ЗА МИЛЛИАРДЫ ГОЛОСУЮТ ВЕЗДЕ

Дед Алексей учил маленького Стрельца играть в шахматы, рассказывал истории о героическом прошлом своего отца, которого правнук уже не застал. Они вместе ходили на корт, и c тех самых пор Стрелец стал самым ярым поклонником этого вида спорта. Он даже помнил, как подавал Алексею Владимировичу мячи, когда сам был чуть выше теннисной ракетки. Эти отношения сыграли огромную роль в его становлении.

Алексей Владимирович всегда уважал личное пространство внука, серьезно относился к его фантазиям, заблуждениям, страхам, надеждам и всегда находил для него время. Более-менее ясно Евгений помнил деда лет с пяти. Именно тогда с ним случилась первая драма: соседская девочка Настасья, в которую мальчик влюбился с первого взгляда, выбрала его друга Генку. Стрелец вспомнил, как яростно они подрались, как он разбил товарищу нос, как недовольны были родители, а Настасья потребовала, чтобы он никогда больше к ней и близко не приближался. Ему хотелось, чтобы той драки вообще никогда не было и чтобы тот злосчастный день навсегда выпал из действительности. Но если уж так совсем нельзя, то лучше было умереть, чем терпеть ее пренебрежение.

Стрелец тогда еще не знал, что такое разбитое сердце, его представления о конфликтах ограничивались мультяшными гонками героев друг за другом, где победа всегда доставалась «хорошему». В голове у мальчонки возникла неразрешимая дилемма: если Настасья не прощает его, значит — он «плохой». Но как он может быть «плохим», если не сделал ничего дурного, а просто любит свою соседку?

Алексей Владимирович не стал объяснять ему сложные вещи — вместо этого они начали ходить на рыбалку. Вставали рано, когда только начинало светать. Брали с собой удочки, заготовленную с вечера наживку, термос с горячим чаем и бутерброды. Часами они сидели в лодке посреди озера без единого слова, в ожидании клева, и, казалось, сами становились частью безмолвного утреннего пейзажа. Через какое-то время Стрельцу-младшему полегчало. Сначала он перестал вздрагивать, когда Настасья пробегала мимо, потом стал реже о ней думать, а позже ему и вовсе стало все равно. Жизнь снова обрела прежние краски, наполнилась звуками и множеством любопытных вещей, на которые стоило тратить время.

А потом деда не стало. Вертолет, в котором он летел на инспекцию какого-то сибирского завода, потерпел крушение. Все, кто находился на борту, погибли. Вскоре не стало и страны, которой Алексей Владимирович всю жизнь служил верой и правдой. И только теперь Евгений понял: он так и не успел основательно познакомиться с дедом, но именно через него лучше узнал самого себя.

Наблюдая за дедом — за тем, каким он был, когда самого Стрельца еще не было на свете, — Евгений не знал, как правильно поступить. Больше всего ему сейчас хотелось обнять Алексея Владимировича и предупредить о катастрофе, чтобы тот ни в коем случае не садился в вертолет. Но Стрелец не понимал, как это сделать, чтобы дед поверил и не поднял его на смех.

Его также беспокоил вопрос, имеет ли он на это право: ведь любое вмешательство в прошлое непременно повлияет на будущее и может привести к непредсказуемым и необратимым последствиям. «Стоп, — подумал Стрелец. — Почему к необратимым? Если можно изменить будущее один раз, то почему нельзя сделать это дважды? Или трижды? И вообще, если это под силу ему, то кто сказал, что он такой единственный? Или все-таки нельзя? Но тогда в чем смысл того, что с ним произошло? И может ли будущее существовать в принципе, если каждый, наделенный такой возможностью, станет заниматься самодеятельностью?»

— Константин Иванович, — от невеселых размышлений советника отвлек голос референта Зотова.

Стрелец поднял глаза. В паре шагов от Зотова стояли Алексей Владимирович Стрелец и его миловидная помощница.

— Позвольте представить? — молодой человек не заметил, как начальник переменился в лице. — Алексей Владимирович Стрелец — советник товарища Патоличева. Анна Николаевна…

— Вам нехорошо? — встревоженно глядя на Стрельца, спросила молодая женщина.

— Н-нет, что вы… Задумался просто, — ответил он.

— Константин Иванович Басов, политический советник, — не обращая внимания на нюансы, продолжал Зотов. — Константин Иванович лично курировал процесс переговоров товарища Дамбицкого… Он в курсе всех деталей.

Стрелец медленно встал с кресла и протянул руку для приветствия. Дед ответил. Ладонь у него была теплая и сухая, как в детстве. В это мгновение вся предыдущая жизнь советника пронеслась у него перед глазами, к горлу подступил комок, а на ресницах заблестели слезы.

— Нет, вам все-таки нехорошо! — продолжала настаивать Анна Николаевна.

— Простите, что-то в глаз попало, — произнес Стрелец первое, что пришло на ум.

— Константин Иванович, подскажите, где здесь можно поработать в тишине? У меня, знаете ли, полный чемодан срочных документов, — спросил дед.

— Минуточку, — Стрелец не мог оторвать взгляда от дорогого человека. — Минуточку, сейчас я что-нибудь придумаю. Посидите пока здесь, — он жестом указал на глубокие кресла. — Сергей Петрович, принесите нашим гостям кофе и что-нибудь перекусить. Я быстро!

Советник бросился в туалетную комнату. Он несколько раз умылся ледяной водой, пытаясь вернуть душевное равновесие, но это помогало слабо. От мысли, что у него появился шанс спасти деда, но совершенно непонятно, как им воспользоваться, кружилась голова.

* * *

Из празднично украшенного банкетного зала доносились приглушенная классическая музыка и звон хрусталя, переплетавшиеся с резкой немецкой речью и мягким русским говором. Огромные окна, выходившие в сад, были распахнуты настежь, отчего казалось, будто гости пируют прямо на природе. Потянуло сиренью, дорогим табаком и терпким ароматом лилий, эффектно смотревшихся в высоких напольных вазах.

Слегка взъерошенный Стрелец вернулся в лобби, но застал там одного лишь референта.

— Сергей Петрович, а где наши гости? — спросил Стрелец, удивленно оглядываясь.

— Так Серафима Павловна ехала в посольство и любезно согласилась прихватить их с собой. Она выделит им отдельный кабинет на третьем этаже.

— Могли бы и дождаться, — недовольно заметил Стрелец.

— Товарищ Басов, — попытался оправдаться Зотов. — Оказалось, Алексей Владимирович и Серафима Павловна — старые знакомые. Товарищ Стрелец решил, что не стоит обременять вас в такой ответственный день.

«Вот черт!» — с досадой подумал советник. А потом неожиданно обрадовался, решив, что эта спонтанная отсрочка поможет ему лучше подготовиться к беседе с дедом.

Стоя у высокой мраморной колонны, Стрелец рассеянно наблюдал за происходящим в банкетном зале. Там как раз во всю шла фотосессия. Корреспонденты советских и немецких газет, допущенные в журналистский пул первых лиц, без устали щелкали затворами своих новомодных фотоаппаратов. Было видно, что и Генсек, и канцлер довольны и с удовольствием купаются в лучах славы. Для обоих эта встреча имела не только большое государственное, но и личное значение.

Леонид Ильич думал о том, что три года назад принял верное решение, сделав ставку на Германию. Идеологические противники оказались не готовы к такому парадоксальному шагу советского лидера. Канцлер Брандт чутко уловил скрытый потенциал перспективного сближения двух стран. Другой составляющей успеха стало то, что обе стороны сумели действовать быстро, без оглядки на стереотипы и идеологические догмы. К тому моменту, как остальные игроки опомнились, Московский договор уже был подписан. Брежнев по праву считал это своей личной исторической заслугой.

Он внимательно относился к тому, что говорил Косыгин, и понимал: советская экономика требует серьезных реформ. Однако пробить эти изменения через Политбюро не получалось. Слишком рьяно товарищи по партии придерживались догм марксизма-ленинизма. Хотя, по большому счету, классики описывали, как пролетариату взять власть и как ее удержать, в том числе заигрывая с национальным вопросом. А вот как сделать трудящихся довольными и счастливыми — оставалось загадкой.

Брежнев понимал, что советский человек, как никто другой, заслужил достойную жизнь. Но экономические возможности страны были на пределе, а разрешить мелкую частную инициативу по примеру поляков он не решался. Не столько из-за нехватки власти, сколько потому, что сам искренне не понимал, зачем это нужно и не приведет ли к бунту.

Поэтому концепция кремлевского лидера базировалась на наполнении плановой экономики немецкими деньгами с последующим ростом уровня жизни за этот счет. Генсек был уверен: сейчас главное — выиграть время, а там решение найдется. Председатель КГБ Андропов поддерживал Леонида Ильича, правда, настаивал на том, что стоит слегка подкрутить гайки и подтянуть трудовую дисциплину. Брежнев давить не хотел. Он сам любил жизнь и свято верил в то, что каждый советский человек, помимо права на труд, имеет право на отдых.

Канцлер Брандт исходил из собственных целей и видения будущего. К семьдесят третьему году стало очевидно: экономика послевоенной Германии имеет все шансы стать локомотивом Европы. Но для этого нужны были дешевые энергоресурсы и снижение уровня американского присутствия в стране. Получалось, что самую большую цену за Победу во Второй мировой войне заплатили русские, а основные бенефиты получили США. Не то чтобы Вилли Брандт выступал борцом за высшую справедливость, но в этом перекосе он видел шанс вернуть своей стране субъектность. Поэтому, получив сигнал из Кремля, он не раздумывал. Дешевый русский газ спасет не только Германию, но и всю Западную Европу.

Однако канцлер Брандт не был бы собой, если бы не думал о вечном. Пусть и заслуженно, но разделенный на два государства немецкий народ должен был объединиться. Решить этот вопрос можно было лишь двумя путями: либо войной, любо дружбой. Воевать с Советским Союзом — да и вообще с кем-либо — Брандт не хотел. По всему выходило, что надо дружить, добиваться изменений через сближение. Не только оппозиция, но даже его соратники по Социал-демократической партии не верили в такую возможность, а он ее создавал.

* * *

Наконец публичная часть мероприятия закончилась, и прессу попросили удалиться. Официальный ужин плавно переходил в ту стадию, когда протокольное напряжение первых минут уступает место контролируемому государственному гостеприимству. Официанты в белых перчатках, двигаясь бесшумно и синхронно, убирали тарелки после закусок. На смену рейнскому судаку с рислингом пришло главное блюдо вечера — седло косули с можжевеловым соусом и молодой спаржей. В бокалы гостей полилось густое, почти черное в свете хрустальных люстр немецкое пино-нуар, специально отобранное для этого случая на винодельне Meyer-Näkel в долине Ар. Ценителям французских вин предлагали Château Mouton Rothschild.

Леонид Ильич Брежнев, занимавший центральное место за столом — напротив канцлера, благодушно оглядывал зал. Он любил такие приемы: с хорошей кухней, дорогим табаком и уважительным, почти подобострастным вниманием со стороны вчерашних идеологических противников. Разговор, благодаря виртуозной работе переводчика Виктора Суходрева, тек легко и непринужденно.

— Прекрасная дичь, господин канцлер, — произнес Брежнев, слегка наклонившись к Вилли Брандту и указывая прибором на тарелку. — У нас в Завидово, конечно, не хуже, но немецкие повара знают толк в соусах. Надо бы нашему шеф-повару рецепт передать. Отстает!

Брандт признательно улыбнулся, в его глазах мелькнуло удовлетворение. Канцлер знал, что Брежнев — страстный охотник — понимает толк в дичи. Идею с соусами Брандту вовремя подсказала Рут, оставалось лишь исполнить все на высшем уровне. И, как оказалось, супруга была права.

— Для нас большая честь, Леонид Ильич, что рейнская кухня пришлась вам по вкусу, — негромко произнесла Рут, сидевшая рядом с Генсеком. — Рецепт будет у вашего адъютанта еще до окончания визита. Надеюсь, что и во всем остальном ваши впечатления останутся на самом высоком уровне. Особенно в том, что касается экономики.

Генсек одобрительно хмыкнул. Тема экономики была для него ключевой, хотя он и предпочитал обсуждать ее в общем — широкими мазками, предоставляя работу с цифрами руководителям отраслевых министерств.

Чуть левее оживленно дискутировали министр внешней торговли СССР Николай Патоличев и федеральный министр экономики Ханс Фридерихс.

— Мы берем на себя серьезные обязательства, Ханс, — негромко говорил Патоличев, отодвигая бокал. — Но и вы должны понимать: трубы нужны нам к началу строительного сезона. Ждать одобрения в ваших банковских консорциумах до следующего лета мы не можем.

Фридерихс, молодой и амбициозный технократ, аккуратно промокнул губы салфеткой и отрицательно покачал головой:

— Господин Патоличев, вы требуете фиксированный процент на десять лет вперед. В условиях нынешней инфляции на Западе это огромный риск для наших консорциумов. Нам нужны дополнительные государственные гарантии с вашей стороны. Либо… уступки по цене на сам газ.

— Мы гарантируем вам поставки по фиксированной цене на десять лет вперед, — заметил советский министр. — Вы полагаете, это не гарантия? Сколько будет стоить энергия через десять лет? Да что через десять — через пять! Вы понимаете, какие условия мы даем Германии? И больше никому! Ни-ко-му! В конце концов, это новые рабочие места для ваших избирателей! Вы ведь зависите от них.

— Мы очень ценим ваш подход, но банкиры — черви бумажные, — Фридерихс развел руками. — Под каждый пфенниг им нужна бумажка с гарантией. К сожалению, от меня здесь зависит не все. Наше правительство не выделяет средства напрямую, оно лишь создает условия для кредитования. Но со своей стороны я делаю все возможное, чтобы поддержать проект «газ в обмен на трубы». Считайте меня вашим самым искренним сторонником в правительстве Федеративной Республики.

— Мы хотим ускорить модернизацию и поэтому нуждаемся в дополнительных средствах, в том числе для реформ в легкой промышленности, — Патоличев сослался на идеи Дамбицкого, который накануне делился планами технологической революции в швейном производстве.

— Я постараюсь надавить на банкиров, но мои возможности не безграничны, — уходил от конкретного ответа Фридерихс.

На другом конце стола, где разместились министры иностранных дел, атмосфера была далеко не такой благодушной. И хотя Андрей Андреевич Громыко и его немецкий коллега Вальтер Шеель сохраняли безупречные дипломатические манеры, между ними шел напряженный диалог, не предназначенный для посторонних ушей.

— Господин Громыко, давайте говорить откровенно, — слегка пригубив вино, Шеель наклонился к советскому министру. — Ваш посол и этот его политический советник… Басов, кажется? Буквально оккупировали все каналы связи с аппаратом канцлера. Шагу не дают ступить моим людям из МИДа, общаясь напрямую с Баром за моей спиной.

Громыко даже не повернул головы. Он аккуратно разгладил тыльной стороной ладони край белоснежной салфетки и лишь после этого посмотрел на Шееля своим фирменным, парализующим взглядом.

— Господин министр, — ровно, без единой эмоции произнес Андрей Андреевич. — Алексей Федорович Истомин и Константин Иванович Басов выполняют директивы Политбюро. Если бы они не искали любые доступные способы реализовать стремление наших стран к миру и сотрудничеству, Московский договор так и остался бы стопкой исписанной бумаги. Кто-то должен сглаживать углы. Да и вам это выгодно. Оппозиция и пресса палят по канцлеру, не призывая вас к ответственности. Разве это плохо?

Шеель задумался над словами «Мистера Нет». В них был резон, но крылась и скрытая угроза. Выпустив из рук инструменты контроля, главным из которых была информированность, министр рисковал потерять кресло. Это обстоятельство в последнее время серьезно его беспокоило. Шеель подозревал, что Эгон Бар метит на его место.

— И все равно, я не согласен, МИД должен быть в курсе всего процесса, а не питаться обрезками со стола Бара, — упрямо заметил немец. — У меня складывается впечатление, что ваши люди в Бонне приближаются к опасной черте…

Громыко посмотрел на немецкого коллегу с легким, едва заметным сожалением. Он слишком хорошо знал внутренние расклады в боннской коалиции и то, как сильно Шеель ревнует канцлера к его внешнеполитическим триумфам.

— Вальтер, вы путаете ведомственное соперничество с государственной необходимостью, — веско ответил Громыко. Как обычно, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Новая восточная политика — слишком хрупкая конструкция, чтобы допускать туда широкую коалицию чиновников, каждый из которых пытается выслужиться перед своей партией. Посольство действует эффективно. Если у вашего министерства есть претензии к качеству его работы, изложите их канцлеру Брандту.

— О, вы прекрасно знаете, что Вилли сейчас слушает только тех, кто обещает ему быстрый прорыв, — Шеель сделал вид, что увлеченно изучает поданный десерт, но его глаза сузились. — Вы искусно создаете иллюзию, будто без Громыко этот мост между Востоком и Западом рухнет как карточный домик. Но помните, Андрей, кресло главного дипломата легко теряют те, кто начинает считать себя умнее всей государственной машины. В Бонне хрупкое равновесие. Моя партия формирует эту коалицию, и я не позволю советскому МИДу штамповать соглашения за моей спиной.

Громыко взял бокал с водой и повернулся к Шеелю:

— Стратегическое видение, господин министр, заключается в том, чтобы немецкие трубы как можно скорее легли в советскую землю, а советский газ пошел в немецкую индустрию. И если для этого моим людям нужно контролировать каждый шаг, они будут это делать. Мое влияние вас беспокоить не должно. Беспокойтесь о том, чтобы ваши амбиции не помешали федеральному канцлеру подписывать исторические соглашения. А теперь давайте улыбнемся репортерам — они на нас смотрят.

Шеель тяжело вздохнул. На секунду показалось, что он готов нарушить протокол, но многолетняя выучка взяла верх. Он натянул дежурную улыбку и слегка приподнял бокал навстречу Громыко, процедив сквозь зубы:

— Подписать — полдела. Посмотрим, как ваше соглашение пройдет парламент! У нас единогласно не голосуют!

— За миллиарды голосуют везде! — усмехнулся Громыко.