«Мерседес» я так и оставила за колонной. Ночью Эйтан перегонит его на стоянку возле больницы, где рано или поздно его обнаружит Шука.
А недалеко от лифта, как мы и договаривались, меня поджидал красный «ниссан», на сиденье которого лежал новый мобильник. Эйтан всегда отличался почти сверхъестественной эффективностью и дисциплинированностью.
Хотя поначалу, когда я посвятила его в свой план, он отказался мне помогать.
– Ты хочешь сделать ему сюрприз? – удивленно поднял брови он.
– Да. Шуке скоро стукнет сорок.
– А зачем тебе эта десятилетняя рухлядь? Ведь Шука ничего, кроме новых «мерседесов», не признает.
– Сюрприз есть сюрприз. Я хочу сделать ему…
– Что-то случилось, Рут? – Эйтана так легко не обманешь.
– Ну хорошо, машина – это часть моего плана. Я поздравлю его и…
– Что за глупости? В чем дело?
– А еще я приготовила ему другие сюрпризы…
– Выкладывай всю правду, Рути-Тути, – с подозрением посмотрел на меня Эйтан. – Что случилось?
Это прозвище он придумал мне еще в те годы, когда мы сидели бок о бок на горшках в семейном садике, прозванном «оленьим» в честь несчастного животного, которое неизвестно как туда попало на радость нам, детям. Олень годами наблюдал за нами из своей клетки, а мы кормили его душистой соломой.
Эйтан был моим братом-близнецом. Так, по крайней мере, мы любили говорить.
Он родился на два часа раньше меня в каменном доме недалеко от кинотеатра. Это было еще до того, как мой отец, назначенный окружным судьей, перевез всю семью в Гиватаим и поселился неподалеку от своих родителей. Но до того, как перебраться поближе к ветеринарной поликлинике дедушки Аарона, я успела не только посидеть с Эйтаном в «оленьем саду», но и проучиться с ним несколько лет в одном классе.
В течение всей жизни Эйтан оставался моим лучшим другом, человеком, на которого всегда можно положиться.
– Случилось то, что я хочу отпраздновать это событие…
– Ну хватит уже, Рут-Рут, – удвоение моего имени всегда служило признаком того, что он сердится.
– Эйтан, защитник ты мой, – вздохнула я, положив руку ему на плечо. – Пожалуйста, сделай так, как я прошу. Еще мне нужен новый мобильник, зарегистрированный на имя кого угодно, хоть соседской собаки.
– Только с одним условием.
– Согласна на любые условия, – поспешно ответила я. – Могу я на тебя положиться?
– Договорились.
Я заранее знала, что он хотел попросить. Нам вовсе не требуется много слов. Так уж сложилось за все эти годы.
– Только не сейчас. Дай мне еще немного времени.
– Все так сложно? – прошептал он голосом, который чуть не прорвал плотину с трудом сдерживаемых мной слез.
– Перестань, Эйтан, – успела остановить я его.
– Все будет хорошо, – снова прошептал он. – Что захочешь и когда захочешь. Я с тобой. Твой навеки Эйтан. Помнишь?
Эйтан и Рути навеки вместе.
Мы обговорили места и даты, и он обещал исполнить все в точности.
– Удачи тебе, моя сумасшедшая подружка, – пожелал он, когда позвонил доложить, что сделал все, как я просила.
– Спасибо.
– Если что-то еще нужно, скажи… – тут же добавил он.
– Спасибо, Эйтан.
– Помни, Рути-Тути, что я люблю тебя. Если только захочешь, я…
– Не надо…
Я давно поняла: Эйтан знает о том, что именно я пытаюсь от него скрыть…
Он приезжал к нам со своей женой Кармит лишь раз. Кажется, это случилось через год после их свадьбы. Ему хотелось познакомить нас с ней. Может, он надеялся, что мы станем дружить.
Я прекрасно помню этот визит.
Шука опоздал, сославшись на то, что у него была срочная операция. У него все операции срочные. Впрочем, иногда он все же ссылается на осложнения после операции или общую загруженность. У врача всегда найдется причина опоздать или срочно уйти.
Эйтан с женой сидели на диване в нашей огромной гостиной, прижавшись друг к другу, словно боялись упасть. Кармит поджимала ноги, будто опасалась коснуться черного мраморного пола – гордости Шуки. «В итальянском стиле», – пояснила я, покраснев.
Кармит была в своем роде красивой. Миниатюрная женщина с сияющими глазами и испещренной веснушками молочно-белой кожей.
Они не попробовали испеченный мной пирог и даже не притронулись к стоящему на журнальном столике блюду с фундуком, сославшись на то, что не голодны. Эйтан добавил, что они едут на вечеринку к друзьям и просто заскочили поздороваться.
Они явно чувствовали себя не в своей тарелке в помещении с устилающим черный пол шерстяным китайским ковром, индонезийскими подстилками для йоги и японскими ширмами. Не переставая восхищаться, Кармит сказала, что ей тоже хочется иметь такой круглый деревянный столик, и попросила адрес столяра. Не имея о нем ни малейшего понятия – ведь все вокруг было делом рук Шуки, – я обещала выслать его позже.
Эйтан вышел во двор покурить. Вернулся. По выражению его лица я поняла, что он заметил развешанные кругом камеры. Он спросил, продолжаю ли я заниматься фотографией. Я ответила отрицательно.
– Жаль, – произнес он. – У тебя есть талант.
– Был. Теперь я преподаю.
– У нас дома висит твоя фотография, – вмешалась Кармит. – Все гости ею восхищаются. Говорят, что…
– Нам пора, – прервал ее Эйтан, и она тут же вскочила с места.
– Подождите еще пару минут. Шука вот-вот должен прийти. Он так хотел с вами познакомиться.
Кармит тут же снова уселась на диван. Эйтан продолжал стоять.
Войдя, Шука увидел, что мы, все трое, молчим.
Пожав с преувеличенным радушием руки нашим гостям, он продемонстрировал свои хорошо известные мне чары: укорил меня за то, что я ничем их не угостила, уговорил подняться на второй этаж полюбоваться сделанным недавно ремонтом и сообщил Кармит адрес столяра. А еще, развлекая их забавными историями из своей больничной практики, Шука добился того, что они все же попробовали купленный им по дороге чизкейк и запили его охлажденным вином.
Эйтан, продолжая настаивать на том, что их ждут, то и дело порывался уйти. Кармит пыталась уговорить его остаться, но он был непреклонен.
Я проводила их до машины.
Не переставая благодарить меня за радушный прием, Кармит все время порывалась пригласить нас в гости.
– Нам надо поддерживать связь, – произнесла она, глядя на Эйтана, но тот лишь молча отвернулся. – Эйтан, – снова обратилась она к нему, – пообещай мне, что позовешь Рут и Шуку к нам в гости.
Поглядев в зеркало заднего вида, Эйтан нажал на педаль газа, даже не попрощавшись.
Уже тогда он понял то, чего еще не понимала я.
Не знаю как, но он единственный разглядел то, что на самом деле происходило в стенах нашего дома, покрытых норвежскими обоями, в заполненном японскими цветами саду…
И ведь никто другой ни о чем не догадывался. Ни отец, ни Двора, ни Шукины родители. А мою сестру Зои, которая прекрасно чувствовала любую боль, немедленно замечала любую печаль, мне приходилось избегать.
А не рассказывала я о том, что происходит, от стыда. Даже самой себе я не могла признаться в том, что деградирую как женщина, как личность.
Во-первых, найдутся те, кто скажет, что я это заслужила. А во-вторых, рассказав, я должна буду что-то предпринять. Но что? Просить помощи у свекрови, считающей своего сына образцом добродетели? Заявить в полицию и выслушивать рассуждения о том, что я сама во всем виновата? Рассказать обо всем Зои и надеяться на то, что она чудесным образом поможет мне от него избавиться?
– Не выноси сор из избы, – сказала бы, будь она жива, моя мать.
– Скажи спасибо, что он тебе достался, – хвасталась Шукой обожавшая его мать и тут же добавляла: – Мой сын мог бы заполучить любую.
– Это уж наверняка, – соглашалась я, стараясь услышать в ее голосе хоть капельку сочувствия.
– Разумеется, – гордо добавляла она. – Очередь стояла аж до Эйлата.
Все они ничего не знали, а Эйтан догадался в одночасье. Потому что мы были родственными душами.
Когда на следующий день я позвонила ему, он сказал, что Кармит получила от встречи огромное удовольствие и что он будет рад встретиться со мной.
– Со мной?
– С тобой, – подчеркнул он и добавил: – Как прежде.
Только тогда я была еще не готова к встрече. И так продолжалось до тех пор, пока мне не потребовалась его помощь.
Как мы и договаривались, ключи от «ниссана» лежали на выхлопной трубе. Сходив в номер, я принесла оттуда купленный в универмаге маленький чемоданчик и пакеты с одеждой. Спокойно, Рут. Они не должны ничего заподозрить. Пусть думают, что я пробуду у них до четверга. За все заплатит Эйтан.
Не удержавшись, я провела ключами по сверкающему боку «мерседеса», оставив на нем глубокую царапину. Жаль, что мне не удастся посмотреть, как взбесится Шука, когда заметит ее.
Спустившись в шесть вечера в фойе, я попросила разбудить меня в семь утра.
В восемь я уже сидела в машине. Начинался четвертый этап.
Интересно, что сейчас делает Шука?
Я просмотрела в интернете объявления о розыске. «Рост выше среднего, телосложение стройное, длинные рыжие волосы собраны в конский хвост, говорит на иврите и английском, в последний раз была замечена возле киоска в Гедере…» Ничего. Это значит, что, как я и думала, Шука пытается разыскать меня сам. Попросил ли он своих дружков помочь ему? Обратился ли в частное сыскное агентство? Вломился к Зои или рыщет в поисках улик по всем углам? Расспрашивает отца, директора школы, учителей, соседей, продавца в супермаркете, почтальона…
Это он делал и во всех предыдущих случаях. Только тогда мне не хватало дальновидности, и я пыталась убежать, не имея четкого плана и того, кто прикрывал бы меня, поэтому становилась легкой добычей. В этот раз я позаботилась обо всем.
Полчаса спустя я покинула Хайфу, вдыхая полной грудью воздух свободы и держа путь на север.
Прощай, доктор Шука Авишай. Без пяти минут профессор Шука. Завидный жених, уверенный в том, что все женщины мира жаждут его. Лишь спустя три года я поняла, что должна приложить все усилия, чтобы выйти из этой связи в целости и сохранности.
Даже к покупке крема для лица, нового кресла или машины мы подходим с большей тщательностью, чем к выбору будущего партнера. Старательно изучив все преимущества и недостатки крема, просим образец; усевшись в кресло, пробуем на ощупь ткань; выслушав скучные технические подробности, берем машину на тест-драйв.
В брак же мы вступаем почти вслепую, повинуясь лишь зову сердца. Разве интересуемся мы хоть какой-то информацией о своем будущем избраннике? Нет. Мы слышим звон колоколов, видим порхание бабочек, вдыхаем сладкий запах лилий – и теряем голову. Вот он встает на одно колено, протягивает ей кольцо, она восторженно отвечает «Да!», а далее следует поцелуй, выбор мелодии для свадебной церемонии, и вот уже новоиспеченная пара бодро шагает к сияющим горизонтам.
А как же образец, опрос, тест-драйв?
Когда я встретила Шуку, он казался мне просто идеальным партнером. Он был внимателен, баловал меня, окутывал песнями любви, проявлял бесконечное терпение в постели – никакого давления, все в твоем темпе, все как ты хочешь, – и мы вместе взмывали к звездам и плыли по облакам.
Что еще? Было ли что-либо еще? О да! Сколько угодно.
Умный, красивый, медик, заместитель главного врача отделения глазной хирургии с прекрасной зарплатой, а в придачу еще частная клиника, симпатичный пес, не возражавший против моей кошки, хорошие родители, принявшие меня…
Как учила нас с Зои бабушка Йона, хороший муж должен соответствовать трем критериям: иметь постоянную работу, не играть в карты и не пропивать деньги.
Для нее этого было вполне достаточно.
Одна из бывших подружек Шуки попыталась предостеречь меня. Позвонив, она предложила встретиться, чтобы «рассказать мне кое-что, что я обязана знать».
– Мне это не интересно, – оборвала ее я, подумав: «Это твоя проблема, а не моя. Тебя он бросил, а на мне женился».
– Послушайте, он совсем не тот, кем…
«Что ты там бормочешь», – подумала я, бросив трубку. Вот до чего доводит людей ревность. Ни мне, ни тебе.
– Ты ведь знаешь, верно? – спросил Шука, поцеловав мне руку, когда я рассказала ему об этом звонке.
– Что знаю?
– Какой я на самом деле.
– Надеюсь, – ответила я, засмеявшись.
– Ты должна быть уверена во мне, – нахмурился Шука. – Мы с тобой – одно целое, а ею движет лишь ревность.
– Знаю, – улыбнулась я, поддавшись его чарам.
Увы, романтика способна полностью отгородить человека от действительности.
Он любит меня. Он не даст грязным сплетням уничтожить нас. Он мой, а я его. Как же я была уверена в нем, в себе, в нас…
До первого раза.
Первая полученная пощечина ошеломила меня. Я испытала такое унижение, что, если бы не страдала слепотой любви, правильно истолковала бы знак, получила предупреждение об опасности. Но я, как, впрочем, и многие другие женщины, простила.
И не только первую пощечину, но и последовавшие за ней.
Разве мог кто-нибудь из проходящих мимо детей, похлопывающих меня по спине и сующих мне в руку яблоко или сливу, подумать о том, что всего несколько месяцев назад скромный охранник Чок был важным менеджером? Что под моим началом работали шесть маркетологов и пятьдесят продавцов, что я ездил на специально для меня заказанной серебристой «ауди», а мой любимый кофе – двойной эспрессо – приносила в кабинет блондинка секретарша. Разве догадались бы они, что еще совсем недавно именно я, проходя мимо охранника, улыбался и дружески похлопывал его по спине.
Но однажды, как в страшном сне, случилось то, что случилось, и я остался гол как сокол, а друзья покинули меня. И тогда с неба спустилась пара ангелов и, протянув мне руки, вновь поставила меня на ноги.
– Там мы все друзья и братья, где горит твой кроткий свет[4], – мурлычу я себе под нос строки из «Оды к радости» Бетховена.
И плачу. И улыбаюсь. И снова плачу.
Вдруг ко мне подходит какой-то незнакомый ученик и спрашивает:
– Это вы Чок?
Киваю.
– Вас вызывают в кабинет директора.
– Меня? Кто?
– Директор.
Опять надо мной сгущаются черные тучи. Ведь подсказывало же мне сердце, привыкшее к сыплющимся на меня со всех сторон ударам, что что-то снова должно случиться.
Увольняют? Недовольны? Кто-то пожаловался? Или просто что-то пронюхали и решили, что человеку с таким прошлым не место возле детей? А может, это Яира все им рассказала? Или Гвирц?
Нет, он бы не осмелился. Это Сарит, приставленный ко мне социальный работник. Точно Сарит. Из самых лучших побуждений позвонила им и сказала, что я – строптивый бычок.
Уж я-то точно знаю, что значит, когда тебя вызывают к директору.
В те дни, когда я сам посылал Нааму передать кому-то из сотрудников, что его «вызывают к директору», все заканчивалось в лучшем случае выговором, а в худшем – парочкой охранников, сопровождающих несчастного к выходу с заранее приготовленной картонной коробкой в руках.
Не пойду, и все. Останусь тут.
Но ведь меня позвали. К директору. В первое мгновение мне захотелось скрыться. Спуститься по лестнице, зайти в свою маленькую квартирку, прихватить кое-какие вещички и исчезнуть. Я не смогу пройти через это еще раз.
Хватит убегать, остановил я себя. Веди себя как мужчина, сходи, и будь что будет.
«Куда ты снова исчез?» – прозвучали у меня в ушах слова Яиры.
Нет. Не в этот раз. В этот раз они увидят настоящего воина.
Тогда они тоже собирались вызвать меня «наверх», но испугались и послали человека сообщить мне об увольнении.
Наама, моя верная секретарша, в тот день не явилась на работу. Опасалась, что и ее тоже зацепит разлетающимися во все стороны осколками, или не хотела мараться?
Когда посланник явился, я стоял у окна и рассматривал гигантскую стоянку, позади которой виднелась небольшая сосновая рощица, где под пристальным взглядом воспитательницы кувыркались на траве дети, а рядом на лавочке сидела старушка и с любопытством наблюдала за ними. Мир продолжал вертеться.
За моей спиной раздалось легкое покашливание. Обернувшись и приглядевшись к человеку у двери, я сразу понял, что дело швах.
Галстук, сверкающие туфли, очки, за которыми прятались его глаза. Устремив взгляд в пространство, он говорил правильным литературным языком, и каждое его слово прокатывалось по мне, как тяжелый каменный жернов.
– Можно войти?
Мне хотелось ответить отрицательно, послать его ко всем чертям, но он, не дожидаясь моего ответа, уселся на стул, достал из папки какие-то бумаги и принялся говорить, говорить и говорить, а я лишь молча смотрел, как из его рта извергаются потоки слов.
– Вам все понятно, приятель? – спросил он, остановившись.
– Я вам не приятель…
– Не заводитесь.
– Повторите, что вы сказали?
– Мы считаем, что с вашими связями вам не составит труда…
– Кто это «мы»?
– Руководство.
– Это вы теперь, что ли, руководство?
– Скоро буду.
– Как же так, если я вас ни разу не видел?
– Я работаю… в отделе внешних связей, если вы понимаете, что я имею в виду.
– И на какой же должности?
– Руководство приняло решение… Я только…
– Значит, так, господин из отдела внешних связей. Я попрошу вас выйти и…
– Не нравится мне ваш тон.
– Не нравится, значит? А вваливаться ко мне в кабинет в дурацких лаковых туфлях и объявлять, что меня выбросили на помойку, вам нравится? – Я знал, что теряю контроль над собой, но иначе уже не мог.
– Не повышайте голос.
– И голос мой вам не нравится? То есть я должен вежливо поблагодарить руководство и испариться?
– Советую вам вести себя прилично, иначе…
– Ага! Переходим к угрозам? А если я откажусь, что тогда?
– Мне очень жаль, но это не мое решение, – рука мужчины потянулась к телефону. Видимо, он собирался вызвать охрану.
– А чье же?
Мужчина пожал плечами и изобразил на лице обиду.
Тоже мне герой! Пустышка с ухоженными ногтями и начищенными туфлями. А живет, небось, в тридцатиметровой квартирке с бабушкиным ковром и по ночам смотрит порно.
– Почему бы вам не быть более покладистым? Вы расстроены?
Расстроен? Мягко говоря! Это наяву или я сплю? Вот сейчас проснусь, и все вернется на свои места.
– Простите, – произнес я помягче. – Как вас зовут?
– Какое это имеет отношение…
– Имеет! Так как, черт побери, вас зовут?
– Не сердитесь. Это вам не поможет.
– Как вас зовут?!
– Ицхак Малка.
– И с каких пор, Ицхак Малка, все это происходит?
– Это происходит прямо сейчас, – самодовольно произнес Ицхак. Так, еще один сдался, еще одним уродом меньше, читалось на его лице. Может, мне за это даже премию дадут, и я куплю себе хотя бы час любви.
– Что я должен делать? – попытался сохранить я остатки чувства собственного достоинства.
– Зайдите, пожалуйста, в бухгалтерию и разберитесь со всеми делами. У вас остались неиспользованными двадцать два дня отпуска. Да, и машина остается в вашем распоряжении еще в течение месяца…
Продолжения я не услышал. Мне захотелось разбить вдребезги окна, разбросать во все стороны стулья, разорвать в клочья бумаги, разгромить компьютеры и сжечь комнату для заседаний.
Вместо этого я выскочил из кабинета и направился к лифту, слыша, как Ицхак кричит мне вслед: «Подождите! Вы должны подписать пару документов! Да что с вами!!!»
Двери лифта захлопнулись.
– Ну же, Чок! Они ждут, – продолжал настаивать ученик, – и попросили, чтобы я вас подменил.
Прихватив с собой бутылку воды, я направился в сторону кабинета директора.
Приветливо улыбаясь, секретарша предложила следовать за ней. Хороший знак или затишье перед бурей?
Директор школы Эли Саруси восседал за огромным заваленным бумагами столом, занимавшим почти весь кабинет, а позади него на полках красовались многочисленные вымпелы и кубки.
– Заходи, заходи, Чок! – радушно приветствовал меня Эли.
Что скрывается за его улыбкой? Успокаивает? Ободряет?
– Можно?
– Конечно, – снова улыбнулся он, и на мгновение я успокоился. – Мне надо кое-что прояснить.
Нет! Он сказал «прояснить». Плохо. Прослышал о моем прошлом? Кто-то из реабилитационного центра узнал меня? Я что-то натворил? Может, это все из-за бедняги Саши, который потерял скрипку и не хотел возвращаться домой? Когда я обнаружил скрипку на складе и вернул ему, он подошел и обнял меня. Может, это нехорошо – обниматься с учениками? Может, его родители пожаловались? Господи! Только не отбирайте у меня эти маленькие радости.
– Скажи, – продолжал Эли, улыбаясь, – сколько ты у нас работаешь?
– Четыре месяца и четыре дня.
– Значит, тебя уже можно называть Чок-старичок?
Засмеялся! Напряжение мгновенно спало, тучи рассеялись, и лучи солнца осветили комнату. Не будет никакого увольнения. Раз он засмеялся, значит, мне нечего бояться.
– Кофе? – осведомился Эли. Я отказался. – Тогда, может, холодненького? Колу, например.
– Нет, спасибо. – Что-то слишком он приветливый. Подготавливает почву?
– Как хочешь. Слушай, старичок, мне тут все про тебя рассказывают. Ты, оказывается, успел всем понравиться. – И снова солнце осветило комнату. Я всем нравлюсь! Даже «кислятина» не стал жаловаться.
– Рад это слышать. Я действительно стараюсь.
– А вот ты сейчас перестанешь радоваться, – устремляет на меня директор свой строгий взгляд.
Все. Сейчас ка-а-ак… А может, это мама Баруха? Она не на шутку рассердилась, когда я сказал, что ее сыну медведь на ухо наступил. И какого черта мне надо было лезть?
– Перестану радоваться? Почему?
– Потому что все уверяют меня, что ты… как бы это сказать… можешь гораздо больше.
– Что вы имеете в виду? Я делаю все, что…
– Погоди, не волнуйся, – махнул рукой Эли. – Мне говорят, что так ты скоро совсем зачахнешь.
– С чего бы это? Я всем доволен. – Еще немного, и он скажет, что я слишком хорош для них. Знаем мы эту отговорку. Подсластить пилюлю называется.
– Мы тут подумали… Может, тебе поручить что-нибудь поинтереснее, чем стоять на входе и проверять сумки?
– Благодарю вас, господин директор, но мне нравится то, что я делаю.
– Эли.
– Мне нравится то, чем я занимаюсь, Эли.
– Мы хотели предложить тебе что-то более подходящее. Например, регистрацию учащихся.
– Я не…
– Или заведование складом музыкальных инструментов.
– Простите меня, Эли, но мне действительно нравится моя работа.
– Ты уверен? – По его лицу пробежала тень разочарования. – Мы хотели…
– Пожалуйста! Мне все здесь нравится – дети, преподаватели, атмосфера, музыка…
– У тебя слишком маленькая зарплата, и без продвижения мне будет сложно поднять ее.
– Мне вполне хватает того, что у меня есть.
Эли выглядел разочарованным.
– Огромное вам спасибо за ваши благие намерения, – попытался успокоить я его. – Но… мне действительно нравится город, нравится моя работа, а главное – я нашел здесь свой дом.
– Понимаю и ценю. И готов помочь, если что-то нужно.
– Нет-нет, ничего.
– Не стесняйся. Мне нужны такие люди, как ты.
На мгновение я заколебался. Довериться ему? Поделиться самым сокровенным?
– Я же вижу, ты хочешь что-то сказать. Не стесняйся, говори! Мы ведь в Йерухаме. Здесь один за всех и все за одного.
– Не могли бы вы разрешить мне после… Если… Нет… Я ни о чем не просил… Забудьте.
– Нет, говори! После чего? – Эли выглядел напряженным.
– Не могли бы вы разрешить мне… Когда занятия заканчиваются и все уходят… Разрешить мне играть.
– На чем?
– На рояле.
– Ты хочешь сказать, что…
– Да. Давно. Много лет назад.
– А потом? Извини, что я вторгаюсь… – произнес Эли, покраснев.
– Жизнь избрала для меня другой путь, а эта работа и музыка… пробудили старые воспоминания.
– И это все?
– Даже больше, чем все.
И тут Эли сделал то, чего я от него никак не ожидал. Встав со стула, он подошел ко мне и, не говоря ни слова, крепко обнял. И радостно проговорил:
– Считай, что ты получил разрешение, приятель. Играй когда захочешь. Хоть утром до начала занятий. А преподаватель тебе не нужен? Чтобы попрактиковаться… вспомнить.
– Спасибо, не надо.
– Только не во время уроков, ладно?
– Разумеется. Да, и еще… – Услышав эти слова, Эли отпрянул в сторону, словно говоря: «Ага! Вот оно!» – Не могли бы вы разрешить мне скопировать некоторые ноты, так как…
– Сколько захочешь! Играй в свое удовольствие. Ты классный парень. Все тобой довольны.
– Спасибо.
– Да оставь в покое свое «спасибо»! Ты – член нашего коллектива. Жду не дождусь услышать, как ты играешь.
Оказавшись в коридоре, я вздохнул полной грудью. Не уволили. Не продвинули. И я получил то, о чем не смел даже мечтать, – я снова смогу играть. Помнишь, Ури, как ты радовался, исполняя сонату Листа? А как вы играли с Лиором в четыре руки и как Яира была счастлива? Обещаю, что снова сыграю эту сонату.
Душа моя пела, и сам я едва не запел во все горло.
Господи, как же я боялся, что выйду из кабинета с той самой картонной коробкой! В точности так же, как в прошлый раз.