И тут взвыло. Сергей сразу понял, что именно. Так ревели их новые орудия — гром-телеги, ракетные установки, смонтированные на повозках. Но как? Оружие это было площадным, не особо прицельным. Его задачей было накрывать вражеский лагерь, осадные порядки, скопления войск. И чтобы прямо по ним, по своим?

Скорее всего, кто-то на холме решил, что каре уже легло. Что римляне смяли строй и сейчас добивают уцелевших. И жахнул, посчитав что другого шанса остановить когорту нет.

Два десятка ракет с воем ушли в небо, прочертив над полем дымные дуги. Они летели, оставляя за собой хвосты белого дыма, и Сергей, вскинув голову, успел подумать, что это красиво. Очень красиво. А потом они ударили.

Первыми легли фугасы. Заряды, набитые порохом и железом, рухнули в гущу когорты. Земля вздрогнула. Грохот разрывов слился в один сплошной, оглушающий рёв. Там, где только что стояли легионеры, взметнулись фонтаны огня, дыма и кровавых ошмётков. Воздух наполнился свистом осколков, и они секли всех без разбора.

Следом пошли зажигалки. Они разбивались о землю, о щиты, о тела, и горящая смесь разливалась широкими лужами, цепляясь за всё, что могло гореть. Дерево, кожа, волосы — всё вспыхивало мгновенно. Легионеры, только что штурмовавшие каре, превращались в живые факелы. Они бежали, кричали, катались по земле, пытаясь сбить пламя, но смесь прилипала к кольчугам, к коже, и сбить её было невозможно.

Хвалёные римские воины строй и так не удержали, разбившись о горстку мальчишек. Теперь же, когда с неба на них обрушился огонь, они окончательно потеряли голову. Когорта, ещё минуту назад грозная и непобедимая, превратилась в обезумевшее стадо. Люди бежали, бросая щиты и оружие, топча раненых, не разбирая дороги. Центурионы что-то кричали, но их никто не слушал. Даже кони приученные к грохоту, не выдержали. Они сбрасывали всадников и неслись прочь, в степь.

Каре же стояло. Оглушённое, израненное, но стояло. Сергей, прикрывая лицо от жара, смотрел на горящее поле и думал, что это, наверное, самая страшная картина, которую он видел в своей жизни.

Пушкарей осталось всего трое. Они работали медленно, обжигаясь, проталкивая банники, забивая заряды. Сергей видел, как они перезаряжают пушки — методично, упрямо, не глядя по сторонам. Когда всё было готово, он коротко бросил:

— Пли.

Три ствола рявкнули, и картечь довершила начатое. Остатки когорты, те, кто ещё пытался перестроиться, повалились в пыль.

О том, чтобы снова ринуться на каре, никто уже не помышлял. Римляне, только что бывшие грозной силой, теперь лежали вповалку, и лишь дым от горящих тел поднимался к небу. Но был один неупокоенный.

Он стоял посреди поля, без лошади, без щита. Его пурпурный плащ превратился в лохмотья цвета запёкшейся крови. Шлема не было, и слипшиеся от пота волосы топорщил ветер. Он орал что-то на непонятном языке и размахивал мечом. Не бежал, не прятался. Стоял и орал.

Один из мальчишек, тот что подхватил барабан, тронул Сергея за плечо:

— Воевода… он вас на бой вызывает.

Сергей сначала не поверил. Какой, к чёрту, бой? Всё кончено. Но потом, присмотревшись, понял: действительно вызывает. Это был командир кавалеристов, офицер в алом плюмаже, единственный оставшийся на ногах. Его лицо, перекошенное яростью, было обращено прямо к Сергею. Он что-то кричал, и в этом крике слышалась даже не злость — бешенство.

Сергей, не особо отдавая себе отчёт в своих действиях — а его, похоже, контузило, потому что в ушах стоял непрерывный звон, а движения стали медленными и нескоординированными, — шагнул вперёд. Кто-то из пацанов попытался его удержать, но он отстранил руку. Меч сам лёг в ладонь. Щит он не взял — не было сил. Просто пошёл. Медленно, переставляя ноги, чувствуя, как качается земля под подошвами. Римлянин заметил его и, взревев, двинулся навстречу.

Они сошлись.

Без тактики, без финтов, без той отточенной техники, которую Сергей вбивал в себя на тренировках. Просто два уставших, контуженых мужика, которые уже плохо соображали, что делают. Сила на силу — как портовые грузчики в кабаке. Римлянин рубанул сверху, размашисто и предсказуемо. Сергей принял удар на клинок, отвёл в сторону и попытался ткнуть в ответ. Мимо. Противник отшатнулся, зарычал и снова навалился. Лязг железа, хриплое дыхание, звон в ушах, от которого мир вокруг плыл и двоился.

То что римлянин чертовски опытен, Сергей понял когда пропустил момент, когда его меч выбили — сильный удар плашмя по клинку, и оружие, провернувшись в онемевших пальцах, отлетело в сторону и воткнулось в землю в нескольких шагах. Сергей потянулся было за ним, но противник уже надвигался, и времени не оставалось. Тогда он выхватил из-за пояса кинжал. Обычный армейский тесак с наборной рукоятью, когда-то чёрным лезвием, а теперь испещрённым следами заточек.

Римлянин атаковал — коротко, без замаха, целясь в горло. Сергей ушёл в сторону, но недостаточно быстро. Клинок чиркнул по плечу, распоров кольчугу и войдя в плоть. Боль была резкая, горячая, но он даже не замедлился.

Он шагнул внутрь удара, перехватил запястье римлянина и, не давая опомниться, коротко, без замаха, ударил кинжалом в висок. Убивать не хотел, осознавая что как пленник этот тип будет всяко лучше дохлого куска мяса, поэтому бил рукоятью. Римлянин охнул, выронил нож, постоял секунду, покачиваясь, потом рухнул на колени и завалился на бок.

Сергей опустился рядом. Плечо горело. В ушах по-прежнему звенело. Он посмотрел на оглушенного, на его залитое кровью лицо, на дорогой меч, валявшийся в пыли. Потом, упершись здоровой рукой в землю, поднялся, и с трудом фокусируя взгляд, смотрел, как римляне отступают обратно к частоколу. Осталось их мало — буквально четверть от тех, кто вышел на поле. Но отходили они организованно, прикрываясь щитами, несмотря на регулярно летящие ядра и картечь. Букцины продолжали реветь, и их низкий голос перекрывал стоны раненых. К римлянам, поднимая облака пыли, уже неслись гусары Артёма. Всадники, пригнувшись к гривам, заходили с флангов, отсекая отставших.

Сергей сунул тесак в ножны. Движения были механическими, не своими. Плечо горело, рукав пропитался кровью, и каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. В ушах по-прежнему стоял звон, и все звуки доносились будто из колодца. Он подошёл к Володе.

Мальчишка лежал на боку, неловко подвернув руку. Стрела так и торчала из груди, голова была в крови, и Сергей сначала решил, что всё кончено. Опустился на колени — медленно, потому что ноги не слушались, — перевернул тело, прижал к себе. И вдруг почувствовал: дышит. Слабо, едва заметно, но дышит. Грудь под кольчугой поднималась и опускалась, и на губах пузырилась розовая пена.

Это придало сил. Сергей отчаянно замахал рукой. Гусары, проносившиеся мимо, заметили. Двое осадили коней, соскочили наземь, подбежали. Сергей открыл рот, чтобы объяснить, но из горла вырвался только сип. Голос пропал. Он жестами показал: парня — к доктору. Его поняли. Бойцы подхватили Володю, закинули на круп лошади третьему, и тот, пришпорив коня, рванул к обозу. Сергей проводил его взглядом. Потом уперся ладонью в землю, поднялся и, шатаясь, побрел обратно к каре.

Римляне тем временем отошли под прикрытие частокола, по пути потеряв еще треть от того, что осталось. Их строй, еще недавно казавшийся несокрушимым, теперь представлял собой жалкие остатки — несколько десятков человек, которые, огрызаясь, отступали, прикрываясь щитами. Гусары Артема проводили их до самых ворот, и те захлопнулись, отсекая поле боя от города. Но победа не была однозначной.

Сергей видел, сколько полегло своих. Там, где две силы сошлись в рукопашной, высились горы трупов. Тела лежали вповалку — римские легионеры вперемешку с дружинниками девятиэтажки. Он не знал точных цифр, но понимал: погребальных костров будет много. Десятки, если не сотни. «Волчий» полк, принявший на себя главный удар, выстоял, но поредел на треть. В центре, где «Новороссийский» удерживал позиции, тоже хватало убитых. А его собственное каре, горстка мальчишек, трижды за день смотревшая смерти в лицо, сократилась больше чем наполовину.

А пушки продолжали реветь. Ядра, с воем проносясь над полем, разбивали частокол и улетали дальше, в глубь городка. Там, за стенами, что-то горело — видимо, зажигалки с предыдущего залпа нашли свою цель. И тут снова вой. Теперь Сергей наблюдал со стороны, как стартуют ракеты. Две гром-телеги, стоявшие на холме, окутались дымом, расплевавшись огненными росчерками. Десятки дымных дуг прочертили небо и рухнули прямо в центр городка. Выглядело это реально страшно — даже для него, человека, и не такое видавшего. Грохот разрывов, вспышки, столбы огня, взметнувшиеся над частоколом. Судя по тому, как полыхнуло, это были зажигалки.

Сергей знал: такого оружия мало. Очень мало. Каждая гром-телега — штучный товар. Чтобы сделать одну такую, нужно много времени и материала: порох, селитра, сера, трубы. Сейчас можно было бы сэкономить, добить противника одними пушками. Но, видимо, генерал серьезно разозлился и решил преподать урок. Показать оставшимся в живых, что бывает с теми, кто смеет встать на пути каменной крепости. Сергей видел его фигуру на коне — Максимов стоял на холме, рядом с дымящимися телегами, и смотрел на полыхающий городок.

Расстрел продолжался до вечера. За частоколом горело, орали люди, валил дым, но сдаваться никто не вышел. Пушки методично, с перерывами на перезарядку, били по бревнам и тому, что осталось за ними. В ответ — тишина. Ни белого флага, ни криков о пощаде. Римская гордость не позволяла. Или страх перед василевсом перевешивал страх перед смертью.

Пленных взяли минимум. Даже с учётом того, что в этот раз, вопреки обыкновению, раненых не добивали. На всю ораву — человек пятнадцать в разном состоянии, в основном плачевном. Ожоги, рваные раны, переломы. Исключение — оглушённый Сергеем командир. Он так и не пришёл в себя, но дышал ровно. Каких-то ран, кроме небольшого рассечения на голове и синяков, у него не было. Его, связанного, погрузили на отдельную телегу.

Своих же раненых отправили домой сразу, едва стемнело. Пара плоскодонок, набитых стонущими, перевязанными бойцами, отчалила в сопровождении докторов. Володю прооперировали прямо на месте — медик Андрей сделал все что смог, но прогнозов никаких не давал. Мальчишку погрузили и отправили со всеми.

Остальные суда до верху набивали телами, разгребая завалы. Работа кипела в свете факелов. Римлян раздевали до нитки — доспехи, оружие, даже сапоги, всё шло в дело, — и оттаскивали в сторону, в общую кучу. Хоронить их никто не собирался. Своих же, наоборот, аккуратно, бережно относили на корабли. Каждого узнавали, каждого называли по имени. Многие плакали, ничуть нее стесняясь.

Сергей бесцельно бродил по полю битвы. Перевязка, сделанная на скорую руку, уже пропиталась кровью. Он получил первую помощь — рану щедро плеснули спиртом, отчего он едва не взвыл, и замотали чистой тряпкой, — но на большее не было ни времени, ни сил. Физически помочь он не мог: рана не давала поднять даже пустое ведро. А командовать — не мог говорить. Рот открывался, мозг давал команду, язык шевелился, но звука не было. Даже не то чтобы голос пропал — просто слова не рождались. Контузия.

Он не переживал. Ходил среди тел, смотрел на лица, на застывшие гримасы боли, на остекленевшие глаза. Вдыхал запах горелого мяса, пороха, крови. В ушах всё ещё стоял звон, и звуки доносились глухо, безликим эхом.

Генерал подошёл неслышно. Сергей заметил его, только когда Максимов встал рядом, заслонив собой свет факелов. Он что-то сказал — Сергей не расслышал, только увидел, как шевелятся губы. Генерал понял, кивнул и повторил громче, почти в самое ухо:

— Если бы не твои мальчишки, неизвестно, чем бы всё кончилось. Римлянам как раз той сотни и не хватило, чтобы дойти до пушек. А без пушек итог был бы совсем другой. Ты всё правильно сделал.

Сергей слышал. Слова доходили, хоть и с трудом. Он понимал: генерал прав. Да он и так знал это. Был уверен. Но перед глазами, как приклеенные, стояли хрипящие, захлёбывающиеся собственной кровью парни. Белобрысый, которому пилум пробил горло. Чернявый, рухнувший с разрубленным виском. И Володя, лежащий на боку со стрелой в груди. Он смотрел на генерала и молчал. Да и что тут можно было сказать? Генерал, кажется, понял. Положил руку на здоровое плечо, сжал и пошёл дальше.

Сбор трофеев продолжался всю ночь и всё утро. Римляне готовились основательно — это теперь было видно невооружённым глазом. В уцелевших строениях за частоколом нашли огромные запасы зерна, вяленого мяса, масла, вина. Добротные, на совесть срубленные бараки с деревянными нарами. Кузницу с заготовками для наконечников стрел и пилумов. Склады со стрелами, запасными щитами, мотками тетивы. Всё по уму, всё с римским размахом и расчётом.

Днём, когда последних павших погрузили на лодки, сложив туда же трофеи, остатки городка подожгли. Пламя занялось быстро, с треском пожирая сухое дерево, и чёрный дым столбом поднялся к небу. Сергей смотрел на это с борта плоскодонки набитой трупами. Там дым, тут запах. Лето, жара, дух стоял такой, что спасала только трубка. Он курил, не переставая, — перебивая сладковатую вонь разложения, и пока плыли, скурил все запасы табака, что были с собой.

Когда причалили к девятиэтажке, наверх его почти отнесли. Сил самостоятельно передвигаться не было. Ноги заплетались, перед глазами всё плыло. В квартире Анна, увидев его, ахнула. Молча уложила, разрезала пропитанный кровью рукав, промыла рану и заново перевязала. Потом дала выпить что-то невкусное, горькое, видимо на спирту и травах. Он выпил, и почти мгновенно уснул.

Спал плохо. Нервно. Во сне снова гремели пушки, ревел барабан, выли ракеты. Перед глазами вставали лица убитых пацанов. Из сорока отроков, что пошли с ним в то утро, в живых осталось восемнадцать. Плюс трое пушкарей. Да, девятиэтажников среди погибших не было, но это его мало успокаивало. Потому что эти мальчишки — они уже никогда не вернутся. И он, то и дело просыпаясь в холодном поту, снова и снова видел их лица.

На похороны он не пошёл.

Когда за окном ударили барабаны, призывая проститься с павшими, — Сергей попытался встать, но не смог. Ноги не держали, правая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, а рана, ещё вчера казавшаяся терпимой, теперь болела так, что он периодически терял сознание. Мир плыл, стены качались, потолок с микротрещиной дрожал. Не в силах подняться, он рухнул обратно на подушку.

Анна, хлопотавшая на кухне, услышала возню, заглянула, приложила ладонь ко лбу и ничего не сказав, вышла. Через минуту вернулась с кружкой травяного отвара и тряпкой, смоченной в уксусе. Положила компресс на лоб, помогла напиться. Сергей пил, захлёбываясь, и зубы стучали о край кружки. Его колотило. Крупной, неостановимой дрожью, какая бывает, когда организм борется с заразой, попавшей в кровь. Нож римлянина, прежде чем войти в плечо, прошёл через грязь, пот и чужую кровь, и теперь всё это делало своё чёрное дело.

Ему резко стало хуже. Жар усилился, и Сергей начал бредить. Ему казалось, что он снова на поле, что римляне опять идут — мерно, неумолимо, — и он кричал во сне, звал пацанов, выкрикивал команды, которых никто не слышал. Анна не отходила. Меняла компрессы, поила отварами, вливала в рот ложку за ложкой горькую настойку на спирту. Андрей, забежавший на минуту, осмотрел рану, покачал головой и сказал, что задеты связки, возможно, началось заражение и без антибиотиков никак. Он сделал укол, велел Анне продолжать обтирания и ушёл, пообещав зайти позже.

Сергей же то проваливался в темноту, то выныривал. Слышал, как снаружи, у подножия утёса, бьют погребальные барабаны. Доносились голоса, слова прощания. Он знал: там, на берегу, горят костры. Его пацанов, его мальчишек провожают в последний путь. А он лежит здесь, беспомощный, и не может даже встать, чтобы отдать им должное. От этой мысли стало совсем горько. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё.