Семь с половиной месяцев прошло с моего прибытия в Йерухам, и я чувствую, что нашла здесь убежище и новый дом.
Вот только эта фотография в газете. Мысли о ней, словно жужжащие над ухом комары, лишают меня сна.
С другой стороны, успокаиваю я себя, каким образом Шуку может заинтересовать газета провинциального города, в котором он никогда не был?
День за днем я утешаю себя рутиной и делами, которые постепенно превращаются в традиции. Пристрастие к рутине сродни употреблению наркотиков, подменяющих иллюзиями суровую действительность.
А комар все вьется над ухом, все звенит…
Ицхак Глосс уже отправил Шуке документы о разводе. Когда мой муж их получит, гнев затмит его разум. И Шука, выпустив на свободу своих демонов, снова выйдет на охоту.
А тут еще эта дурацкая выставка… Как я умудрилась во все это вляпаться?
Но пока я все еще пытаюсь оттянуть неизбежный отъезд. Еще на несколько дней. Еще на несколько недель… Пока позволяет судьба.
Каждый вечер, убедившись, что все вокруг сияет чистотой, я закрывала парикмахерскую и отправлялась на прогулку по городу, ставшему моим домом. Ничто не может сравниться с вечерними часами в Йерухаме, когда яркий свет солнца – жаркого летом и холодного зимой – уступает место серым и голубым тонам и пустыня становится похожей на застывшее море.
Я бродила по окрестностям, наслаждаясь покоем и вечерним ветром, и всегда завершала прогулку в городском Доме культуры, куда приходила, чтобы послушать пианиста, – ритуал, которым многие жители города завершали свой трудовой день.
Когда я входила, гигант-охранник у входа, улыбаясь, отдавал мне честь. Он уже знал, что я пришла сюда не затем, чтобы забрать сына с занятий, а просто чтобы послушать музыку.
– Соблюдайте тишину! – сердился он, если кто-либо из собравшейся в фойе толпы произносил хоть слово.
Ровно в девять часов, когда последний ученик покидал здание и в классах гас свет, происходило чудо. Звуки рояля, поначалу неуверенные, но с каждым тактом набирающие силу, заполняли пространство здания, поднимались ввысь и вновь спускались в фойе. Мелодия, то спокойная и нежная, то грустная, как плач ребенка, то неистовая, как дикий танец, ласково обнимала меня, увлекала за собой и всегда дарила успокоение и ощущение счастья.
В первый раз я оказалась в Доме культуры совершенно случайно. Прошел сильный дождь, и Вики попросила меня отнести сапоги ее племяннику, у которого как раз заканчивались уроки в музыкальной школе. Войдя в фойе, я обнаружила там толпу людей, глаза которых были устремлены куда-то ввысь, а головы покачивались в такт мелодии.
– Кто это играет? – поинтересовалась я у охранника.
– Вы здесь впервые? – спросил он, улыбнувшись.
– Да.
– Так вы не знаете? Здесь его все знают. Это Чок, мой друг, – с гордостью произнес он.
– Он местный?
– Он здесь уже полгода, и мы больше не зовем его Чок. Теперь он Лист. Понимаете почему?
– Лист – это красиво. Он преподает фортепиано?
– Нет, он такой же охранник, как и я, но совершенно особенный человек. Слышите? Замечательно, правда?
– Лично мне больше всего нравится его соната, – произнес старик, опирающийся на инкрустированную палку.
– В си миноре? – спросил возвышающийся над ним молодой человек в очках.
– А я люблю «Венгерскую рапсодию», – присоединилась к обсуждению женщина в цветастом платье.
– Ш-ш-ш, – прошептал охранник, закрывая глаза. – Не мешайте. Слушайте.
Когда музыка стихла, он подошел ко мне и представился:
– Моти. Рад был познакомиться. Приходите завтра, не пожалеете, – произнес он на прощание.
С тех пор почти каждый вечер я присоединялась к собирающейся в фойе толпе слушателей. Вот Йоси стоит в обнимку со своей женой Мирьям и осторожно отбивает пальцами ритм на ее плече. Вот Сара из магазина электротоваров – закрыла глаза и покачивается всем телом в такт мелодии. Вот Барух из пекарни – взмахивает руками, словно дирижер. Вот слепой Реувен, которому Моти подставляет стул, там братья Лиор и Шимон из страховой компании, а рядом со мной Шошана из поликлиники. Мы не произносим ни слова, сосредоточенно прислушиваемся и позволяем музыке гипнотизировать нас.
Каждый раз представление завершалось мелодией песни «Проснуться завтра утром…»[22], но даже когда раздавался негромкий стук крышки рояля, никто не двигался с места. Все, словно зачарованные, продолжали стоять в фойе, а пианист в униформе охранника с кипой нот в руках спускался со второго этажа и, проходя мимо, улыбался нам. Рядом с ним неизменно вышагивал гигант Моти.
Слушая пианиста, я вспоминала, как Зои играла на флейте, которая досталась ей в наследство от бабушки Таты и хранилась в футляре из вишневого дерева, выстланном синим бархатом. Мама, которой в юности пророчили карьеру оперной певицы, мечтала о том дне, когда мы сможем аккомпанировать ей. И если флейта предназначалась Зои, то меня ожидало черное пианино, стоявшее в гостиной. «Две барышни и дама» – заочно называла она наше будущее трио, которому так и не суждено было состояться. Все детство мы слышали арии Верди, Шуберта, Моцарта и Бизе в мамином исполнении.
– Запомните, доченьки мои, жизнь не всегда складывается так, как вам бы хотелось, – повторяла она и тут же добавляла: – Но мечты надо обязательно воплощать в реальность.
Однако мечту спеть на большой сцене маме не удалось воплотить в жизнь, как и мне не удалось стать фотографом. Вместо этого я вышла замуж за рыцаря на белом коне, только конь оказался черным, а рыцарь – злым и жестоким.
Зои училась играть на флейте, а я после окончания пятого класса должна была приступить к урокам игры на фортепиано. Вот только мамина болезнь спутала все планы.
В праздничные вечера Зои доставала из футляра флейту, и мама после долгих уговоров соглашалась спеть нам. Поначалу ее голос звучал робко, но мало-помалу набирал силу, и тогда все соседи выходили на балкон. А когда мама заканчивала петь, ее награждали бурными аплодисментами. Папа называл такие импровизированные концерты выступлениями бродячих музыкантов.
Флейта осталась у Зои, а пианино, которое никто не открывал, пылилось в папиной квартире вместе с моей камерой, Танахом в медном переплете – подарком дедушки – и множеством других вещей, которые не перекочевали в мою новую жизнь. И вот теперь мне иногда хочется купить пианино и начать учиться в музыкальной школе Йерухама. Ведь учиться, как известно, никогда не поздно. Даже если тебе уже почти тридцать пять.
Спокойно, Рут, не торопись, усмиряю я свой пыл. В конце концов, я всего лишь скромная работница в сфере услуг, но и так уже высовываюсь больше чем надо. Выставка, уход за бездомными кошками, а теперь еще и фортепиано? Так меня даже начинающий детектив разгадает.
Если, конечно, Шука пустил детективов по моему следу.
Если он не отказался от своей затеи.
Нет. Я Шуку знаю. Он никому не отдаст свою любимую боксерскую грушу. Не откажется от своих планов, даже если создаст новую семью. Такие, как Шука, не отпускают своих жертв.
«Ты моя навеки», – звучат в моих ушах его слова, и сердце ускоряет свой ритм.
Я здесь уже двести двадцать четыре дня, но иногда меня все еще охватывают приступы паники.
Успокойся, Рут. Может быть, в следующем году ты купишь себе флейту. А пока успокойся.
Два-три раза в неделю мы с Моти отправляемся по утрам за город. Шагаем по застывшей от ночного холода земле и любуемся восходящим солнцем, лучи которого ласкают пробуждающуюся пустыню, окружавшую Йерухам со всех сторон.
– Скажи, – внезапно спросил Моти во время одной из таких прогулок. – Тебе не хочется поменять работу? С такой-то головой, как у тебя…
– Мне и так хорошо. А ты, Моти? С твоими связями и лидерскими качествами… Почему бы тебе не поискать что-нибудь другое?
– Я – это совсем другая история. Чем только не занимался. У меня даже бизнес свой был. Не пошел.
– Почему?
– Оставь…
– Расскажи, – попросил я. – Мы ведь друзья.
– Да ерунда. Набрал кучу ссуд, не сумел ими правильно распорядиться и обанкротился. Эта работа тоже дело временное… Но ты-то как? Все ведь видят, что ты не…
– Хватит, Моти.
– Ты ведь знаешь, что я твой друг? – спросил Моти, и у меня в горле тут же образовался комок.
– Знаю. А еще я знаю, как прекрасна пустыня в утренние часы. Эта тишина лечит душу. Давай насладимся ею, а то скоро нам пора возвращаться.
– И детей у тебя нет?
Я отрицательно покачал головой.
– Как же так?
– Так случилось,
– Но я же вижу, как дети тебя любят, а они всё чувствуют. Что случилось?
Словно острый нож воткнули в кровоточащую рану. Надо прекратить этот разговор, прежде чем правда вырвется наружу. Ведь тогда я снова буду вынужден уехать и начать все сначала на новом месте.
– Слушай, друг, хватит.
Моти остановился и вдруг, крепко обняв меня, прошептал мне на ухо:
– Прости, я не хотел ни в чем копаться. Просто если у тебя какие-то проблемы…
– Нет никаких проблем, поверь мне.
– Ты ведь меня знаешь, – продолжил Моти. – Я не отстану. Меня ничто не испугает.
– Да все у меня в порядке. Не беспокойся.
– Ну хорошо, – согласился Моти. – Только ты ведь знаешь, как у нас говорят? В Йерухаме без Моти ни одно дело не делается. Скажи, – спросил он снова, – ты пошел на эту работу, потому что скучаешь по своим детям?
– С чего это ты вдруг? – вздрогнул я.
– Тогда…
– Я сделал такой выбор, потому что, работая охранником, не надо думать.
– И все?
– И потому что люди вокруг очень приятные.
– А еще?
– А еще я люблю слушать музыку.
Только бы Моти не стал копать, только бы не пытался разузнать обо мне…
Я любил наши утренние прогулки. Любил слушать рассказы Моти о матери, всю жизнь проработавшей уборщицей в школе, а в пятьдесят лет решившей стать учительницей, об отце, погибшем во время производственной аварии, о брате, изучающем юриспруденцию, о сестре, вышедшей замуж за религиозного еврея и совсем оторвавшейся от семьи, и о прочих многочисленных родственниках и знакомых.
Взамен я рассказывал ему о том, как правильно вести бизнес – о рекламе, маркетинге, розничной торговле. Моти планировал оставить работу охранника и открыть в центре города магазин электротоваров, а я составлял для него бизнес-план и учил распознавать подводные камни.
– Сколько ты знаешь! – удивлялся Моти в конце каждой нашей беседы. – Хочешь стать моим партнером? Заработаем деньжат…
Но я хотел лишь покоя.
– Скажи, у тебя есть братья?
– Есть один.
– Ты с ним общаешься?
– Моти!
– Я просто хочу знать, кому звонить, если с тобой что-нибудь случится.
– Перестань обо мне беспокоиться.
Но, придя домой, я достал папку, озаглавил ее «На черный день» и сложил в нее номера телефонов и адреса Яиры и Одеда с Томером – трех человек, которым я еще был нужен.
Впрочем, нужен ли я теперь Яире?
Когда я позвонил, Томер тут же взял трубку и позвал Одеда.
– А, блудный сын, – засмеялись они в один голос.
– Не забывайте, что я вам в отцы гожусь.
– Да, папочка, – снова засмеялись они.
– Ты все еще доволен своей новой жизнью? – спросил Томер.
– Как слон.
– И… ты все на той же работе? – поинтересовался Одед.
– Да. Она мне подходит.
– Я за, – согласился Томер.
– А как твое сердце?
– Ну вы же знаете. Тоскует. По Яире, по вам.
– Мы тоже скучаем по тебе. Очень-очень. Когда разрешишь, мы приедем тебя навестить.
Я рассказал, что оставил их адрес на случай, если со мной что-нибудь случится.
– С чего это вдруг? – удивился Томер. – Ты, часом, не?..
– Нет, – успокоил я их. – Просто если заболею или… На всякий случай. Как там Сирин?
– Прекрасно! Собирается вместе с нами к тебе в гости и всю кухню обещает прихватить.