Рут

Шука и Вики.

Сомнений быть не могло.

Как можно было не узнать этот дурацкий хохолок на затылке, который он отрастил в погоне за модой, идеально чистые коричневые мокасины, безукоризненно выглаженные брюки и кожаную куртку, привезенную с симпозиума в Испании?

Он добрался до меня даже здесь, вторгся в мир, созданный моими собственными руками, и теперь разрушает его.

Оба выглядели довольными до неприличия. Болтали, смеялись, прихлебывали кофе из купленных мной чашек и стряхивали пепел в новые пепельницы. Встав со стула, Шука сказал что-то такое, отчего Вики расхохоталась.

Они смеются надо мной? К черту все!

Шука протянул Вики коробочку – скорее всего, с кольцом или браслетом, который предназначался мне, – и та восхищенно покачала головой. Известное дело. Даже мой отец, бывший судья, немало повидавший на свете, увидев жемчужные серьги, подаренные мне Шукой, пришел в полный восторг и не почувствовал подвоха.

Почему Вики все время смеется и довольно качает головой? Что он ей рассказывает? Как объясняет свой приезд и мое исчезновение? Что она собирается делать дальше? Судя по всему, он и Вики околдовал своей магией. Когда надо, он умел быть обаятельным, щедрым, единственным в своем роде.

Наивная, доверчивая Вики поверит ему, как и многие до нее. Будет говорить, что я неблагодарная тварь, а он – чувствительный и любящий муж. «Скажи спасибо, что тебе так повезло, – будет отчитывать она меня. – Таких, как он, днем с огнем не сыскать. Какое кольцо он тебе купил… Скажи, мало тебе было месяца в Париже? Что на тебя наехало? Как бы мне хотелось, чтобы у меня был такой муж, а не тот поганец, который забрал у меня все деньги и сбежал с маникюрщицей».

Кольцо. Однажды полицейский, заметив на моем пальце то кольцо с брильянтом, тоже сказал, что мне повезло.

Вернувшись к зданию, где располагалась зубная поликлиника, я вошла в подъезд и, прислонившись спиной к двери, принялась ждать. Издалека доносились звуки ханукальных песнопений. Вечер Хануки, а я сижу тут, в подъезде. «Мы пришли прогнать тьму»… А вокруг меня – сплошная тьма.

Спрашивает ли себя Вики, почему я не пришла за ней? А Рухама? Наверное, послала Самеди узнать, почему я опаздываю, а та, вернувшись, сообщила ей, что меня нет дома…

Дорогая моя Вики, мысленно пытаюсь я передать ей, прислушайся ко мне, поверь мне. У меня не было выбора. Я убежала, потому что иначе жить было нельзя. Я сделала это, когда зародившаяся во мне новая жизнь прервалась. Другого пути не было. Оставаться означало медленную смерть.

* * *

Когда я обнаружила, что в моем теле происходят чудесные превращения, что в нем растет ребенок, наш ребенок, я поняла, что мне нужно очень осторожно сообщить об этом Шуке. Чтобы предотвратить его гнев, я решила преподнести ему радостную весть в легкой и шутливой форме. Он всегда говорил, что не хочет иметь детей, но я верила, что, повзрослев, а возможно, под влиянием семьи и друзей, он передумает.

Врач-гинеколог, осмотрев меня, радостно сообщила то, о чем я и так уже давно догадывалась.

– Вы на девятой неделе, – улыбнулась она. – Желаю удачи.

В ту ночь я никак не могла уснуть.

Минул второй месяц. Я прислушивалась к крошечному существу, растущему во мне. Не беспокойся, малыш, гладила я себя по животу, я сумею защитить тебя. И мне казалось, что я уже ощущаю внутри себя его движения.

А ребенок продолжал расти и готовиться к встрече с большим миром.

Не волнуйся, утешала я себя. Мы будем семьей – мать, отец и ребенок. Картина полного счастья. Твое дыхание успокоит отца, вместе мы научимся любить тебя и себя.

Еще несколько недель, и вот я уже в конце третьего месяца.

– Ты поправилась, дорогая, или это мне показалось? – спросил Шука однажды вечером.

– Почему ты спрашиваешь? – вздрогнула я.

– Не знаю. Что-то в тебе изменилось. Ты какая-то… Все в порядке?

В полнейшем. Более того, во мне родилась надежда.

– Слишком много вафелек ешь, – добродушно шлепнул меня по попе Шука.

Мне надо было хорошенько продумать, как сообщить ему эту новость так, чтобы не рассердить его. Не разгневать. Ведь он уже объяснял мне, что сейчас не годится заводить ребенка, что наша жизнь прекрасна и без него, что мы живем не в том мире, где можно нормально воспитывать детей, и вообще дети – это обуза.

Поначалу я думала привлечь на свою сторону Шукину мать, мечтавшую понянчить внуков, да та всегда принимала сторону сына и даже в этом случае не осмелится ему перечить. Его отец предпочитал никогда не выражать собственного мнения, чтобы избежать бури. Что же касается Зои, она и так всегда была для Шуки как красная тряпка для быка.

Я начала поиск в интернете. Каких идей там только не обнаруживалось! Кто-то предлагал поехать с мужем в Париж и там, в самом романтическом городе мира, поведать ему о том, что скоро нас посетит аист. Кто-то настаивал на Дубае. Кто-то советовал нанять певцов…

Я остановилась на пикнике. Просто, доступно и Шуке нравится.

Соломенная корзинка, подстилка, белое вино, сыр, немного фруктов и… Знаешь, Шука…

Шука выглядел довольным. Раскрасневшись от выпитого вина, он прилег на подстилку, привлек меня к себе и даже принялся мурлыкать какую-то мелодию. Хороший знак.

«Шука, – вертелись в моей голове, прокрученные, наверное, уже тысячу раз слова, – любимый мой, светоч души моей, я хочу сказать тебе нечто замечательное…»

И я произнесла эти слова вслух.

– Что ты сказала?

– Я в конце третьего месяца.

– Ну и что? Разве ты не этого хотела?

– Конечно, хотела. Я хочу, чтобы мы стали настоящей семьей. Ты только подумай, какой замечательный у нас будет ребенок. Твой и…

– Хватит. – Лицо Шуки исказилось.

Подожди, дай ему время переварить новость, успокаивала я себя.

– Третий месяц, говоришь?

– Конец третьего. Осталось еще шесть, Шакшук, – провела я рукой по его волосам.

Мне казалось, что дела обстоят не так плохо. Шука не закричал, не рассердился, задал вопрос и замолчал. Собирается с мыслями?

– Я чувствую себя прекрасно. Даже тошноты нет.

Никакой реакции.

– Хочешь еще вина?

Отказался.

– Может, сэндвич? Есть один с тунцом и еще один…

– Пошли, – буркнул Шука и принялся быстро складывать оставшуюся еду в корзинку.

Свернув подстилку, мы направились к машине. Шука чуть не бежал впереди, а я едва поспевала за ним.

Плохо дело, подсказывало мне сердце.

– Так, значит, все это угощение, весь этот «светоч души» ты приготовила лишь для того, чтобы сообщить мне, что завела себе ребенка?

– Нам, Шука, нам.

– Ты уверена, что он от меня?

– Конечно, любовь моя. Твой и мой. Наш.

– Откуда ты знаешь?

– Шука, у меня нет мужчины, кроме тебя. Ты ведь знаешь, как я верна тебе.

– Не притворяйся. Не понимаю, как ты могла забеременеть от меня?

– Но ведь мы занимаемся сексом…

– Ты же сказала, что принимаешь таблетки.

– Иногда даже с таблетками…

– Не морочь мне голову. Ты разве забыла, что я врач?

Я промолчала. Не стала говорить ему, что именно гинеколог объяснила мне, что такое может случиться, что я ничего не планировала, но теперь… По его лицу было видно, что мы приближаемся к грани, за которой каждое слово могло разбудить в нем чудовище.

Он успокоится, подбадривала я себя. Поразмыслив, свыкнется с этой мыслью. Ведь он сам сказал в начале нашего пути, что хочет создать семью.

– Кому ты уже успела рассказать?

– Только тебе, Шука. Вот будет здорово, если он будет похож на тебя. Ты станешь… – начала я и тут же смолкла.

Следующее слово, которое я должна была произнести, – отец – наводило на Шуку страх, вызывало в нем отвращение, а ведь я хотела, чтобы все прошло спокойно. По своей наивности я думала, что время будет работать в мою пользу и что в конце концов он тоже станет счастлив.

Зайдя в дом, я закрылась в ванной. Пусть он переведет дух, посидит в садике, может, даже немного вздремнет…

– Где ты? – услышала я его шаги в спальне, но промолчала. – Рут! – Я попыталась уловить оттенок его голоса. Радуется, намекает, гневается? – Рут, мне надо… Где ты?

– Что ты думаешь о том, чтобы сообщить твоей маме? – предложила я. – Вот она обрадуется!

Шука продолжал ходить из комнаты в комнату.

– Ну что ты там, собираешься выходить? – пнул он ногой дверь ванной. Сердится?

– Они так мечтают о внуке, – продолжала я. – Всего две недели назад она…

– Ну, открой уже, пожалуйста… Мне нужно…

Хороший знак или плохой? Я совсем запуталась.

– Сейчас, – произнесла я, нажимая на кнопку слива.

Все будет хорошо, прошептала я отражающейся в зеркале женщине. Первые дни будет трудно, а потом он привыкнет. Что поделать, если так случилось. Не бойся, малыш мой, все будет хорошо.

– Ну что, ты выходишь?

Заводится или, напротив, успокаивается? Где он?

Нанеся на лицо немного макияжа, я сбрызнула себя его любимыми духами, глубоко вдохнула, натянула на лицо улыбку и вышла.

– Есть хочешь? У меня в холодильнике такая вкусная запеканка… – начала я и осеклась. Передо мной стоял Шука, которого я еще никогда не видела. На его лице было написано все.

– Сука, – процедил он сквозь зубы. – Что ты со мной сделала?

– Давай сядем и…

– Ты думала, что сумеешь одурачить меня? Пикник-шмикник…

– Нет, вовсе нет, но…

– С кем ты трахалась?

– Шука, я не…

Лицо Шуки побагровело, глаза бешено сверкали, кулаки сжались. Чудовище пробудилось и вот-вот вырвется наружу.

Я стояла перед ним, не подавая вида, что до смерти напугана, чтобы выиграть время. И когда он на минуту отвернулся, помчалась в спальню. Только бы добраться туда прежде, чем он меня схватит. Но Шука оказался проворнее меня.

– Корова брюхатая, сука драная! – пена срывалась с его губ.

Включи разум, сказала я себе.

– Шука, родной мой, успокойся, давай поговорим… – умоляла я, пытаясь сдержать его гнев, но чудовище уже взяло верх… – Если хочешь, Шукшукун, давай посоветуемся с твоим другом-гинекологом. Он…

Шука медленно подошел ко мне. Я смотрела в глаза чудовищу, но продолжала говорить так, словно ничего не произошло, словно все тело мое не сотрясалось от страха.

В следующее мгновенье он схватил меня за волосы и повалил на пол.

Собрав последние силы, я поползла к двери, надеясь позвать на помощь, но он принялся таскать меня по комнате с такой легкостью, словно я была не человек, а тряпичная кукла. Меня и тебя, младенец мой.

– Хватит, Шука, больно! Хватит, остановись!

Приподняв меня словно для того, чтобы обнять, он снова швырнул меня на бухарский ковер, подаренный нам Зои к юбилею свадьбы. Глаза его налились кровью. Понимал ли он в этот момент, что перед ним я, его жена? Преданная, дисциплинированная, готовая сделать для него все что угодно.

– Помоги мне встать, – протянула я ему руку.

– Ах ты, гребаная сука! – закричал он и ударил меня ногой изо всех сил.

И еще раз, и еще…

Подогнув колени, я обхватила руками живот, чтобы мой малыш ничего не почувствовал. Не бойся, дитя мое, ты под моей защитой. Все пройдет. Не волнуйся, я здесь, ведь я обещала сохранить тебя.

– Хватит, Шука! Пожалуйста… Ты ведь убьешь его. Сжалься, он еще не может постоять за себя. Ведь это твой ребенок. Наш. У него будут твои красивые глаза, твой рот, твои пальцы, и он будет так же умен и решителен, как и ты… Хватит, Шука…

Сжимаясь все плотнее и плотнее, я старалась, как могла, защитить от ударов живот. Твоя мама здесь, малыш.

– Все из-за тебя! – кричал Шука, продолжая наносить удар за ударом. – Посмотри, что ты наделала…

И вдруг наступила тьма.

В ушах зашумело, все вокруг закачалось, словно какая-то сила подняла меня к потолку и принялась укачивать нас – меня и моего младенца. Не бойся, крошка. Все будет хорошо. Мама защитит тебя от всех напастей. Спи спокойно, малыш мой. Спи спокойно…

Очнувшись, я обнаружила, что нахожусь в незнакомой комнате. Яркий свет ослеплял меня. Когда глаза привыкли к свету, я увидела Шуку. Он стоял возле кровати и гладил меня по лбу.

– Рутуш, моя Рутуш, – произнес он, прикоснувшись к моей щеке.

– Что это? Где я? – попыталась понять я.

– Ты в больнице. Все в порядке, только не волнуйся.

– Что ты со мной сделал?

– Бедненькая. Попробуй уснуть. Вот возьми, – протянул он мне белую таблетку.

– Почему? Что?..

– Ты упала, – произнес он. – Когда я вернулся, ты лежала возле лестницы.

– Когда?

– Вчера вечером. Прости…

– Никуда я не падала, это ты… Я не падала, Шука!

В палату вошли две медсестры и встали возле Шуки, словно охраняя его от меня.

– Ш-ш-ш…

– Поверьте мне!

– Ш-ш-ш, тебе нельзя волноваться, – повторял он.

– Я не падала! – закричала я. – Это ты… Это он…

– Дорогая, успокойся… – произнес он, накрывая мне лоб смоченной чем-то марлей, и добавил, обращаясь, видимо, к сестрам: – Не беспокойтесь. Она еще немного не в себе.

– Я не… Это все он. Это он избил меня… – закричала я, срывая с лица марлю.

Шука сел рядом со мной на кровать и, как бы лаская, положил руку мне на лицо, на губы, закрывая рот.

Медсестры ничего не поняли. Они видели лишь преданного мужчину и обезумевшую от потери женщину.

– Жизнь моя, любимая… Как мне тяжело… – голос Шуки задрожал.

Одна из сестер украдкой вытерла слезу, другая протянула ему стакан воды. У меня не было ни малейшего шанса.

– Я должен сообщить тебе что-то… очень печальное…

Но я знала все и без его объяснений.

Прости меня, малыш мой, не смогла я защитить тебя, укрыть от того, кто не хотел стать твоим отцом.

– …мы его потеряли.

– Не потеряли! – закричала я. – Это ты убил его! Ты бил меня до тех пор, пока ребенок…

Шука повернулся к сестрам, те синхронно кивнули головами. Все ясно. Женщина не в себе от горя.

– Потеряли? Нет… – Я попыталась сесть, но Шука надавил мне на грудь. – Я потеряла его, потому что ты бил меня и…

– Хватит, любимая, тебе надо отдохнуть.

Я попыталась закричать, оттолкнуть его. Он улыбнулся. Улыбнулся!

– Она все еще не в себе, – повернулся Шука к сестрам. – Помогите ей.

Одна из медсестер взяла со стола шприц и вколола мне в руку иглу.

– Повезло ей, что у нее такой муж терпеливый, – шепнула вторая сестра и громко добавила, обращаясь к Шуке: – Ей сейчас станет легче, доктор.

Стены комнаты закружились у меня перед глазами, и, погружаясь в сон, я думала лишь о том, что мне никогда уже не станет легче.

– Спи, Рут, спи, – произнес Шука, и все трое вышли из палаты.

Эту ночь мы никогда больше не вспоминали.

Раз за разом Шука повторял всем – своим родителям, моему отцу, Зои, – что все случилось само собой. Я поскользнулась на лестнице, и мы потеряли ребенка. Эту же историю он рассказал соседям, которые собрались возле нашего дома, когда он привез меня из больницы.

Директрисе он сообщил, что я целый месяц проведу дома.

– Она переживает кризис. Ей сейчас очень тяжело, – шептала эта сволочь в трубку. Жаль, что я не убила его тогда из его же собственного пистолета.

Я не спорила, не протестовала, я сдалась. Рассказывать правду не имело никакого смысла. Шука мог любому напустить пыль в глаза. Но я усвоила урок. Через неделю я позвонила тете Кармит, попросив ее помочь мне с учебой, и она тут же согласилась. По ее голосу было слышно, что она догадалась о том, что речь идет об учебе совсем иного рода.

* * *

Дорогая моя Вики, я провалила экзамен, шептала я, глядя на них через оконное стекло. А теперь он и тебя отравляет своей ложью. Не верь ему, вовсе не из благих намерений заведующий офтальмологическим отделением, без пяти минут профессор Шука присел с тобой покурить и посмеяться. Ведь ты для него всего лишь парикмахерша, да еще из Йерухама, о котором он и слыхом не слыхивал.

Ты, как и все остальные, тоже попалась в его сети. Смотришь ему в рот, стараясь не пропустить ни слова.

Сейчас он убедит тебя, что все мои слова – ложь, что я вовсе не Гиля, что нет у меня четырех братьев, что мать моя никогда не была официанткой и вдовой, что я – беглая жена, да к тому же бросившая такого прекрасного и щедрого мужа.

Время от времени Шука поворачивался к окну, словно для того, чтобы сказать мне: видишь, у тебя нет ни малейшего шанса. Ты моя навсегда. Ты и правда думала, что сумеешь убежать от меня? От меня? От Шуки?

Нужно было уезжать сразу после выхода той проклятой статьи, повторяла я снова и снова. Ведь уже тогда понимала, чем все закончится.

Ури

Первая попытка вернуться к игре на фортепиано разочаровала меня.

Руки, словно заржавев, не хотели двигаться.

Промучившись с четверть часа, я с грустью закрыл крышку. Однако на следующий день, когда последний ученик покинул школу, снова оказался у рояля.

Прихватив с собой этюды Шумана, я, как прилежный ученик, начал все сначала.

Через неделю почувствовал себя увереннее и добавил к упражнениям анданте Моцарта. Вскоре мои руки стали, как прежде, порхать над клавишами, и музыка наполнила душу радостью.

– Что это? – Дверь открылась. На пороге стояла наша уборщица Влада.

– Мне разрешили, – ответил я.

– Как красиво! Можно войти?

Моя первая слушательница.

– Завтра тоже будете играть? – спросила она, когда я закончил.

Прошла еще неделя, и я, наконец, нашел в себе силы сыграть Листа – композитора, с которым у меня было связано столько мучительных и одновременно прекрасных воспоминаний…

В тот вечер в комнату вошла Влада, ведя за собой еще трех женщин.

– Это Чок. Сейчас сами убедитесь, – пообещала она, приглашая всех сесть.

Теперь слушателей стало четверо.

– Что ты играл? – спросила Влада, когда я закончил.

– Этюд Листа.

– Я люблю Листа. А можно еще?

– Завтра, – пообещал я.

На следующий день я обнаружил в комнате компанию из десяти человек, которые с любопытством смотрели на меня.

– Он будет играть Листа, который, как и я, венгр, – объяснила Влада.

– В коридоре тоже стоят, – объявила она через несколько дней. – Стесняются войти. Да и все места в классе заняты.

По городу прошел слух, и теперь, когда я открывал крышку рояля, класс был полон, а по окончании выступления я получал отчет от Влады: «Внизу стояло человек двадцать», или «Сегодня четверг, поэтому пришло поменьше слушателей».

– Даже в филармонию не ходит столько народу, – сказал однажды после концерта директор.

Не знаю, кто придумал мне новое прозвище, но вскоре имя Чок-новичок все забыли и стали называть меня Листом.