Так пролежал он почти неделю. В бреду, в горячке, то проваливаясь в темноту, то выныривая на поверхность. Анна почти не отходила. Меняла компрессы, поила с ложки, делала уколы — антибиотики кололи дважды в день, и они, вместе с её упрямством, вытащили его с того света. На пятый день жар спал. На шестой он уже сидел в постели. А на седьмой — вышел на балкон.

Внизу всё жило привычной жизнью. Дымили трубы мастерских, на плацу маршировали бойцы, у причалов покачивались лодки. И кое-что новое: на стапелях, заложенный у самой воды, темнел остов будущего корабля. Судя по размерам — самый маленький, разведчик. Первый из тех, что должны были стать новым флотом.

А новостей было много. Анна рассказывала ему что-то, пока он лежал в бреду, но всё это воспринималось как через мутную призму — искажённо, обрывочно, неинтересно. Теперь же, сидя на табуретке и подставив лицо солнцу, он с удовольствием слушал всё заново. Анна сидела рядом, чинила его рубаху и говорила.

Первое и основное — пленный римский офицер. Тот с которым Сергей дрался на ножах. Он оказался не просто командиром кавалерии. Это был стратиг фемы Климата — военный губернатор всех византийских владений в Крыму. Второй человек после наместника Херсонеса, а по военной линии — и первый. Имперская аристократия в третьем поколении, дальний родственник семьи Фок, лично знакомый с василевсом.

Наученные опытом игры в дипломатию — как старым миром, так уже и здесь, — с ним не церемонились. Иглы под ногти, пакет на голову — зашли как здрасьте. Стратиг держался недолго. Рассказал всё и даже больше чем всё. Под конец даже начал придумывать — лишь бы не пытали. Его слова проверили, перепроверили через других пленных, и картина вырисовывалась безрадостная. Империя готовила большую войну. И то, что случилось под городком, было лишь пробным ударом. Попыткой выведать секрет гремящего оружия, или хотя бы научиться ему противодействовать.

Новость номер два. К ним на службу прибыли ещё два варяжских ярла, тоже сбежавшие от нападок римлян. Вместе с семьями, кораблями и скарбом. Потрёпанные, потерявшие земли, но воинов, готовых встать под ружьё, у них было гораздо больше, чем у первого Ульфа, — почти три сотни отъявленных головорезов, прошедших через десятки и сотни битв. Их приодели, выдав трофеи из последних, и распределили между всеми тремя полками, не только заместив потери, но даже с небольшим приростом. Теперь «Волчий», «Новороссийский» и «Владимировский» снова были укомплектованы до штатной численности.

Из Киева Владимир прислал три десятка сирот вперемешку с детьми своего окружения. Все они хотели знаний, ведь девятиэтажка стала чем-то вроде МГУ или МГИМО в старом мире. Тем, что ребёнок обучается в каменной крепости, гордились, хвастались и боролись за место в учебном классе. Это было престижно. Это давало будущее.

В-третьих, а может, и во-первых, поправлялся Володя. Ранение его было серьёзнее, чем у Сергея, но организм молодой, справился, хоть и не без помощи современных лекарств. О том, что будет, когда закончатся антибиотики, Сергей старался не думать, и на то что они смогут сами что-то синтезировать, надежд не питал. У них был микробиолог — один из гражданских из второго подъезда. Когда его спросили про пенициллин, он прямо, без обиняков, зарезал их мечты. Теоретически, сказал тот, технология выглядит просто: дать хлебу заплесневеть, выделить сине-зелёную плесень, вырастить её в питательном бульоне. На практике — кошмар.

Нужен правильный штамм — из сотен видов плесени только некоторые производят пенициллин в ощутимых количествах. Просто хлебная плесень может быть бесполезной или даже токсичной. Нужна стерильность — весь процесс, от глиняных плошек до ферментации, должен быть стерильным, иначе вместо пенициллина вырастет что угодно, включая смертельно опасные грибки. В десятом веке это почти недостижимо. Нужна ферментация — жидкий питательный бульон, аэрация, насосы, фильтры. Нужно выделение — пенициллин очень нестабилен, его нужно экстрагировать органическими растворителями при низкой температуре, а холодильников у них нет. И, наконец, дозировка и безопасность: неочищенный бульон содержит кучу токсинов, инъекция вызовет анафилактический шок, а приём внутрь бесполезен — пенициллин разрушается кислотой желудка.

Так что вердикт был неутешительным. Можно попытаться получить несколько доз неочищенного препарата для спасения одного умирающего, но для массового лечения раненых это не годится. Даже в полевых условиях двадцатого века это было сложной задачей. Здесь — почти невозможной.

Так что Сергей понимал — те лекарства что пошли на него, не достанутся кому-то другому, возможно его сыну.

Позже, когда они сидели с Анной вечером на кухне и разговаривали, речь зашла о мироустройстве. Сергей посетовал, что с такой интенсивностью боевых действий нормальный мир они построят очень не скоро, а нормальной жизнью — вообще непонятно, заживут или нет.

— А что для тебя нормальная жизнь? — спросила Анна.

Сергей задумался. Потом сказал:

— Такая, чтобы не переживать за детей. За их будущее.

Анна улыбнулась — мягко, понимающе.

— А там, в том, прошлом, думаешь, нормальная, отличная от этой, жизнь?

Сергей пожал плечами. Анна продолжила:

— Да, за счёт технологий может показаться, что отличная. Но на самом деле — не так. Не совсем так. Люди не меняются, что в десятом веке, что в двадцать первом. Вот что ты можешь сказать про здешних князей? Какие они как люди? Смог бы ты подружиться хоть с кем-то из них?

Сергей задумался, потом ответил:

— Вряд ли.

— А там, там мог бы? С мэром, депутатом?

Тут Сергей ответил уверенно:

— Нет.

— Ну вот ты и ответил на свой вопрос. Все войны развязывают те, кто у кормушек, борясь за эти самые кормушки. Третьего не дано. Да и вообще, если человек реально тянется во власть, значит он дозрел, в нём выгорело всё то, что мы называем совестью. Да, они говорят красивые слова, могут вести за собой народ, но сами по себе они уже не нормальные — власть, и даже просто стремление к ней, кардинально изменили их.

Сергей перебил:

— Но не все же такие?

Анна согласилась.

— Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком-то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война — это война, а мир — это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь — проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

— Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

— Нет, Серёж. Он — лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство — это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство — отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство — на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами — он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её — он остаётся лидером. Как только переступит — станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

— Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

— Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

— Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только-только разобрались с одной засадой, только-только похоронили пацанов — и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая-то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что-то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по-человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой — это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что-то противопоставить — те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное — огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора — примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро — пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем — так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант — если дело дойдёт до абордажа. А если нет — добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, — тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом — рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться — понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил — не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

— А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что-то сказать — про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, — но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, — кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд-ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь-девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати-семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля — паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо — рана ныла, но уже не так сильно, — и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

— Что видно? — спросил Сергей, подходя.

Бородин, не оборачиваясь, молча протянул ему свой бинокль. Сергей взял, поднёс к глазам, подкрутил резкость. Утренняя дымка ещё стелилась над водой, но видимость уже была хорошей. Он увидел лес мачт. Куча парусов, белых, полосатых, красных — целый город на воде, растянувшийся вдоль берега от самой гавани Херсонеса до мыса. Он начал считать: десяток, два, три… На четвёртом десятке сбился, понимая что это даже не эскадра, а целый флот. Похоже византийцы собрали всё что только можно было найти в этих водах.

— Это что, всё римляне? — спросил он, опуская бинокль.

Генерал кивнул, не оборачиваясь.

— Скорее всего. Наш Севастополь пришли отбивать.

Сергей перевёл взгляд на берег, где над древними стенами Херсонеса развевался княжеский стяг. Город, взятый без единого выстрела, теперь должен был стать полем боя. Он посмотрел на эту армаду, на десятки кораблей, накапливающихся у входа в бухту, и спросил, не дождавшись продолжения:

— И что?

Генерал выпрямился, передал бинокль обратно Бородину, хмыкнул и сунул в рот пустую трубку.

— Ничего. Хрен им, а не город русских моряков. Бородин, спустить флаги, командуй боевую готовность. Играем по плану «Альфа».

На счет флагов Сергей понял, это чтобы не пугать раньше времени, а вот про альфу переспросил:

— Альфа?

Генерал кивнул:

— Ага.

Сергей мысленно посетовал на свою недалекость. Мог бы и догадаться, что без чёткого плана Максимов в море не выйдет. На всякий случай уточнил:

— Альфа — это как?

Ответил Бородин, не отрываясь от бинокля. Голос его прозвучал буднично, словно речь шла о погоде:

— Не как, а кто. Мы — Альфа в этих водах. Акулы. Альфа-самцы, если так понятнее.

Сергей моргнул, переваривая услышанное. Потом махнул биноклем в сторону римского флота, темневшего на горизонте:

— А они?

Генерал вынул изо рта пустую трубку, посмотрел на Сергея и с абсолютно серьёзным лицом, хотя в глазах вовсю плясали смешинки, ответил:

— А они — нет.

Повисла короткая пауза. Сергей перевёл взгляд с генерала на Бородина, потом обратно. Хмыкнул. Напряжение, копившееся с самого утра, вдруг ослабло, отпустило. Он покачал головой и снова поднёс бинокль к глазам.

Биноклей у римлян не было. Их наблюдатели на мачтах полагались на собственные глаза, а глаза в утренней дымке видели плохо. Поэтому заметили они приближающуюся угрозу гораздо позже, чем следовало бы. Когда же заметили — на палубах засуетились, забегали. Начали передавать сигналы рогами и флагами. От общего строя отделились несколько кораблей — пять, нет, уже семь — и начали разворачиваться навстречу. Дозорный отряд. Легкие, быстрые галеры, вооруженные таранами и лучниками. Они выстраивались в линию, готовясь к атаке.

Девятиэтажники не отвечали. Ни сигналов, ни флагов — только размеренный, тяжелый гул, который разносился над водой. Это, для психологического давления, забили барабаны.

На всех пяти судах — на трех дромонах, грузно осевших под тяжестью десанта, и на двух стремительных драккарах — барабанщики задавали один и тот же ритм. Они били синхронно, словно соединенные невидимыми нитями, и их дробь, точная как метроном, отражалась от воды и неслась к врагу. Драккары чуть выдвинулись вперед, как два клыка перед прыжком, дромоны держались позади, образуя полумесяц.

Без лишней суеты, без криков. Только барабаны, вой ветра и плеск воды.

Пушкари стояли у орудий. Ядра уже были забиты в стволы, картечь лежала в зарядных ящиках. Расчеты ждали. Стрелки с мушкетами заняли позиции вдоль бортов. Абордажные команды — отборные дружинники — проверяли мечи и топоры.

Римские галеры приближались. Уже было видно, как на их носах лучники натягивают тетивы, как офицеры в блестящих шлемах выкрикивают команды. Они ещё не знали, с кем имеют дело. Они видели пять кораблей против своих сорока и, наверное, уже праздновали победу.

Сергей стоял на носу флагманского дромона и смотрел, как сокращается дистанция. Триста метров. Двести пятьдесят. Двести. Он знал, что римляне ждут абордажа — это их тактика, их школа. Но сегодня абордажа не будет. Сегодня будут пушки.