Галеры передового отряда в количестве семи штук шли красиво. Что-что, а подать себя римляне умели. Обитые медью форштевни рассекали воду, оставляя пенные буруны. Гребцы налегали на вёсла, и длинные, узкие корпуса кораблей летели вперёд, словно гончие, спущенные с поводка.

Сергей стоял на носу флагманского дромона, рядом с орудиями, возле которых замерли пушкари, ожидая приказа. Бородин, опуская бинокль, бросил отрывисто:

— Дистанция двести пятьдесят. Огонь по готовности.

Два носовых орудия ударили почти одновременно. Дромон вздрогнул, палуба дернулась, и Сергей, вцепившись в поручень, увидел несущиеся к цели ядра.

Первое, выпущенное из стомиллиметровки, вошло в борт головной галеры чуть ниже ватерлинии, на самой кромке. Доски лопнули с таким треском, что перекрыли пушечный грохот, и в открывшуюся пробоину тут же хлынула вода. Галера сразу осела на правый борт, теряя ход. Гребцы, прикованные к банкам, закричали от ужаса. Второе ядро, шестидесятка, ударило чуть выше, снесло край фальшборта и разворотило корму. Перебитое у основания рулевое весло, беспомощно закачалось на волне.

— Хорошо, — выдохнул кто-то из пушкарей, но Сергей уже перевёл взгляд на драккары, которые вырвались вперед словно два морских хищника, почуявших кровь. На носу первого, прильнув к ракетным направляющим, орудовал Дронов. Его рослая фигура была видна даже отсюда — он что-то кричал, размахивая руками, и в следующую секунду с направляющих сорвались две ракеты. Огненные дуги прочертили небо и врезались в свернутые паруса второй и третьей галер. Сухая парусина вспыхнула мгновенно — пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, кидаясь на мачты, снасти, реи. Люди на палубах заметались, превращаясь в живые факелы. Кто-то прыгал за борт, кто-то катался по доскам, пытаясь сбить огонь, но смесь, прилипавшая ко всему чего касалась, не гасилась водой.

Второй драккар, тот, что шёл правее, под командованием капитана третьего ранга Гаврилова, дал залп картечью с полусотни метров. Три орудия правого борта выплюнули рубленое железо, и четвёртая галера, пытавшаяся развернуться, получила весь заряд в борт. Щиты, которыми прикрывались лучники, мгновенно превратились в труху. Передние ряды гребцов посекло до состояния безымянных туш. Галера потеряла управление, её развернуло, и следующая ракета довершила дело: парус вспыхнул, и через минуту корабль превратился в пылающий остов.

— Пятая уходит, — негромко сказал Бородин, и Сергей, поднеся бинокль, увидел: да, пятая галера, единственная из всего отряда, развернулась и пыталась бежать. Её капитан, видимо, сообразил, что дело плохо, и решил спасать корабль. Но не успел. Флагманский дромон, перезарядив орудия, дал ещё один залп, и оба ядра легли точно в корму. Разнесло рулевое весло, и навылет пробило борт. Галера, клюнув носом, начала заваливаться на бок, и люди посыпались с неё в воду, как горох.

Шестая и седьмая галеры, оказавшиеся ближе всех к драккарам, попытались принять бой. Лучники на их носах дали залп — стрелы взмыли в небо и застучали по палубе. Одна вонзилась в планширь в двух шагах от Сергея, другая пробила плечо пушкарю — тот, вскрикнув, отшатнулся, но устоял.

Дронов, выругавшись, скомандовал зарядить картечь, и уже через минуту рявкнули орудия левого борта. Шестая галера, та, что шла ближе, получила весь заряд в носовую часть, одним махом лишившись бронзового орла — его просто срезало под корень. Мачта, перебитая у основания, рухнула на палубу, ломая вёсла. Седьмую добивали мушкетёры, в первую очередь выбивая офицеров и рулевых. Последний офицер, в шлеме с алым плюмажем, пытался что-то кричать, размахивая мечом, но пуля попала ему в горло, и он рухнул на палубу, заливая доски кровью. Галера, потеряв управление, по инерции врезалась в уже горящую третью, и пламя перекинулось на неё.

Через четверть часа всё было кончено. Семь галер — семь кораблей, ещё недавно бывших гордостью империи, — превратились в горящие обломки, дрейфующие по волнам. Крики тонущих смешивались с треском пламени, и ветер нёс этот звук к основному флоту, где уже начинали понимать: что-то пошло не так. Сергей опустил бинокль и посмотрел на генерала, тот, не отрываясь от бинокля, коротко бросил:

— Поднять флаги.

И на всех пяти кораблях, на мачты, до того голые, поползли вверх белые полотнища с синими косыми крестами.

Реакция последовала незамедлительно. Девятиэтажники, опьяненные легкой победой и жаждой еще большей крови, встретили флаг дружным рёвом. Римляне же засуетились, — косой Андреевский крест они уже знали, и догадывались что теперь будет. Сергей не мог читать мысли, но предполагал что римские командиры, да и все остальные, глядя на их пятерку, возможно, впервые усомнились в своей победе.

Барабаны забили громче. Дробь разнеслась над водой, и эскадра, повинуясь единому ритму и сигналам флажками, начала разворот. Драккары так и шли на флангах, чуть обгоняя. Дромоны, более тяжёлые и медленные, держались в центре, прикрывая друг друга.

Римляне опешили. Их флот, сначала дрогнув, вроде как замешкавшись, начал смыкать строй. Три десятка кораблей — дромоны, хеландии, несколько тяжёлых грузовых судов, переполненных десантом, — двинулись вперёд, выстраиваясь в неровную, но должную выглядеть грозно стену. Сергей подумал что командующий, наверняка опытный морской волк, видимо, решил, что единственный способ справиться с этими безумцами — задавить массой. Подойти вплотную, взять на абордаж, смять числом.

Примерно как те элитные воины что сидели в городке ловушке.

Но он не учёл одного. У него не было ни бинокля, ни радио. Приказы передавались рогами и флагами, и пока сигнальщики на мачтах выкрикивали команды, пока капитаны на местах их разбирали, проходили минуты. Связь запаздывала. Строй плыл. Корабли сталкивались, цеплялись вёслами, ломали друг другу борта. Задние напирали на передних, передние пытались развернуться, и в этой мешанине хаос нарастал с каждым мгновением.

А эскадра Сергея, наоборот, действовала как единый организм. Драккары и дромоны, сохраняя строй полумесяца, убрали паруса, и начали отходить, не позволяя римлянам приблизиться на дистанцию абордажа. И с каждой минутой этого манёвра расстояние между ними и врагом сокращалось ровно настолько, насколько было нужно пушкарям.

Первым ударил драккар Дронова. Стомиллиметровка на его носу изрыгнула столб белого дыма, и тяжёлое ядро понеслось к флагманскому дромону римлян. Сергей, прильнув к биноклю, увидел, как оно врезалось в кормовую надстройку — туда, где на высоком помосте беспечно стоял какой-то расфуфыренный тип в окружении офицеров. Фигуры людей разметало в стороны, и надстройка, накренившись, рухнула в море, увлекая за собой и расфуфыренного, и рулевые вёсла. Флагманский дромон, оставшись без управления, начал разворачиваться лагом к волне, и его тут же накрыл второй залп — уже с дромона Бородина. Ядро пробило борт ниже ватерлинии, и корабль начал крениться на бок.

— Есть! — выкрикнул кто-то за спиной, но Сергей уже перевёл взгляд на второй драккар.

Гаврилов, командовавший им, подвёл свой корабль почти на триста метров к гуще римского строя и дал залп зажигательными ракетами. Три огненные дуги прочертили небо и врезались в паруса сразу двух хеландий. Ткань загорелась, пламя, подхваченное ветром, рванулось вверх, пожирая мачты, снасти, реи. Горящие обрывки парусов падали на палубы, поджигая просмолённые канаты, деревянные надстройки, приготовленные для штурма лестницы. Команды бросались тушить огонь, но вода, которую они лили из вёдер, только разносила горящую смесь, распространяя огонь дальше.

А дальше начался тир. Преимущество было настолько значительным, что Серегй подумал будь здесь не сорок кораблей, а сто сорок, итог получился бы таким же.

Пушки били без остановки. Шестидесятки, более скорострельные, работали по готовности. Их ядра пробивали борта, ломали шпангоуты, калечили гребцов, сидевших на банках. Стомиллиметровки, перезаряжавшиеся медленнее, били реже, но каждый их выстрел был смертелен. Одно ядро, пущенное с флагманского дромона, попало в носовую часть римского корабля, таранившего соседа, и снесло форштевень. Второе, ударившее с драккара Дронова, разворотило борт ещё одного дромона, и тот, накренившись, начал зачерпывать воду.

Ракеты уходили в небо одна за другой. Дронов, стоя на носу своего драккара, орал что-то, размахивая фитилём, и его ракетчики, мокрые от пота, работали как заведённые. Дым от запусков окутывал корабль, и в этом дыму, как призраки, мелькали фигуры людей. Каждая ракета находила цель — промахнуться по такой массе кораблей было почти невозможно. Пожары возникали сразу в нескольких местах, и теперь уже не отдельные суда, а целые группы кораблей превращались в огненные острова. Дым, чёрный и жирный, застилал горизонт.

Сергей смотрел на это и радовался что не проспал, и принял участие в «параде». Если бы он пропустил такое зрелище, век бы себе не простил. Колян, встав чуть с краю, увлечённо снимал на телефон. Держа его двумя руками, он водил объективом, стараясь захватить всю панораму: дымы, горящие остовы, тонущие обломки.

— Ты чего это? — спросил Сергей, покосившись на него.

Колян, не отрываясь от экрана, ответил:

— Для потомков снимаю, чтобы знали, как мы тут ромеев в бараний рог скрутили. А то вырастут наши дети, скажут: «Батя, а как вы там воевали?» А я им — вот, кино. Наслаждайтесь, даже в цвете.

Сергей хмыкнул:

— Думаешь, доживёт твой телефон до потомков?

— А что ему будет?

Сергей покачал головой, но про себя подумал, что Колян, пожалуй, прав. Про потомков он не думал, но вот показать Анне, почему бы и нет? А то она переживает, а тут глянет на эту эпичную битву, убедится как всё просто, и успокоится.

Хотя, конечно, на эпичную битву это совсем не походило. По сути — тупо избиение. Римляне, как стадо баранов на забое, мечущееся среди огня и грохота. Их флот, собранный для реванша в Херсонесе, погибал в огне, и с ним гибла их уверенность в своём превосходстве. А пять кораблей под Андреевским флагом, не потеряв ни одного вымпела, спокойно работали веслами, оставляя за кормой догорающие остовы.

Несмотря на выбранный путь военного, человеком Сергей был сердобольным. И когда в первый раз видел сгорающих на кораблях заживо, по-человечески жалел. Страшная смерть. Сейчас же, после всего пережитого — особенно гибели мальчишек в каре, смотрел на догорающий флот не то что без жалости, а еще и с чувством глубокого удовлетворения.

Можно сказать злорадствовал даже. Причем искренне так, от души.

В итоге всё закончилось через час. Большая часть римского флота пылала, тонула или беспомощно дрейфовала к берегу. Уцелевшие корабли — не более десятка — в панике бежали в открытое море, даже не пытаясь спасти тонущих. Барабаны смолкли. Сергей стоял на носу флагмана, глядя на догорающие остовы. К нему подошёл Максимов, вынул изо рта пустую трубку и, обведя взглядом горизонт, произнёс:

— Вот теперь они знают, кто здесь альфа.

* * *

Возвращение в Херсонес пошло не по плану. Нет, ветер по-прежнему был попутным, и эскадра, оставив за кормой дымы римского флота, неторопливо втянулась в гавань, где их уже ждали. Но ждали не так, как Сергей ожидал. Он готовился к обычным приветствиям, благодарности от князей, братанием с дружиной. Но то, что он увидел, никак не походило на предполагаемое.

Казалось что весь город высыпал на набережную.

Людей было столько, что они не помещались, оккупировав даже крыши домов. Женщины махали платками, мужики подбрасывали в воздух шапки, дети свистели и кричали что-то восторженное. И каждый из тех кто стоял на берегу, смотрел на причаливавшие корабли с выражением, которое Сергей меньше всего ожидал увидеть на лицах людей, ещё недавно готовых драться с ними насмерть.

Они были рады и, похоже что вполне искренне.

Он переглянулся с Коляном. Удивленный не меньше, присвистнул:

— Ничего себе приём. Их что, заставили?

Сергей не ответил. Он не знал, сам пытаясь понять что происходит. Всего несколько дней назад эти же люди, эти же греки и хазары, с ужасом глядели на русские дружины, входящие в их город. Они боялись, прятали детей, ждали грабежа и насилия. А теперь — высыпали на набережную, кричат, машут, радуются. Как такое может быть? Неужели за эти несколько дней им так полюбились русы? Или дело в чём-то другом?

Ответа не было. И Сергей, поставив в уме галочку — спросить у Анны, пусть растолкует, — сошёл на берег.

Генерал, шагавший впереди, был встречен оглушительным рёвом. Ему что-то кричали, тянули руки, а тот же старик что несколько дней назад вручал ключ от города Владимиру, вышел вперёд и, поклонившись, произнёс короткую речь на греческом. Сергей не понял ни слова, но догадаться было не трудно, благодарит.

Максимов выслушал, кивнул, что-то ответил, и толпа снова взревела. А Сергей, пробираясь сквозь неё, думал о том, что народная любовь — странная штука. Сегодня тебя носят на руках, а завтра могут растерзать. Но пока — несли. И это было приятно.

Расталкивая добродушную толпу, их снова провели в акрополь, в тот же пиршественный зал, в котором они сидели после сдачи города. Сергей, честно сказать, проголодался. Последний раз он ел давно, всухомятку, и теперь, при виде накрытых столов, был весьма рад этому обстоятельству.

Еды на этот раз было больше, и она была разнообразней. Жареная рыба, запечённые перепела, горы свежего хлеба, оливки, сыр, виноград, инжир — всё это громоздилось на серебряных блюдах вперемешку с кувшинами вина и мёда. Пахло так, что голова кружилась.

Но пока он не наобнимался со всеми, кого знал и не знал, за стол его не пустили. Владимир, сияющий, хлопал его по плечу, называл братом и героем. Мстислав, раскрасневшийся от возбуждения, тряс руку и что-то говорил про великую победу. Подходили дружинники, воеводы, какие-то незнакомые бояре, греческие и хазарские купцы. Сергей кивал, улыбался, отвечал на приветствия и чувствовал, как от голода сводит желудок. Наконец его отпустили.

Он сел на своё место, по правую руку от генерала, и принялся за еду. Пил, правда, через раз на третий, пьянеть не хотелось, он хорошо помнил свой прошлый опыт.

Пир тем временем набирал обороты. Тосты следовали один за другим, кубки взлетали, и вскоре за столом всё перемешалось, и стоял невообразимый галдеж. Сергей, как тот кот Васька, жевал и слушал, пытаясь услышать что-нибудь важное, или хотя бы просто интересное. Такого было мало — в основном пьяный гул, хвастливые речи да бесконечные тосты. Но если отделить зёрна от плевел, вот суть.

Жители Херсонеса приняли русских князей как родных, в первую очередь потому что те, едва вступив в город, объявили о снижении налогов вдвое — по сравнению с теми, что душили горожан при ромеях. А потом начали раздавать земли. Те что веками принадлежали патрициям, имперским чиновникам и храмам, теперь переходили в руки простых людей. Крестьянам, ремесленникам, рыбакам — всем, кто готов был работать и кормить себя. Сергей так понял, что изъятого у бывших хозяев имущества было очень много, и князья не скупились, подыскивая наделам новых владельцев.

Он не знал, плохо это или хорошо. Походило на предвыборные обещания, но с немедленным исполнением. Что-то вроде — «землю крестьянам, фабрики рабочим». И никаких «завтра», никаких «после войны» — люди получали землю сразу, и от этого их благодарность была искренней и бурной.

Кроме раздачи земли, он узнал ещё кое-что важное. В дружину к князьям вступило несколько сотен человек, и ещё столько же просились в каменную крепость. Что думают по этому поводу князья, он пока не услышал, но разговор за столом уже подходил к нужному руслу, поэтому он отправил в рот ещё одну виноградину и продолжил слушать. Ночь обещала быть долгой.