторно. Вчерашнее воодушевление, возникшее после того, как они с полковником Кузнецовым умудрились превратить крушение брежневского «Мерседеса» в победу советской дипломатии, сегодня отошло на второй план. Несмотря на все усилия, он так и не придумал, как предупредить деда о поджидающей его в будущем авиакатастрофе.

Почему-то всегда находчивому и изобретательному советнику, когда дело коснулось личного, не приходило в голову ничего, кроме как подойти и выпалить: «Здравствуйте, я ваш внук из будущего. Пожалуйста, не садитесь в вертолет через восемнадцать лет». Детский сад — да и только. Кузнецов, уж на что друг и товарищ, но и тот первый посоветовал бы ему подлечить мозги. В конце концов он решил действовать по ситуации.

Стрелец шел по коридору третьего этажа, заглядывая в кабинеты. Именно в этой части здания Серафима Павловна выделила места для работы избранным ею членам советской делегации. Остальные пусть справляются, как хотят. «В этом вся Серафима, — подумал Стрелец. — Всегда все знает лучше всех. Кому что положено, кому — не положено. Интересно, почему она с такими удивительными способностями так и не обзавелась собственной семьей?» На этот счет в посольстве, где все знали все и про всех, а сплетни были таким же необходимым элементом человеческого существования, как воздух, не было произнесено ни единого слова. Серафима Павловна Царева оберегала тайны своей личной жизни покруче, чем Форт Нокс.

Внезапно до советника донеслись знакомые голоса. Из-за приоткрытой двери доносился разговор двоих: Серафимы Павловны и его деда. Стрелец инстинктивно замедлил шаг. Толстый ворс ковровой дорожки, которая, казалось, специально была уложена здесь для любителей чужих секретов, надежно приглушил его шаги. Он замер у массивной дубовой створки. Изнутри повеяло едва уловимым, но характерным ароматом духов Серафимы Павловны — элегантным миксом цитруса и шипра.

— Серафима, оставь этот тон для коллег по работе, — спокойно выговаривал Алексей Владимирович. — Прошлое не исчезает просто так, даже если на него наклеить гриф «Совершенно секретно». Неправильно называть нашу жизнь ошибками молодости. Все, что бы ни происходило с нами, становится частью наших личностей. И плохое, и хорошее. И ты для меня — не просто воспоминание.

— Тогда почему мы не вместе, Леша? — срывающимся голосом произнесла она.

За дверью повисла тяжелая, осязаемая тишина. Стрелец замер, боясь сделать даже вдох. Ему стало неловко оттого, что он невольно стал свидетелем чужой драмы. Но и убежать от этой чертовой двери не хватало сил.

— Ты не захотела ехать со мной в Сибирь, — без всякого упрека, просто констатируя факт, ответил Алексей Владимирович. — Решила остаться в Москве, в МИДе и не зря. О тебе по праву говорят, что ты одна стоишь целого посольства. Я тебя не виню и не винил. Это жизнь. Это твоя жизнь. Наверное, для тебя работа оказалась важнее.

— А я все эти годы я тихонько следила за тобой, за твоей женой, за твоим Борькой, — глухо отозвалась Серафима. — Отличный парень, кстати, растет. Каждый раз я думаю, что это мог быть наш с тобой ребенок…

— Сима, ничего не изменишь…

Стоя у двери кабинета, Стрелец сходил с ума. «Борька» — это же его отец. Советник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Упоминание родного имени, окончательно привязало эту призрачную реальность к его собственной судьбе. Семейные хроники, которые он лениво выслушивал на даче под бабушкин чай с пирогами в том своем времени, на глазах превращались в сложнейшую психологическую драму.

«Вот почему она так одинока, — пронеслось в голове у Стрельца. — И вот почему она выделила лучший кабинет в дипмиссии именно деду и его ассистентке. Подсознательно она до сих пор его опекает».

— Сима, ты совсем не изменилась… Такая же красивая… Совершенная и неприступная…

— Да ну тебя, Леша! — в ее голосе промелькнула совсем незнакомая смущенная девичья интонация.

Стрельцу показалось, что он услышал звук поцелуя. Советник подумал о том, что не переживет, если дед, даже не зная, что перед ним собственный внук, застукает его на месте преступления. Стараясь ступать как можно тише, он направился в противоположный конец коридора.

* * *

Саммит саммитом, но текущие дела требовали неотложного внимания полковника Кузнецова. В комнате без окон, находящейся под круглосуточной охраной, его ждал Юрий Антонович Ледников. Все процессуальные формальности были соблюдены, и оба шпиона уже дали признательные показания. Однако Игорь Прокопьевич хотел разобраться для себя лично: как такой выдающийся специалист, фронтовик, блестящий ум и светило советской дипломатии мог совершить столь глупый и бессмысленный поступок? Одно он понимал точно: весь сыр-бор разгорелся вовсе не из-за денег.

Кузнецов спустился в подвал. Дежуривший в этот момент лейтенант Сазонов встретил его по всей форме.

— Сазонов, не ори, и так голова кругом от обилия людей… Влиятельных и требовательных, — махнул рукой полковник. — Ну что тут у тебя? Как гости себя ведут?

— Марфа Григорьевна бесчинствует, — доложил молодой офицер.

— Это как раз не удивляет, — пробормотал Кузнецов. — А что сам?

— Юрий Антонович сидит молча, от еды отказался. Выпил только немного воды. У меня сложилось впечатление, что он не до конца понимает всю тяжесть ситуации, в которую попал.

— Открой мне Ледникова, — приказал полковник.

Сазонов согласно кивнул, выбрал нужный ключ и уверенно шагнул к помещению в конце коридора. Услышав лязг поворачивающегося механизма, Марфа Григорьевна c новой силой начала колотить в дверь собственной темницы. Лейтенант вопросительно посмотрел на резидента.

— Да ну ее, — буркнул полковник. — Пусть беснуется. Наверху все равно ничего не слышно. Через два дня полетит лебедушка на Родину, которую променяла… По большому счету, на ничто.

Дождавшись, когда дежурный откроет замок, Кузнецов зашел в импровизированную камеру, где заперли Ледникова. Тусклая лампочка едва освещала небольшое пространство. Юрий Антонович сидел на единственном стуле, сцепив пальцы в замок и глядя в одну точку прямо перед собой. Даже в этом унылом полумраке, без галстука и со смятыми манжетами когда-то безупречной белой сорочки, он умудрялся сохранять остатки былого величия.

— Оставьте нас, лейтенант, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Дверь за спиной Кузнецова захлопнулась. Он не спеша огляделся, достал из кармана пачку Marlboro и зажигалку. Протянул Ледникову.

— Курите, Юрий Антонович, — в голосе полковника отсутствовали эмоции. — Через пару дней про американский табак вам придется забыть навсегда.

Ледников будто вынырнул из омута. Он растерянно посмотрел на полковника, на протянутую пачку сигарет, затем — на свои собственные руки.

— Сказать по правде, — продолжал Кузнецов, — кого-кого, но вас в этом месте и в этой роли я мог представить в последнюю очередь. Что же пошло не так, Юрий Антонович?

— Свои показания я уже подписал, — Ледников даже не потянулся к сигаретам. — Можете отправлять меня в Москву первым же спецрейсом. Я готов ответить по всей строгости советского закона.

— Полно вам, Юрий Антонович. Процессуальная бумага для трибунала — это одно. Меня интересует другое. Мы ведь с вами не первый год знакомы. Вы прошли всю войну, вытаскивали сложнейшие переговоры в Женеве и Нью-Йорке. Ваш аналитический ум — это национальное достояние, черт меня дери! И вдруг — такая дешевая, топорная схема. Неужели вы не думали, что вас просчитают на раз-два? Советская контрразведка, как и советская дипломатия, — это не фунт изюма!

Ледников едва заметно усмехнулся и снова перевел взгляд на свои сцепленные пальцы.

— Пожалуй, я погорячился, отказавшись от сигарет.

Полковник протянул ему пачку и щелкнул бензиновой зажигалкой.

— Просчитают… Не просчитают… Конечно, понимал. Я ведь сам когда-то помогал составлять инструкции по безопасности для дипломатического корпуса.

— Тогда зачем⁈ — Кузнецов подался вперед. — Из-за денег? Не смешите, не поверю. У вас госдача, спецраспределитель, оклад в валюте, казенная машина, валютные суточные. Уважение. Карьерные перспективы. Ваша Марфа Григорьевна ни в чем не знала отказа, из заграничных командировок чемоданами шмотки везла. Что вы надеялись получить взамен?

— Деньги… — Ледников выговорил это слово с таким глубоким презрением, что полковник невольно отстранился. — Если бы все в этом мире измерялось грязными бумажками, Игорь Прокопьевич, жить было бы гораздо проще. На деньги мне плевать. Я советский человек и умру советским человеком, пусть даже в подвалах Лефортова.

— Тогда объясните мне, дураку, мотив! — Кузнецов начинал злиться. Как профессионал, он ненавидел пробелы в логике. — Если не шкурный интерес, то что? Вы разочаровались в марксизме-ленинизме?

— Я уже сказал, что умру советским человеком! — Ледников с усилием выдохнул сизый дым, и его голос сорвался на глухой хрип.

— Тогда в чем дело? — настаивал полковник. — Какой черт вас дернул, не считая, конечно, вашей неосмотрительной супруги?

— Амбиции…

— Амбиции? — недоверчиво усмехнулся Кузнецов. — Да вас не в этом, так в следующем году назначили бы послом, а возможно, и замминистра! Какие, к черту, амбиции? Не обманывайте ни себя, ни меня.

Ледников снова жадно затянулся.

— А вы, Игорь Прокопьевич, разве не видите? — еще тише спросил Ледников.

— Что я, по-вашему, должен видеть? — окончательно взъярился Кузнецов.

— Вы — советский резидент — разве не видите, куда нас приведут все эти игры с Западом, — решившись, Ледников даже как-то выпрямился, — сначала мы потеряем ГДР. В Кремле оглянуться не успеют, как Бонн сожрет ее с потрохами. И ваш любимый канцлер будет заседать в Берлине. А семнадцать миллионов восточно-германских немцев пойдут на Запад с протянутой рукой. Потом мы потеряем Венгрию, Прагу и Варшаву. Эти лавочники давно уже крутят носом в поисках выгоды, а все их клятвы гроша ломаного не стоят. А потом… Потом… мы потеряем страну.

— А вы, значит, своим предательством эту страну как раз и спасли бы, так, что ли? — Кузнецов пристально посмотрел в глаза собеседнику. — Детский сад. Юрий Антонович, не нам с вами сомневаться в линии партии. На Старой площади знают, что и как стоит делать. «Программа мира», принятая на XXIV съезде КПСС — это серьезная заявка на мировое лидерство. Кстати, не вы ли ее писали?

— Очнитесь, Игорь Прокопьевич! Какое лидерство? Мы еще можем удержаться в рамках закрытой системы Варшавского договора, но конкурировать с ними… — Юрий Антонович махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, должно было находиться окно. — Никогда! Нас погребет под лавиной индивидуализма и реваншизма!

— Не ожидал услышать от вас такие речи… — Кузнецов даже несколько растерялся.

— Я и сам не ожидал, что мне придется убеждать вас, профессионала высочайшего уровня, в таких элементарных вещах! — горько воскликнул Ледников. — Но, похоже, вся наша партийная элита ослепла в погоне за сиюминутными выгодами.

— Юрий Антонович, поменьше пафоса, — Кузнецов быстро справился с удивлением и вернул лицу жесткое выражение. — Стремление к изоляционизму уже привело к серьезным перекосам в экономике. Ракетами народ не накормишь. Да на одних ракетах и далеко не улетишь. Такую войну выиграли, а люди до сих пор живут скромнее, чем ваши несостоявшиеся новые хозяева. Это мы и пытаемся исправить.

— Да ну их, — махнул рукой Ледников. — Какие они мне хозяева. По большому счету, не справились даже с такой простой задачей, как кадровое назначение на место Истомина. Что они могут⁈

— А может, они просто лучше ориентируются в политической ситуации? Понимают, что политика — это искусство возможного, а не игра в хотелки? — задал риторический вопрос советский резидент.

— Что тут говорить. Сделанного все равно не воротишь. Мне очень жаль, — Ледников открыто посмотрел в глаза полковнику.