В пять сорок меня разбудил проехавший неподалеку трактор. За ним проследовал второй, третий, четвертый… Залаяли собаки, закудахтали куры, замычали коровы, заржали лошади, закаркали вороны, и ко всей этой какофонии присоединились вопли вступивших в драку котов. Не лучшая музыка для ушей человека, с трудом заснувшего накануне.
Я попыталась подремать, но в семь тридцать улица заполнилась голосами детей, спешивших в школу. Когда шум, наконец, стих, я закрыла глаза в надежде хоть немного поспать, но тут раздался стук в дверь.
– Доброе утро, – послышался сладкий голос Амира. – Пора вставать.
– Что случилось? – сонно пробормотала я.
– Я принес вам завтрак. Оставлю его возле двери.
Господи! Ведь только четверть девятого. Они что, с ума все посходили? Куда они так торопятся? Терпеть не могу эти съемные комнаты, а уж хозяев их и подавно.
Подождав, пока Амир удалится, я открыла дверь и забрала поднос.
Между украшенных цветами ломтиков сыра, теплых булочек и свежайшего салата лежала открытка с пожеланиями чудесного дня и список мест, которые радушные хозяева рекомендовали посетить. Не успела я принять душ, как телефон на прикроватной тумбочке ожил.
– Прошу прощения, – послышался в трубке голос Яэль. – Когда будет можно убрать комнату?
– Во второй половине дня, пожалуйста.
– Невозможно. Уборщица уходит в…
– Мне надо работать. Для этого я сюда и приехала.
– Но она должна вернуться в…
– А обо мне вы можете подумать?
– Я посоветуюсь с мужем.
Мало того что они дерут с меня такие деньги, так еще и требуют, чтобы я вошла в их положение?!
Через полчаса Яэль появилась в комнате со стаканом свежевыжатого грейпфрутового сока в руках и сладкой улыбкой на лице, и мы снова стали приятельницами. Несмотря на утренний дискомфорт, на черный мраморный пол и излишнюю роскошь, комната вполне соответствовала моим планам. Мне следовало вести себя осторожно, не привлекать внимания и не допускать ошибок.
Беззаботное утро. Делать совершенно нечего, надо только убить время, и никто никогда даже не поинтересуется, где я была и чем занималась.
Снова забравшись в кровать под египетские простыни, я включила телевизор и углубилась в созерцание научно-познавательной программы о жизни крокодилов, а после обеда вышла из домика, чтобы изучить ведущие во все стороны тропинки, стараясь не попадаться никому на глаза. На всякий случай.
Прождав достаточно времени, чтобы дать возможность горничной прибраться, а Яэль удовлетворить свое любопытство, безуспешно пытаясь обнаружить книгу, которую я пишу, я вернулась в домик, небрежно помахивая желтой тетрадкой.
В пять десять – ровно в тот момент, когда очередной рассказ о крокодилах сменился передачей о гигантских ящерицах, – позвонил Эйтан.
Я не стала отвечать, а лишь послала заранее оговоренную букву и принялась ждать. Мне приходилось думать о каждом шаге. Что, если Шука добрался до Эйтана и пытается поймать меня с его помощью?
Индейцы назвали бы меня «человеком, у которого есть опыт». Опыт трех провалов. Но я не дам Шуке снова поймать меня. Не на этот раз.
Через десять минут Эйтан позвонил снова.
Теперь, как и было условлено, я послала ему красную розу. Если бы Шука был рядом, он должен был послать в ответ зеленую. Он же прислал фотографию оленя.
«Я ищу Матана из оленьего сада», – появилось на экране.
«Кто это?» – я все еще не была уверена в том, что Шука не стоит рядом, вперив в Эйтана угрожающий взгляд.
«Ялла! Отвечай уже, дурочка».
Эйтан никогда не назвал бы меня дурочкой и не прислал бы фотографию оленя, если бы рядом стоял Шука. Этих подробностей он знать не мог.
– Скажи мне, – набросился он на меня, – что ты натворила?
– Что я натворила?
– Да, что? Шука места себе не находит.
– Я сделала то, что давно должна была. Ушла. Встала и ушла. Ведь я обещала сделать ему сюрприз, вот и сделала. Чем тебе не сюрприз?
– Ну не знаю…
– Что он тебе сказал?
– Он просто с катушек слетел. Приехал ко мне…
– Когда?
– Сегодня утром. Тебя искал, весь дом перевернул, в компьютере рылся. Мне повезло, что детей не было дома. Я признался, что ты сказала мне, что готовишь ему сюрприз. Хорошо, что я успел избавиться от его машины. Представляешь, что бы случилось, если бы он обнаружил ее у меня? А зачем ты ее поцарапала? Это его взбесило окончательно.
– Мне было важно это сделать, – с облегчением засмеялась я. – Что еще он сказал?
– Лучше тебе этого не знать. Обвинил тебя во всех смертных грехах, заявил, что ты украла у него деньги, что этот мужик… Послушай, а кто он?
– Кто это «он»?
– Твой любовник.
– Нет у меня никакого любовника, Эйтан. Нет и никогда не было.
– А Шука сказал, что у него есть доказательства.
– Глупости, – перебила я его. – А теперь слушай. Я позвоню тебе через неделю, а сейчас сотри все: номер этого телефона, который я все равно выброшу, нашу переписку, все. Сейчас же. Ты ничего не видел и ничего не слышал.
– Ты пугаешь меня.
– Я и сама напугана.
– Тебе не нужно…
– Нет.
– А ты точно позвонишь?
– Да, обещаю. Только дай мне время. Я сейчас в пути.
– Погоди минутку. Твоя сестра в истерике. Она позвонила мне и…
– Съезди к ней. Убедись, что она одна, и передай ей, что я здорова. Время от времени я буду слать ей весточки.
– Но как?
– Тебе не надо об этом знать.
– Из ее рассказа я понял, что Шука был у нее и пытался выведать, где ты. Он не поверил, когда она сказала ему…
Я положила трубку. Наш разговор и так продолжался слишком долго. Ведь Шука мог заказать прослушку телефона Эйтана.
Бедная Зои. Дорогая моя сестричка…
Как она и предполагала, ей пришлось встретиться с настоящим Шукой.
Вот поэтому я и не стала посвящать ее в свои планы. Я знала, что первым делом он отправится к ней и мольбами или угрозами попытается выведать у нее информацию.
Как и во второй раз. Только в тот раз я убежала к ней. Она обещала, что вместе мы прекрасно проведем время. Именно так и сказала.
Но это случилось во второй раз.
Когда Шука впервые поднял на меня руку, я поверила его мольбам о прощении, сказала себе, что всем нам свойственно ошибаться и не стоит делать из случившегося трагедию. А произошло это в начале второго года, примерно через четырнадцать месяцев после свадьбы. Совершенно внезапно. Хотя разве можно к такому подготовиться?
Он влепил мне пощечину, да такую сильную, что я отлетела в сторону и, ударившись об угол стола, почувствовала на лбу мокрое тепло.
Чувствовала ли я тогда боль? Скорее удивление. Нет, унижение.
Я стояла у стола и резала овощи. И тут он подлетел ко мне и нанес удар. Разве мыслимо такое предвидеть?
С головы капала кровь, а на пылающей щеке отпечатались все его пять пальцев.
И в чем же было дело? Обычная ссора. Глупые слова, которых не стоило произносить. Ничего из ряда вон выходящего. Все ссорятся, а потом выясняется, что не было к тому никакой мало-мальски серьезной причины. Просто борьба за свои права. И вдруг из маленькой искорки разгорается адское пламя.
Мне как-то попадались рассуждения психолога о том, что ссора – один из видов общения, предназначенных для снятия стресса, и что ссоримся мы в основном дома, так как считаем, что наши близкие все нам простят. Банальные фразы, которые мы выслушиваем на приеме у психолога, выкладывая по пятьсот шекелей за час болтовни с ним.
Наши с Шукой ссоры всегда случались на пустом месте. Ты забыла купить молоко и снова потеряла ключи, а ты забыл позвонить моему отцу и поздравить его с днем рождения. Ты разлила чай на мою газету, а ты куда-то засунул мои туфли. Что-то в этом роде.
В тот раз ссора началась из-за очередного пустяка. Шука заявил, что у курицы в вине, которую я приготовила, отвратительный вкус. Именно так и сказал – отвратительный. Шука вообще частенько критиковал мою стряпню, несмотря на то что я очень старалась, покупала поваренные книги, разыскивала в интернете изысканные рецепты и даже ходила на кулинарные курсы.
– Не говори таких слов, Шука.
– А что я должен был сказать?
– Что курица тебе не понравилась.
– А я говорю, что вкус у нее отвратительный, – повторил Шука, холодно глядя на меня. – И вообще, вся твоя стряпня – дерьмо.
– Может быть, и так. Но ты же знаешь, Шука, как я стараюсь. Вот даже на курсы записалась…
– Курсы-шмурсы… Вот у мамы моей такую курицу постеснялись бы на стол подавать. Сухая и жесткая.
И тут я совершила роковую ошибку, заявив, что, если вкус моей еды ему не нравится, пусть идет к своей мамочке и оставит меня в покое.
– И вообще, если хочешь знать, ее стряпня – тоже дерьмо. Этот отвратительный пудинг, который она подала…
– Что ты сказала?
– Что мне не…
– Да ты ей и в подметки не годишься!
– А по мне, так она…
– Думай прежде, чем говорить… – угрожающе произнес он, приближаясь ко мне.
– А я тебя не боюсь, Шукшук, – ответила я, отчасти даже намеренно. – Что ты мне сделаешь?
Шука вышел из комнаты, а я принялась размышлять, не приготовить ли вместо курицы салат или сэндвич, чтобы накормить его. И тут он вернулся.
Не успела я ничего сообразить, и вдруг – трах! И я оказалась на полу.
Поднявшись и глянув на Шуку, я испугалась не на шутку. Глаза его пылали, по лицу пробегали мрачные тени. Бросив нож, я схватила полотенце и закрылась в туалете. Мне надо было успокоиться, вытереть кровь и охладить пылающее лицо.
Ну что я за дура, думала я. Зачем было называть еду, которую готовила его мать, дерьмом?
Именно так я тогда и думала.
Как было написано в «Руководстве для молодых пар»: «Проверьте, какое из ваших действий вызвало его гнев». Все ясно. Во всем виновата именно я. Зачем мне вообще надо было что-то говорить? Почему, черт побери, я не промолчала?
И мать моя, пока была жива, учила меня тому же. «Проверь, что ты сделала не так? Из-за чего он поднял на тебя руку?»
Искаженная логика, порожденная столетиями угнетения.
Прошло полчаса, сорок минут, час. Боль стала утихать, кровь остановилась, но лицо продолжало пылать, а сердце – бешено колотиться от страха. Что произошло? Как такое могло случиться? Как мне не пришло в голову, что это возможно?
– Рути-Тути? – раздался осторожный стук в дверь.
Нет. Не сейчас. Я еще не готова снова увидеть его.
– Рутуш, любимая, как ты там? – послышалось за дверью.
Что за идиотский вопрос?
– Что случилось, дорогая?
Еще один идиотский вопрос. Я полностью раздавлена. За всю жизнь меня никто и пальцем не тронул. Ну, может, отец встряхнул разок и отправил в мою комнату. Это все.
– Выйди, любимая моя, – снова этот сладкий голос…
Что он сказал? Пытается выманить меня отсюда. А потом что? Ударит или погладит? С каким Шукой мне придется встретиться?
– Прости меня…
Не отвечай, молчи.
– Какое же я чудовище! Что я натворил!
Продолжай молчать.
– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя… Я не могу без тебя…
– А почему же тогда ты сделал мне больно?
– Пожалуйста, Рути, давай помиримся. Выходи. Ну не будешь же ты сидеть там весь день.
В ответ я лишь молча пожала плечами.
– Рутуш, цветочек мой, радость души моей! Умоляю, дай мне приласкать тебя. Прости меня…
Из зеркала на меня смотрела женщина, вовсе не похожая на цветочек, скорее, напоминающая засохший куст, вряд ли способный порадовать хоть чью-нибудь душу. Побитая собака. А из-за двери продолжали нестись слова извинения.
– Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Ты для меня – всё. Мне ужасно стыдно, что я не смог сдержаться. Это просто ужасно… Твои слова вынудили меня совершить это…
Слова, значит, мои. А тумаки его.
Я все еще была не готова открыть дверь.
– Любимая моя…
Любимая, разлетевшаяся на тысячу мелких осколков.
– Выйди, Рутуш, умоляю. Дай мне обнять тебя.
Прислушайся к нему, прозвучал внутри сердитый голос матери. Ведь он любит тебя. Протяни ему руку. Даже в Торе[8] написано, что человека нельзя судить за содеянное в гневе. Успокойся. Не разрушай жизнь из-за одного удара. Даже из-за трех. Если бы ты сдержалась и не произнесла те ужасные слова, ничего бы не произошло.
Мой отец часто повторял китайскую поговорку: «Открывай глаза быстро, а рот – медленно».
А я поступила ровно наоборот, сказала я себе.
И открыла дверь.
Шука сидел на полу, прислонясь к стене и обхватив голову руками. Услышав скрип открываемой двери, он вскочил, прижал меня к себе и принялся целовать, ласкать и произносить слова извинения. Осторожно, терпеливо, нежно и с такой любовью, что я расслабилась, приняла и простила…
– Любимая… – прошептал он, прижавшись губами к моей щеке, на которой все еще горел след от пощечины. – Мне хотелось умереть… Ты, наверное, будешь теперь ненавидеть меня… Я недостоин быть рядом с тобой.
Он повел меня в нашу спальню, где мирно горели свечи, усадил на кровать и принялся терпеливо массировать мне ноги.
И вдруг мне стало хорошо. Приятно. Свернувшись клубочком, я прижалась к нему.
– Любимая… – провел Шука ладонью по моей спине и улыбнулся. – Как ты думаешь, а не пошалить ли нам?
И я согласилась.
Позабыв о боли, о его гневе и моем унижении, я купилась на его ласки. Будто ничего и не было.
Умелые руки Шуки принялись ласкать меня. Уж в этом-то он был мастер. Особенно когда сгорал от вожделения.
Мы занимались любовью мягко, терпеливо и преданно, дразня друг друга, как никогда раньше, и я вновь вознеслась на вершину блаженства, наслаждаясь каждым мгновением.
После, когда моя голова покоилась на его животе, а его рука гладила мои волосы, я решилась спросить, что так взорвало его. Внезапно погрустнев, Шука ответил, что и сам не понимает, откуда взялся этот гнев, что такого никогда с ним не случалось, что рука его действовала как бы сама собой и что ему так стыдно, что он даже не может говорить о случившемся.
Он пообещал, что больше этого не повторится.
И я, как последняя дурочка, тоже пообещала забыть об «инциденте», как он предпочитал это называть, и никому ничего не рассказывать.
Конечно, пообещала. Ведь не ломать же себе жизнь из-за какой-то ошибки. Побузили, и хватит.
В течение нескольких месяцев все шло замечательно. Он баловал меня, ухаживал за мной, пока я не поверила, что, возможно, эта пощечина даже сблизила нас.
Ведь не зря же все говорили, что мне повезло.
Если бы я его не разозлила, ничего бы и не было. А синие полосы, покрывающие щеку, исчезнут вместе с воспоминаниями. Нельзя же все время надеяться только на хорошее. Это развращает.
Господи! Я действительно верила во всю эту чепуху.
Вслед за первым последовали другие дни гнева и ночи прощения. Я стала подозревать, что родители Шуки догадываются о том, что происходит. Более того, я была уверена, что его отец, доктор Авишай-старший, не просто догадывается, а знает. Я поняла это по выражению его лица. Знает и молчит. Предпочитает устраниться.
Так это ваши тумаки, доктор Авишай, сделали вашего сыночка насильником? Или забота и наставления мамочки?
Я молчала, продолжая замазывать синяки крем-пудрой. Ее было у меня теперь целых шесть видов: густая, очень густая, для полного покрытия… Молчала и продолжала винить себя: если бы я не отзывалась о его матери в таком тоне, ничего бы не было. Что на меня нашло, зачем я открыла рот? Мужчинам не нравится, когда кто-то нелестно отзывается об их матерях. Мать для мужчины – святая… Если бы я не встревала… Я сама довела его…
Неужели так шепчут все женщины, разглядывая в зеркало синие пятна на лице?
Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что лежу на ковре посреди гостиной, дрожа от холода. В голове гудело так, словно внутри кто-то колотил огромным молотком. Проглотив две чашки кофе и приняв холодный душ, я сел в автобус и поехал на работу.
Выйдя из автобуса, я увидел у входа в здание доктора Гвирца, одетого в шерстяное пальто и с теплой шапкой на голове. Было очевидно, что он куда-то направляется, возможно, на один из изысканных обедов, которые он так любил.
С благоговением, смешанным с лестью, охранник распахнул перед Гвирцем стеклянную дверь, и тот, высоко держа голову, направился к блестящей черной «ауди», поджидающей его у самого входа, чтобы ему, не дай бог, не пришлось ступить ногой на грешную землю.
– Гвирц! – закричал я, махнув ему рукой, но он сделал вид, что не заметил меня. – Гвирц, подожди, пожалуйста! Я прошу…
Гвирц посмотрел на меня, и лицо его побледнело.
– Меня ждут, Ури. Зайди ко мне завтра.
– Нет, нам надо поговорить сегодня, сейчас, – произнес я и шагнул в его сторону. – Это ты дал указание «мистеру Форду» забрать мою машину?
– Не здесь. Завтра у меня в кабинете…
Я продолжал приближаться, глядя прямо в его испуганные глаза.
– Нет, сейчас. Почему ты забрал мою машину?!
– Она понадобилась нам.
– Но ведь мы же договаривались. Ты должен выполнять свои обещания, иначе…
– Что иначе? Ты что, забыл, что эта машина принадлежит компании? – грозно произнес Гвирц, но тут же добавил: – Послушай, Ури. Ты неважно выглядишь. Какой-то ты весь… Будет лучше, если ты поедешь домой. Я попрошу, чтобы тебя отвезли.
– Вы забрали у меня все – работу, надежду, карьеру… Даже машину! Все, что у меня было! Ничего не оставили! – заорал я.
Да, на этот раз кричал именно я, а не выпитая накануне водка.
Выйдя из машины, водитель Гвирца направился в нашу сторону, но Гвирц взмахом руки остановил его.
– Успокойся, Ури. Я на твоей стороне. Мы со всем разберемся.
В окнах стали появляться лица сотрудников, обрадованных тем, что в монотонной рутине дня появилось хоть какое-то развлечение.
– Я спокоен. Совершенно спокоен, – я подошел к Гвирцу так близко, что мой нос почти коснулся его носа. – Скажи, доктор, кто дал тебе право…
– Когда успокоишься, тогда и поговорим, а сейчас ты мне мешаешь. Отойди, – и он знаком приказал шоферу приблизиться.
Отпихнув меня в сторону, Гвирц попытался сесть в машину, и тут я окончательно потерял контроль над собой. Ярость душила меня. Я бросился к машине и одним прыжком преградил ему путь.
– Что ты делаешь? Ты совсем спятил?
Шофер и подоспевший охранник пытались оттащить меня в сторону, но я упорно рвался вперед.
Налетел порыв ветра, и с неба обрушились потоки дождя такой силы, что казалось, кто-то опрокинул над нами бассейн. Но я ничего не замечал.
– Если ты сейчас же не уберешься отсюда, – прокричал Гвирц, размахивая мобильником у меня перед носом, – я вызову полицию! Уж они-то с тобой разберутся.
– Зови кого хочешь. Я никого не боюсь.
– Полиция! – услышал я его истерический крик. – Мне угрожают…
Моя голова окончательно перестала работать. Ведь я всего лишь собирался узнать, почему он так повел себя. Хотел поговорить, обсудить, может, даже попроситься назад. Но вместо этого я – увы, это был я – схватил Гвирца за руку, вывернув ее с такой силой, что он закричал, и потащил его к небольшому складу, расположенному позади основного здания.
– Хватит, – прохрипел Гвирц, безуспешно пытаясь освободиться. – Пожалуйста, Ури, не делай глупостей.
– Замолчи!
– Что ты делаешь? Это уже попахивает судом. Отпусти меня.
– Заткнись, Гвирц!
Я понятия не имел, что собираюсь сделать. Мне просто было нужно, чтобы он замолчал и дал мне время подумать, унять шум в голове.
– Если ты сейчас же меня не отпустишь, я подам на тебя в суд!
– Заткнись! – заорал я.
Впервые в жизни я потерял контроль над собой, желая лишь одного: чтобы этот лощеный доктор почувствовал, что такое боль.
Запихнув Гвирца на склад, я запер за нами дверь. Он прижался к стене и вдруг показался мне таким маленьким, словно из него выпустили воздух. Видимо, он думал, что я собираюсь его убить. Я? Да что это со мной?
– Дай мне выйти, – взмолился он. – Мы же люди. Поговорим, найдем выход…
– Тише! – сказал я не ему, а собственным мыслям, стучавшим в моей голове.
– Что ты собираешься со мной делать?
А что, в самом деле? Я вообще ничего делать не собирался.
– Сядь.
Гвирц обрушился на пол, прислонился к стене и тяжело задышал.
– Я плохо себя чувствую, – прошептал он. – Не могу дышать. Дай мне выйти…
В глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я был вынужден схватиться за стену, чтобы не упасть. Все, что происходило потом, напоминало сцены из фильмов, которых я обычно не смотрю: сирены полицейских машин, крики, угрозы, взломанная дверь, наручники…
Унижение.
Вот так, в наручниках, я шел к полицейской машине на глазах десятков бывших сослуживцев, взирающих на меня кто с жалостью, а кто и с улыбкой, радуясь моему падению. «Видал, какой он грустный? Будешь тут грустным. Мужик сошел с ума. В тюрьму таких!» Будут говорить друг другу, что я никогда им не нравился, что они знали, что нечто подобное должно случиться.
Надо всегда быть готовым к тому, что стоит тебе упасть, как вороны набросятся на тебя и начнут рвать твою плоть своими острыми клювами.
Ко всеобщему удивлению Гвирц повел себя благородно – не стал подавать на меня жалобу, сказал, что пошел со мной добровольно, а полицию вызвали перепуганные охранники.
Возвращая мне вещи, полицейский заявил, что мне ужасно повезло, так как в противном случае я мог бы получить как минимум два года тюрьмы.
– Возьми себя в руки, – сказала мне Яира, узнав об этой истории.
– Только если это будут твои руки, – попытался пошутить я, но она даже не улыбнулась.
– Хватит, Ури. Ну пожалуйста… – произнесла она, поднимаясь к себе в спальню. В свое отдельное царство.
Несколько дней спустя грузчики перевезли мои немногочисленные пожитки в небольшую квартирку, которую я мог себе позволить, так как выходного пособия ввиду «неподобающего» поведения не получил.
– Скажи им спасибо, Ури, за их щедрость. При таком-то поведении… – проворчал нанятый мной адвокат, сумевший все же выбить из руководства немного денег.
Как, оказывается, легко скатиться на дно.
Когда я вышел из его помпезного кабинета, солнце начало клониться к закату. Дойдя до берега моря, я уселся в один из шезлонгов, надеясь расслабиться, но ко мне тут же подбежал парнишка и потребовал плату.
– Так ведь уже почти темно, – попытался спорить я.
– Тем более! Сейчас самое время любоваться закатом.
Что мне оставалось делать?..