Время подходило к трем, и пир потихонечку догорал. За столами, залитыми вином и усеянными костями, ещё сидели самые стойкие — несколько княжеских гридей, пара греческих купцов, и Бабка, молчаливо тянувший медовуху. Остальные спали: кто на лавках, кто на на расстеленных плащах в углу, кто прямо на полу, там где застал Морфей. Сергей же наконец решил что теперь его уход не вызовет лишних вопросов, и можно наконец ретироваться. Да и плечо совсем разболелось. С утра терпимо было, а сейчас стало невыносимо. Хотелось лечь, и хоть немного поваляться. Он, придерживая левую руку правой, поднялся, и стараясь ни на кого не наступить, двинулся к выходу, возле которого, вытянувшись вдоль стены, стояли слуги — те, кого Сергей про себя окрестил «официантами». Молодые греки в коротких белых туниках, подпоясанных красным шнуром. Бритые подбородки, аккуратно подстриженные волосы, у каждого на левом запястье — бронзовый браслет, знак принадлежности к дворцовой прислуге. Они замерли, как статуи, опустив глаза. Лица — бесстрастные, вышколенные. Ни тени любопытства, ни намёка на усталость, хотя они, в отличие от гостей, не присели за всю ночь ни на минуту. Один, тот что стоял ближе к двери, держал в руках глиняный кувшин с водой и чистое льняное полотенце — на случай, если кому-то из гостей понадобится освежиться. Второй сжимал длинный посох с крюком, которым только что поправлял масляные лампы под потолком. Сергей прошёл мимо, стараясь не потревожить эту неподвижность, и они расступились без единого звука.

Сразу за дверью к Сергею неслышно шагнул один из слуг, он посторонился, пропуская гостя, и жестом указал вдоль коридора: мол, следуйте за мной. Шли недолго. Коридоры акрополя тонули в полумраке — масляные лампы горели через одну, и свет их дрожал на каменных стенах, выхватывая из темноты то мозаику с изображением святого, то облупившуюся фреску. Где-то далеко, за поворотом, слышались голоса — караульная смена перекликалась на греческом.

Слуга остановился у высокой двери, обитой медными полосами. Отворил створку, посторонился и, опустив глаза, замер. Сергей шагнул внутрь. Слуга бесшумно притворил дверь за его спиной, и шаги его стихли в глубине коридора.

Судя по обстановке, комната оказалась покоями какого-то высокого римского чина. Большая кровать на резных бронзовых ножках, застеленная льняным покрывалом. Мозаичный мраморный пол изображавший виноградную лозу и павлина с распущенным хвостом. Высокое стрельчатое окно с видом на море, в виду ночного времени тёмное. В углу — масляная лампа на бронзовой подставке, рядом — небольшой мраморный столик с кувшином и чашей.

И две девушки. Они ждали его у дверей, опустив глаза. Одна — светлая, явная гречанка, с тонкими чертами лица, в длинной белой тунике, подпоясанной под грудью. Волосы убраны под сетку. На левой щеке родинки, выстроившиеся как созвездие Большой медведицы. Вторая — темненькая, скуластая, с узкими, чуть раскосыми глазами. Скорее всего метиска. Что-то хазарское со славянским. Обе молодые, лет двадцати, не больше.

Сергей даже не стал протестовать, когда они принялись расстёгивать ремни его доспеха, и пока они его «разматывали», стоял, как истукан, чувствуя, как дрожат от усталости колени.

Потом его подвели к ванне. Точнее к настоящему бассейну, выложенному голубоватым мрамором, с горячей водой, от которой поднимался пар. На поверхности плавали лепестки роз. Сергей смотрел на это великолепие и думал, что никогда в жизни не мылся с таким комфортом. Но когда девушки потянулись к его рубахе, он мотнул головой.

— Выйдите.

Гречанка подняла брови, покосилась на стоящую на бортике бассейна бутыль, — явно с вином, метиска замерла. Сергей махнул рукой в сторону двери. Они переглянулись и исчезли бесшумно, как тени. Наверное, в другое время он бы не стал их выгонять. Целомудрием он не страдал, да и Анна не узнала бы. Но рана в плече и общая усталость гасили все возможные позывы. Он хотел сполоснуться, и наконец, вытянуть ноги. Но на заметку взял, внутренне довольствуясь очередным плюсиком своего положения.

Отвыкший от такого комфорта, в воде он просидел с четверть часа, пока она не начала остывать. Мыла не нашел, пошкрябал себя чем-то напоминающим мочалку, потом вылез, кое-как обтёрся полотняной простынёй, и рухнул на кровать.

Но сон не шёл. Плечо болело, не давая ни расслабиться, ни улечься нормально. Он пробовал ровно дышать, вспоминая тибетские практики, считал до ста, потом до тысячи, но ничего не помогало. За окном уже серело. Тогда он встал, взял кисет, трубку с зажигалкой, и босиком прошлепал на балкон.

Хороший вид. — оценил Сергей, садясь на маленькую лавочку в уголке. Море, кораблики. Зелень повсюду. Где-то уже перекликались петухи. Стараясь не шевелить рукой, он не спеша забил трубку, чиркнул зажигалкой и закурил, привалившись спиной к холодной стене.

Шорох за спиной уловил сразу, и мгновенно напрягшись, застыл. В комнате кто-то был.

Тень. Он увидел её в свете масляной лампы — фигура скользнула вдоль стены, и это точно была не барышня. В правой руке тускло блеснул короткий клинок, что-то восточное, с загнутым остриём.

Сергей ждал. Оружия, кроме трубки, у него не было. Да и убивать гостя он не хотел. Живьем взять, это да. Собирался. Но не смог. Когда он резко выпрыгнул, намереваясь поймать преступника в захват, тот отскочил, и запнувшись за что-то, упал — головой ударившись о мраморную ступеньку.

Звук был неприятный, Сергей выругался, прекрасно зная что когда так хрустит, реанимационные мероприятия можно и не начинать. Опустившись на корточки, он перевернул убийцу. Тёмные, глубоко посаженные глаза, узкое лицо, тронутое оспой. Одет в простую тунику, какие носят моряки. Ни колец, ни амулетов. Из ушей и носа текла кровь.

Пощупав на всякий случай пульс — для проформы, Сергей снова выругался, и вернувшись на балкон, подобрал упавшую трубку. Табак ещё тлел. Он затянулся, глядя на тело. Взять живым не получилось. Но может из убитого извлекут какую-то пользу? В конце концов, труп — тоже улика. Кто-то же должен его знать? Как-то же он прошел?

Поднимать шум Сергей не стал, решив сначала все хорошенько обдумать. Кое-как натянул штаны, накинул рубаху, доспехи надевать не стал, взял только револьвер, и так же босиком вышел на балкон. Закурил для стимуляции мозговых процессов, но затягиваться не стал — тошнило.

Итак. Кому выгодна его смерть?

Первое — римляне. Самый очевидный вариант. Они только что потеряли флот, город, стратига. Месть — дело святое. Убить воеводу каменной крепости, да ещё прямо в захваченном Херсонесе, — это и реванш, и демонстрация: мол, вы тут не хозяева, мы до вас дотянемся. Исполнитель — моряк, судя по одежде. В гавани сейчас полно римских пленных, кого-то могли не досчитаться, кого-то — завербовать. Или он не пленный, а свой, из городских, кто служил в имперском флоте. Тут неопределенно.

Второе — римская знать. Те, у кого отобрали земли и имущество. Им есть за что ненавидеть. Они потеряли всё, и теперь сидят с голым задом, мечтая о реванше. Убить одного из лидеров захватчиков — что может быть лучше? У них есть деньги, связи, слуги. Найти исполнителя, проплатить, провести во дворец — вопрос желания.

Третье — свои. Тут Сергей задумался особенно тщательно. Княжеские дружинники? Сами князья? Но как он не крутил эту мысль в голове, никаких посылов к такому варианту не видел. Князья точно нет, он бы почуял, а дружинники… Нет, тоже вряд ли. Владимир и Мстислав держат людей в кулаке, да и мотив какой?

Четвёртое — печенеги. У них тоже есть свои люди в городе. Купцы, лазутчики, рабы. Хан Куря точно не забыл смерть сына, и если его люди добрались до Херсонеса, то цель номер один — не Владимир, не Максимов, а именно он, поединщик Сергей. Хотя тут тоже не точно. Вроде как у печенегов есть свод правил, по которым за победу в честном бою не мстят. Но это если бой честный, а когда вот так, из пистолета? В общем, не выделил Сергей однозначных вариантов. Но подумал, а что если не только за ним пришли? Что если и к другим фигурантам захватчиков тоже?

За генерала он не переживал. Максимов ещё затемно ушёл на флагманский дромон под охраной двух десятков бабкинцев. Эти ребята верные, за своего князя любого порвут, у них мышь не проскочит. Сергей, кстати, тоже не собирался оставаться, намереваясь вернуться к себе на корабль. Но потом лень стало, устал, да и плечо, будь оно неладно.

Он затушил трубку и посмотрел на труп. Убийца лежал на боку, поджав ноги, и под ним уже натекла лужица крови. Надо было звать стражу. Сергей поднялся, потянулся, морщась от боли в плече, и шагнул обратно в комнату.

Но не успел подойти к трупу, как снаружи зашумели. Затопали, заголосили. Он замер, прислушался. Женский плач, мужские голоса, лязг железа. Неужели сами заметили? Подумал он, выглядывая в коридор.

Нет, не по его душу голосили. По другую.

Мимо пробежал один из гридей Владимира — бледный, с перекошенным лицом. Сергей поймал его за плечо.

— Что случилось?

Гридь запнулся, узнал Сергея, выдохнул сбивчиво:

— Князь Мстислав… В купальне. Мёртвый.

Сергей не поверил. Отпустил гридя, пошёл следом.

Покои Мстислава находились в другом крыле, дальше по коридору. У дверей уже толпились люди, все смотрели внутрь, и никто не решался войти. Сергей растолкал толпу, шагнул через порог.

Князь лежал почти в такой же мраморной ванне, какую Сергей опробовал на себе. Вода доходила ему до груди. Голова запрокинута, глаза открыты и смотрят в потолок. Ни крови, ни следов борьбы.

Рядом, на мраморном полу, лежала опрокинутая чаша. Вино растеклось по мозаике, смешиваясь с водой, натёкшей с края ванны. Сергей стоял и смотрел. В голове не укладывалось.

Он повернулся к толпе.

— Вон. Все вон.

Гриди переглянулись, попятились. Кто-то попытался возразить — Сергей шагнул к двери и сам вытолкал последнего, здорового дружинника, упиравшегося, как бык. Тот хотел что-то сказать, но наткнулся на взгляд Сергея и осёкся.

Дверь закрылась. Сергей остался один. Он подошёл к ванне, посмотрел на лицо Мстислава. Вода уже совсем остыла, лепестки прилипли к плечам. Князь лежал, как живой. Только глаза, открытые, смотрели в никуда. Сергей наклонился, поднял опрокинутую чашу. Понюхал. Пахло вином.

Через час появился генерал, с ним медик Андрей. Он, не говоря ни слова, опустился на колени у ванны. Приподнял веко, посмотрел зрачок. Провёл пальцем по губам, понюхал. Потом взял чашу, плеснул остатки вина на ладонь, растёр, понюхал снова. На кончике языка попробовал — самую каплю — и сплюнул на пол.

— Цикута, — сказал он негромко. — Или что-то очень похожее. Судя по зрачку и запаху изо рта — он умер быстро. Минута, может, две.

Генерал молчал. Андрей вытер руки о край туники и поднялся.

Если Сергей еще как-то сомневался в том что два происшествия связаны, то сейчас сомнения исчезли.

— Теперь еще кое-что, — сказал он, и провел генерала с медиком в свою комнату. Труп так и лежал у купальни, в луже крови. Максимов наклонился, вгляделся в лицо.

— Кто это? — спросил он, не оборачиваясь.

— Мой ночной гость. Пришёл примерно в то же время, когда убили Мстислава. Я собирался взять его живым, но он упал и разбил голову.

Генерал выпрямился, посмотрел на Сергея.

— И зачем ты нам его показываешь?

— Потому что это не совпадение. Два убийства в одну ночь, в одном крыле, почти одновременно. Исполнитель — не простой моряк. Посмотрите на нож.

Андрей поднял клинок, осмотрел, хмыкнул:

— Дорогая работа. Не для простолюдина.

— Вот именно, — кивнул Сергей. — Кто-то очень хотел, чтобы к утру ни меня, ни Мстислава не было в живых. И тот, кто этого хотел, определенно местный, чужак бы не прошел через такое количество охраны.

Генерал поджал губы.

— Надо опознать.

Он развернулся и вышел. Через пять минут дверь отворилась снова. Максимов вернулся не один — с ним вошли Владимир и ещё какой-то тип. Немолодой, сутулый, с испуганными глазами. Увидев труп, он перекрестился, забормотал по-своему. Потом присмотрелся и замер.

— Говори, — коротко бросил генерал.

Грек задрожал. Перевёл взгляд с трупа на Владимира, потом на Максимова, потом на Сергея. Губы у него тряслись.

— Это… это младший сын рода Ксанфопулос, — выдавил он наконец. — Знатные люди. Родичи стратига. Их дом у восточных ворот.

Он запнулся, но генерал грубо толкнул его.

— Дальше.

— Я видел его вчера вечером. Он был с дочерью стратига.

Сергей коротко описал гречанку, что ждала его в комнате. Грек закивал.

— Она. Это точно она. Все в городе её знают.

В комнате стало тихо. Владимир стоял неподвижно, только желваки ходили под кожей. Потом он медленно повернулся к генералу. В его глазах, полных тоски, теперь горело и что-то иное.

— Значит, знать. — Он произнёс это тихо, почти шёпотом. — Те, кому я сохранил жизнь, убили моего сына.

Присутствующие молчали.

— Поднять всех. — Голос Владимира зазвенел. — Всю знать, всех без исключения. Немедленно.

Пока дружина выполняла поручение, привели гречанку. Ту которая вечером расстёгивала ремни его доспеха. Она вошла спокойно, без страха. Двое гридей держали её за локти, но она не вырывалась. Светлые волосы растрепались, туника помялась, но держалась она прямо, глядя перед собой.

Допрашивали люди Владимира — суровые, злые, с красными от недосыпа глазами. Но та и не собиралась ничего скрывать. Говорила по-славянски неплохо, обходясь без переводчика. Только лёгкий акцент напоминал, что она из римлян.

— Мы с братом действовали сами, — сказала она ровно. — Никто нам не помогал. Никто не знал. Мы не хотели, чтобы чужаки правили нашим городом.

Сергей смотрел на неё и думал, что ей, наверное, нет и двадцати. Совсем девчонка.

— Зачем? — спросил он. — Зачем ты пришла ко мне?

Девушка молчала.

Сергей вспомнил кувшин на мраморном столике.

— Принесите кувшин, — сказал он гридю. — В моей комнате, на столике у купальни.

Гридь кивнул, вышел. Через минуту вернулся с кувшином и чашей. Сергей взял кувшин, подошёл к девушке, плеснул немного в чашу и протянул ей.

— Пей.

Она узнала кувшин. Зрачки её дрогнули, но лицо осталось неподвижным.

— Нет.

Андрей взял чашу из рук Сергея, понюхал. Потом плеснул немного на ладонь, растёр, понюхал снова.

— Тот же яд, — сказал он.

Владимир, стоявший у окна, повернулся. Он ничего не сказал, но взгляд его был таким, что грек-стражник, всё ещё жавшийся в углу, побледнел став похожим на бескровную мумию.

Девушку увели.

Тем временем на площади, где совсем недавно Владимир обещал мир и справедливость, собирали знать. Херсонес был городом старым, и знатных родов здесь хватало. Дружинники вытаскивали их из домов — сонных, перепуганных, ничего не понимающих. Кого-то вели под руки, кого-то волокли силой. Женщины плакали, цеплялись за мужей. Дети кричали, не понимая, что происходит. Старики шли молча, с каменными лицами.

Их выстроили на площади — всех вместе. Сергей, стоя у края помоста, прикинул в уме: около двух сотен. Мужчины — в дорогих туниках, с перстнями на пальцах и золотыми цепями на шеях. Женщины — в шёлковых платьях, с забранными под сетки волосами, некоторые с младенцами на руках. Дети — от грудных до подростков, жались к матерям и смотрели на вооружённых людей круглыми от ужаса глазами. Старухи в чёрных платках, старики с посохами.

Обычных жителей было немного — большинство попрятались по домам, завидев, как дружинники тащат их бывших хозяев. Но те, кто пришёл, стояли поодаль, смотря и перешёптываясь. Сергей не видел что они переживают, скороее злорадствуют. Видимо, старая знать не слишком-то любила свой народ.

Владимир поднялся на помост, обвёл площадь взглядом. Гул голосов стих.

— Жители Херсонеса, — начал он.

— Не так давно я обещал вам мир. Обещал вам защиту. Обещал что никто не тронет ваших жён и детей. Я дал слово. Слово князя.

Он выдержал паузу.

— А эти люди, — он обвёл рукой сбившихся в кучу знатных, — эти люди, которым я сохранил жизнь, убили моего сына. Моего сына, который никогда не сделал им зла. Моего сына, который верил, что с ними можно говорить, как с честными людьми. Они убили его. Отравили, как крысу.

По толпе знати прокатился ропот.

— Вы, — Владимир повернулся к знати, — вы, гордящиеся своими древними родами, вы, считавшие нас варварами, — вы нарушили закон. Закон божий. Закон человеческий. Вы ударили в спину. Вы думали, что мы не узнаем. Вы думали, что мы простим.

Он шагнул вперёд, и его лицо исказилось.

— Вы ошиблись.

Он снова повернулся к толпе горожан.

— Я не хотел этого. Клянусь Богом, не хотел. Я хотел мира. Но когда мне плюют в лицо, я не подставляю другую щёку. Я вырываю язык.

Он перевёл дух и заговорил снова — обращаясь уже не только к знати и жителям, а еще и к своей дружине, стоявшей вдоль стен.

— Слушайте меня, мои воины. Слушайте меня, люди Херсонеса. Слушай меня, Бог на небесах.

Он поднял руку, и на площади стало совсем тихо.

— Именем закона, который я чту, именем справедливости, которую я творю, именем моего убитого сына, я, Владимир, князь киевский, объявляю свой суд.

Он обвёл взглядом сбившихся в кучу знатных.

— Все мужчины этого города, носящие знатное имя, — приговариваются к смерти. Вы умрёте сегодня, на этой площади, перед теми, кого вы презирали.

Он перевёл взгляд на женщин и детей.

— Ваши жёны и дети — не умрут. Но разделят ваш позор. Они будут проданы в рабство. На рынках Итиля, Константинополя, Сугдеи — везде, куда заходят купцы, будут знать: вот они, семьи тех, кто предал своего князя.

Он опустил руку.

— Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.

Площадь взорвалась криками. Женщины рыдали, мужчины пытались вырваться, но дружинники держали крепко. А Владимир уже повернулся к главе городской стражи — тому сутулому греку, что опознал убийцу.

— Ты. Ты знаешь их всех. Ты поведёшь моих людей. Каждый дом, каждый подвал, каждая щель — вы прочешете весь город. Ни один знатный не уйдёт. Отвечаешь головой.

Грек закивал, захлёбываясь словами благодарности. Владимир, не глядя на него, сошёл с помоста.

Сергей стоял у стены и смотрел. Вмешиваться он не собирался.