Созданный мной уютный мирок рассыпался в мгновение ока. А ведь я знала, что однажды это случится, и должна была подготовиться, чтобы защитить себя. Умом я все это понимала, но вот сердце… Сердце оказалось плохим советчиком.
Когда в тот воскресный день я вышла из дома, Рухама, высунувшись в окно, прокричала мне вслед, что по радио обещали дождь.
– Дождь? И ты им веришь? – усмехнулась я.
– Надень сапоги, чтобы не промочить ноги.
– Ерунда. Дождь в Йерухаме все равно что песчаная буря в Антарктике.
Махнув на прощание рукой, я продолжила путь.
Я и понятия не имела, что меня ждет в этот день. Может, и впрямь лучше было остаться дома, дождаться обещанного дождя и слушать его стук по закрытым жалюзи…
В тот день я пришла в парикмахерскую позже обычного, так как Самеди попросила меня помочь ей подготовиться к экзамену по химии.
– Нужно сдать химию на отлично? – удивленно спросила она, когда я объяснила ей, что иначе она не сможет осуществить свою мечту стать ветеринаром. – Думаешь, у меня получится – на отлично?
– Конечно. Посмотри в зеркало и скажи себе: «Я самая умная на свете».
– Но как? Еще вчера они называли меня тупицей. Из-за того, что у меня нет отца, они думают, что…
– Покажи им, что ты и впрямь умнее всех.
– Не преувеличивай, тетушка, – в последнее время Самеди стала называть меня тетушкой, что мне нравилось гораздо больше, чем Гили-Билли.
– А кто у тетушки умница?
– И кто же?
– Моя Самеди, – обняла ее я, ощущая запах весенних цветов, исходящий от ее волос.
– Ты так думаешь?
– Уверена, – кивнула я. – И не забывай одно важное правило: будешь верить в себя – всего добьешься.
Она должна была добиться успеха, и я знала, что всегда буду защищать ее. Даже если мне придется делать это без ее ведома.
Моя мама, даже когда проводила бо́льшую часть времени в постели, пробуждаясь лишь затем, чтобы получить очередную порцию обезболивающего, постоянно напоминала нам с Зои: «Если будете верить, все у вас получится, и все, что вы захотите, будет вашим».
Зои верила. Она хотела стать психологом и социальным работником и добилась своего. А я отказалась от всего. Хотела стать фотографом, но уступила Шуке, хотела иметь троих детей, а оказалась втянутой в кошмар. Неужели за то, что я верила в любовь, меня и наказали?
Не прошло и часа, как Самеди знала все, что требовалось для экзамена. Ее острый ум впитывал материал с неимоверной скоростью.
– Сегодня вечером я не смогу быть в клинике, – сказала она, когда я уже собиралась уходить.
– Что-то случилось?
– Мама попросила меня помочь ей.
– Не беспокойся, я тебя подменю. Что мы говорим в таких случаях?
– Что живем только раз…
– А мечты…
– Должны сбываться, – засмеялась Самеди.
– И помни: успех не придет к тебе сам, его надо добиваться, – произнесла я, устремляясь вниз по лестнице.
Откуда мне было знать, что меня ждет.
Придя в парикмахерскую к обеду, я обнаружила там нашу уборщицу Шули, которая обычно начинала свой рабочий день рано утром, чтобы закончить все дела и успеть в школу.
– Что ты здесь делаешь, Шули? – удивленно спросила я. – Мы ведь договаривались, что ты не должна пропускать учебу.
– Ты забыла про Хануку[23]? В этом году она начинается очень рано.
Действительно. Моя первая Ханука в Йерухаме.
Впервые в жизни я не буду в этот вечер зажигать свечи, тереть картошку для драников, топать ногами, распевая «Мы пришли прогнать тьму», и страдать от изжоги, вызванной чрезмерно жирной пищей.
Сегодня мы зажигаем первую свечу у Рухамы, которая готовит лучшие в Йерухаме драники – причем жарит их не только из картошки, но и из цветной капусты и шпината. А мне поручено купить у Шанталь «самые лучшие в мире» пончики.
Меня ждал прекрасный вечер в кругу вновь обретенной семьи.
– К тебе приходил гость, – объявила Шули, покраснев.
Я не ослышалась? Она сказала «гость». Сердце мое ушло в пятки.
– Кто?
– Он не назвался, лишь задал несколько вопросов.
– Каких вопросов?
– Всяких. Откуда ты, сколько времени тут работаешь, где живешь и есть ли у тебя приятель.
Приятель? Все, попалась.
– И что ты ему ответила? – спросила я, стараясь говорить спокойно.
– Что ничего не знаю.
– Прекрасно.
– А когда он спросил, как же так, ответила, что не сую нос в чужие дела.
– Замечательно.
– А он… Нет, не он, а второй, который пришел потом, спросил, не твои ли это фотографии.
Второй? Он послал за мной двоих?
– А ты что?
– Ответила, что твои, а он сказал, что они сделаны очень профессионально, обрадовался тому, что скоро будет выставка, и всё сфотографировал.
Фотографии, мои фотографии! Так я и знала!
Силы покинули меня. Я не могла даже дойти до стула. Тело сотрясал озноб, голова пылала. Бросив на меня удивленный взгляд, Шули принялась протирать зеркала.
– Совсем забыла, – обернулась она ко мне. – Они спросили, в котором часу ты приходишь, и обещали вернуться.
– Обещали вернуться? – Сердце было готово выскочить из груди.
– Сказали, что ты будешь рада. Ты их знаешь?
– Нет. Совсем не знаю.
– Первый сказал, что знаком с твоим приятелем, который очень скучает по тебе, и спросил твой адрес, а когда я ответила, что не знаю, выписал его из журнала.
– Как они выглядели?
– Смешно, странно. Они выглядели как братья.
Плохо. Очень плохо.
– Он сказал, что ты знаешь, почему они здесь, и что все будет хорошо, – добавила Шули, и я, чтобы не расстраивать ее, ласково погладила ее по щеке.
Да, я знаю, зачем они здесь. Вне всякого сомнения, это сыщики, которых Шука послал, чтобы вернуть меня. А может, это были отец с Эйтаном? Или я зачем-то понадобилась адвокату. А все та статья в газете и выставка. Я знала, что это дорого мне обойдется.
– Первый сказал, что скоро приедет тот, кто тебе очень дорог, – добавила Юлия.
Шука. Они сообщили Шуке. Мне надо было уехать сразу после того, как в газете появилась статья. Чего я ждала? Почему не прислушалась к голосу разума? Опять любовь подвела меня.
– Ты сердишься?
– Вовсе нет, – успокоила я ее. – Сможешь сбегать в супермаркет?
– С удовольствием.
– Нам нужен кофе, – открыла я дверцу шкафчика, словно проверяя. – Молотый и растворимый. А еще печенье, хлорка, фольга и несколько тряпок. Да, и прихвати бутылку хорошего вина. Ведь у нас гости.
Я протянула ей банкноту, и она подмигнула мне с понимающим видом. Догадалась ли она о чем-нибудь? Вытерев руки о фартук, Шули исчезла.
Мне надо было поторапливаться.
Если я права и это действительно посланники Шуки, дело могло обернуться весьма плачевным образом. К счастью, мой конверт всегда при мне. Люди в Йерухаме неплохие, но кражи и взломы случаются тут постоянно.
Минуточку. Не могу же я исчезнуть как преступник, на которого началась облава. Мне надо вернуться, объяснить все Рухаме и рассказать Самеди о счете, открытом на ее имя.
Я оставила Вики записку, где сообщила, что сегодня меня на работе не будет, и пошла в туалет, окно в котором было достаточно большим, чтобы через него выбраться из парикмахерской незамеченной. Спрыгнув на землю, я огляделась. Никого, только несколько автомобилей припарковано по сторонам.
Куда теперь? Вернуться домой? Но как? Взятую напрокат машину я вернула, а новой так и не обзавелась. Автобусная остановка находится слишком далеко. Улицы пустынны. Мне некуда пойти, не подвергая опасности близких мне людей.
Было холодно, очень холодно. Лишь тот, кому доводилось жить в пустыне, знает, как низко может опуститься температура зимой. Стоял декабрь, солнце хоть и заливало город ярким светом, но было не в состоянии согреть остывшую за ночь землю. Куртка осталась в парикмахерской, но я побоялась вернуться за ней. Что, если те двое уже пришли и, прихлебывая кофе, болтают с Шули, стремясь выяснить как можно больше подробностей?
Я осторожно двинулась по улице, заходя время от времени в подъезды и выглядывая оттуда, чтобы определить, не идет ли кто-нибудь следом.
Улица была пустынной. Слишком пустынной. Время от времени по ней проезжали фуры, спешившие доставить привезенные с севера товары. Прошла женщина с ребенком, отчаянно вопящим на всю округу. Какой-то мальчишка подбросил ему мяч, и малыш успокоился. Две старушки, укутанные в шерстяные платки, прошли мимо, удивленно глядя на меня. Я вспомнила о забытой в парикмахерской куртке и тут же почувствовала, что продрогла до костей.
Мне срочно был нужен магазин одежды, чтобы купить что-нибудь теплое. Декабрьский холод леденил мое тело и замедлял мысли. Но все магазины находились на главной улице, а появляться там было слишком опасно.
Надо поскорее исчезнуть.
Рухама, дорогая моя Рухама! Простишь ли ты меня? А что подумает Вики? Что приютила беглую преступницу? А что, если Шука пригрозит развалить ее дело? Я почувствовала, что слезы вот-вот вырвутся наружу и зальют всю улицу, весь город.
Я старалась идти как можно медленнее, словно вышла на прогулку. Главное – не паниковать. Спокойно, Рут. Еще несколько сотен метров, и нужно снова зайти в подъезд, чтобы оглядеться.
Надо добраться до моего района, дойти до улицы Скорпионов и оттуда посмотреть на вход в мой дом. Проверить, там ли они.
Издалека я увидела два высоких столба, устремленных в небо, – символ Йерухама. Что-то в этой привычной умиротворяющей картине усилило чувство моего одиночества. Все то же небо, те же деревья, листья трепещут на ветру, и только я не могу найти себе места.
Вокруг, как всегда в это время дня, было тихо. Город погружен в послеобеденный отдых. Зайдя в соседний дом, я поднялась на площадку второго этажа и выглянула в окно. Напротив моего подъезда была припаркована серая машина, на переднем сиденье которой сидели два молодых парня. Один курил, а второй пристально смотрел в сторону входа.
Надо было прислушаться к голосу разума и сбежать, как только вышла эта чертова статья!
Парни вышли из машины. Один огляделся по сторонам, выбросил окурок в урну и вернулся на свое место, второй направился в сторону подъезда.
Надо предупредить Рухаму, чтобы ничего им не говорила и не строила из себя героиню. Эта парочка может быть опасной.
Отойдя на пару улиц, я набрала ее номер.
– Добрый день, – произнесла я, надеясь, что она не почувствует дрожь в моем голосе.
– Что? – прошептала она.
– Где ты?
– В Беэр-Шеве.
– Что ты там забыла?
– Я в поликлинике. Как раз сейчас у меня очередная проверка.
– В чем дело, Рухама? – испугалась я.
– Ничего особенного. Обычная маммография. А что с тобой?
– Думаю, я оставила на плите кастрюлю, – раз она не дома, не стоит ее беспокоить.
– Ничего ты не забыла. Я заходила к тебе, чтобы взять пылесос, плита была выключена.
– Удачи тебе с проверкой.
– Спасибо. Значит, в семь?
– Что в семь? – вздрогнула я.
– Приходи ко мне в семь.
Бедная моя голова, от страха совсем потеряла способность думать. Что мы будем делать у нее в семь?
– Ну конечно, – вспомнила я. – Первая свеча. Я покупаю пончики и фруктовый салат, захожу за Вики, и мы вместе идем к вам.
– Значит, в семь.
Самеди натирает картошку, Вики готовит свои знаменитые тефтели из шпината. Все готовятся к вечеринке, которая не состоится. Надеюсь, Самеди хотя бы сдала экзамен по химии.
Посмотрев на часы, я успокоилась. Рухама после обследования обязательно застрянет на рынке, у Самеди после обеда компьютерные курсы, соседи с первого этажа работают где-то далеко, так что, скорее всего, в доме никого нет.
В универмаге на краю квартала я купила три шерстяных шарфа, солнцезащитные очки, уродливую шерстяную шапку, рубаху, в которую можно было поместить парочку Вики, и пару шерстяных носков. Когда я, переодевшись, вышла из туалета, продавщица в изумлении уставилась на меня. Неважно. Главное, что я выгляжу не так, как на фотографии в газете.
Спокойно, Рут. Спокойно, Гили-Билли. Без паники. Ничего не случилось. Шапка, очки и рубаха сделают свое дело. Главное – не бояться.
Остановившись у парикмахерской, я снова увидела серую машину. Видимо, не обнаружив никого у меня дома, парни снова вернулись сюда. Я ускорила шаг.
Куда идти теперь? Поглядев на свое отражение в витрине магазина, я немного успокоилась. Я была похожа на бездомную, а вовсе не на ту женщину, которую Шука любил до ненависти.
Так куда же? Они знают, где я живу, где работаю, а может, собрали обо мне еще какую-то информацию. Я не имею права подвергать своих друзей опасности.
Вывеска на здании, расположенном напротив парикмахерской, гласила: «Зубной врач. Специалист по имплантации». В приемной сидела разношерстная толпа: старики, молодежь и даже несколько совсем маленьких детей с мамочками. Замечательно. Прекрасная возможность побыть в тепле и безопасности.
Секретарша оторвалась от каких-то бумаг и бросила на меня подозрительный взгляд.
– Чем я могу вам помочь?
– Я к доктору Симхе.
– Вы записаны на прием?
– Нет, но у меня болит зуб.
– Займите очередь.
– А как насчет первой помощи?
– Придется подождать.
Прекрасно! Сколько угодно, хоть три дня.
– Как долго?
Секретарша пожала плечами. Заняв свободное место в дальнем конце комнаты, я взяла в руки журнал и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Больные заходили в кабинет, выходили из него, а я продолжала раскачиваться, разглядывая рекламу крема для удаления пятен на коже, лосьона от выпадения волос и новой модели подгузников.
В пять тридцать, когда недолгий зимний день начал клониться к закату, секретарша попросила меня зайти в кабинет. Доктор Симха оказался невысоким толстячком в зеленых очках. Усадив меня в кресло, он принялся постукивать по зубам, выясняя что, где и как долго болит, и, разумеется, нашел дупло, которое следовало подлечить. «Вам повезло, – заявил он, – Если бы вы подождали еще пару дней, пришлось бы лечить корневой канал».
В шесть двадцать я вышла из поликлиники вместе с доктором Симхой, двумя пломбами во рту и заметно похудевшим конвертом в руках. Но денег мне было не жаль. Во-первых, я согрелась, а во-вторых, наступила долгожданная темнота. Я подошла к парикмахерской и осторожно заглянула в окно.
И увидела их.
Они сидели за столом и болтали, как пара старых приятелей.
Моя Вики и Шука. Шука и Вики.
Обосновавшись в Йерухаме, я сообщал Томеру и Одеду обо всем, что со мной происходит, – о новых друзьях, о квартире, о работе, – и постоянно порывался вернуть им машину. Но каждый раз они отказывались. Томер уверял, что эта развалина не стоит даже страховки, которую приходится за нее платить, а Одед обещал перевести ее на мое имя.
– Вы сумасшедшие, – говорил я.
– Не преувеличивай, – смеялись они в один голос. – Главное, чтобы ты на ней не врезался в очередной столб.
– Я не могу так, – настаивал я. – Я хочу за нее заплатить.
В итоге мы договорились, что я буду выплачивать за машину по триста шекелей в месяц, и я регулярно высылал им чеки, несмотря на то что те оставались не обналиченными.
После всего пережитого мне все-таки необыкновенно повезло.
Я любил свою работу. Мне нравились дети, преподаватели, родители, болтающие со мной в ожидании своих чад, но больше всего мне нравилось то, что в течение всего рабочего дня я мог слышать музыку. Иногда пронзительную до слез, иногда мягкую и успокаивающую, иногда неистовую, как мустанг, скачущий по прериям. Во время уроков, когда все дети были в классах, я мог расслабиться, прислониться к стене, закрыть глаза и слушать.
Со временем я познакомился со всеми тридцатью учениками, знал, что исполняет каждый из них, и мог предсказать, кто старательно закончит учебный год, кто бросит учебу на полпути, отдав предпочтение футболу, а кого из ребят коснулась рука самого Господа.
– Как поживает Шуман, Элияху? – спрашиваю я кудрявого парнишку.
– Тяжело идет. У него такие сложные этюды…
– Не сдавайся, – подбадриваю я. – Разучивать его этюды – это все равно что проходить отбор в сборную по баскетболу.
– Ты опаздываешь, Наор, – поторапливаю я бледного мальчика, плетущегося по коридору. – Тебя ждет сам Бах.
– Куда ему торопиться? – нахально отвечает тот.
– А как же учитель? Он тоже должен ждать? Шевели ногами, Наор. Вперед, Йерухам! – и мы оба смеемся.
Моя любимица Рахель, наделенная многими талантами, всегда улыбается мне и желает здоровья. Эта девочка из тех, кто добивается успеха, несмотря ни на что. Главное, чтобы после армии она тут же не завела детей, тогда скрипку придется отложить в сторону.
– Я слышал, как ты играешь сонату. Просто чудесно!
– Правда? – краснеет она.
– Я даже разволновался, – улыбаюсь я. – Только…
– Что только?
– Вторая часть, аллегро, должна быть веселой. Покажи нам, что ты умеешь веселиться.
Мне нравился наш оркестр. Кларнетисты, трубачи, саксофонисты. Иногда я помогал виолончелистам нести их тяжелые инструменты. Порой, спускаясь в зал для репетиций, переворачивал пианисту ноты, а иногда, придя пораньше, помогал оркестру настроиться.
– Ну-ка, дайте мне ля, – обращался я к первой скрипке. – Ля. Ля.
Еще один маленький кусочек счастья.
Учителя, заметив, что я поладил с детьми, то и дело просили меня повлиять на кого-либо из них, ученики рассказывали о своих проблемах, советовались, задавали вопросы, и даже родители порой хотели услышать мое мнение о своих «гениях».
– Вы меня спрашиваете?
– Ну да. Как там мой?
– Что я понимаю? Я всего лишь охранник.
– Охранник, но с большим сердцем, – улыбались они, протягивая мне завернутый в хрустящую бумагу кусок пирога. – Присматривайте за ним.
Этим я и занимаюсь. Присматриваю за всеми.