Сегодня Ицхак Глосс, адвокат, с которым я обо всем договорилась, когда начала планировать свой побег, должен передать Шуке прошение о разводе. Изменить уже ничего нельзя.
Не ошиблась ли я?
Меня снова стали посещать ночные кошмары. Раз за разом Шука ловил меня. Иногда он выставлял меня голой, с плакатом «проститутка» на шее, на всеобщее обозрение, иногда подвешивал над пламенем костра, а иногда запирал в одной из пустующих клеток дедушкиной ветеринарной клиники.
И это повторялось снова и снова. Каждую ночь.
Должна ли я была пойти на этот шаг? Не только напомнить о своем существовании, но еще и начать процесс исключения его из своей жизни. Несомненно! Мне никогда не удастся начать жизнь сначала, пока я его законная жена. Хорошо еще, если мне вообще удастся выжить.
А может, Шука даже обрадуется этому обстоятельству? Что, если он нашел себе новую боксерскую грушу? Я, конечно, все еще его жена, но в то же время олицетворяю все зло мира. Может, он обрадуется, что ничего мне не должен?
Три года семейной жизни научили меня тому, что Шука совершенно непредсказуем. Его чудовище могло пробудиться, когда я подавала ему недостаточно горячий, по его мнению, суп или когда он слышал, как я смеялась, разговаривая с кем-нибудь по телефону. А что, если мое прошение побудит его к решительным действиям? Что, если он начнет издеваться над моим отцом или угрожать Зои?
Но я просто обязана положить конец нашим отношениям.
Ицхак Глосс прекрасно знал нашу семью и, увидев меня, первым делом справился о здоровье отца и сестры. Когда я рассказала, зачем пришла, его глаза заблестели. Видимо, далеко не всякий клиент вносит разнообразие в серые будни адвоката, заполненные составлением завещаний или договоров на аренду квартиры.
– Можно мне узнать…
– Чем меньше вы будете знать, тем лучше, – ответила я. – Пожалуйста, ни о чем не спрашивайте, а лишь ответьте на вопрос, готовы вы мне помочь или нет.
– Вы ведь знаете, что на меня можно положиться.
– И все-таки…
– В принципе, да. Только давайте предположим, что Шука получит прошение о разводе, подготовленное в моей конторе. Станет он мне угрожать или нет?
– Вам нет, – ответила я. – Вы мужчина и официальное лицо. Он не осмелится. Не такой уж он герой.
Через два дня, которые Глосс попросил на раздумья, он сообщил мне, что согласен.
– Я торчу в этом кабинете вот уже двадцать лет и занимаюсь в основном завещаниями и разделом имущества. Я уважаю вас и вашу семью и буду рад вам помочь.
– Надеюсь, что и на этот раз все закончится рутинным подписанием документов. Думаю, мы не станем ничего делить, даже чайник.
– Я сделаю все, что от меня зависит.
Достав календарь, мы договорились о дате вручения прошения, обсудив все возможные варианты. Шука мог никак не прореагировать, и в таком случае Глосс должен будет обратиться в суд с просьбой о признании брака недействительным; а мог взять да и подписать все бумаги, не раздумывая. Хуже всего, если он обратится в раввинский суд, объявив меня неверной женой.
– Так что вы думаете?
– Не знаю.
– Поясните.
– Легко мне точно не будет.
– Тогда зачем ждать? Почему не подать прошение прямо сейчас?
– Мы же договорились, что вы не станете задавать лишних вопросов.
Я оставила ему конверт с деньгами, и он проводил меня до машины, надеясь узнать какие-нибудь подробности или же опасаясь, что мой благоверный поджидает меня на улице с ножом в руке.
– Вы мне позвоните?
– Обязательно, – пообещала я. – Через несколько дней после того, как вы подадите прошение.
– Вы не думаете, что…
– Я ничего не знаю. Просто постарайтесь помочь мне. Пожалуйста.
– Передавайте привет вашему батюшке.
И мы пожали друг другу руки.
Всем известно, что развод стоит денег. Больших денег. Поэтому лишь богачи позволяют себе разводиться, да еще и не по одному разу. Беднякам приходится терпеть.
Шука не позволял мне иметь свой банковский счет, а с его счета я имела право снимать столько, что даже не расходовала всю мою нищенскую учительскую зарплату. Что касается занятий фотографией, с ними мне пришлось покончить.
– Очень тебя прошу, Рути-Тути, оставь это занятие ради меня, – повторял Шука, которого совершенно не прельщала мысль о том, что его невеста будет проводить время в компании привлекательных мускулистых корреспондентов, спать в палатках и просыпаться от щебета птиц. Ведь он, Шука, вот-вот должен возглавить самое большое в Израиле офтальмологическое отделение.
– Какая тебе разница? – шептала я ему на ухо, пытаясь успокоить.
– А вдруг ты найдешь кого-нибудь привлекательнее меня.
– Ни за что.
– Или моложе меня.
– Ни за что.
– Ну тогда богаче меня.
– Шука, ты и впрямь думаешь, что я…
– Неважно. Ты, по-видимому, просто не понимаешь, как я тебя люблю.
– И ты просишь, чтобы я оставила свое любимое дело?
– Я был бы рад, если бы ты сделала это ради меня. Но если ты хочешь…
– Насколько это важно для тебя?
– Мне будет очень тяжело, милая, – на его красивом лице отобразилась печаль, которой я прежде не знала. – Ждать тебя по ночам, беспокоиться, представляя, что ты делаешь, с кем ты смеешься… А может, у тебя в волосах запутается летучая мышь…
И я согласилась.
Почему я это сделала? Потому что поверила ему. Потому что посчитала, что так и должно быть. Ведь мы собираемся создать семью, и, если Шуке мешают мои занятия, я должна уступить. Зои всегда говорила, что любовь, как известно, слепа, но оказалось, что она к тому же глуха и нема. Когда сестра спросила меня, что случилось, я ответила, что подпала под сокращение штатов. Мне вовсе не хотелось выслушивать ее нравоучения.
– Что это на тебя наехало? – спросил главный редактор, когда я объявила ему, что ухожу.
– Я не могу… Семья…
– Глупости, – рассердился он, желая мне лишь добра. – Ты – самый лучший фотограф во всей редакции.
– Я думаю, что вернусь через пару-тройку лет, а сейчас семья для меня важнее.
– Никто обычно не возвращается. Пропадает интерес, падает уровень… Поверь мне, я на твоей стороне. Мне очень не хочется тебя потерять.
– Благодарю.
– Ты ведь знаешь, я на похвалы не мастак. Подумай еще раз, не уходи. Я готов прибавить зарплату…
– Дело вовсе не в этом. Мы ждем ребенка, – солгала я.
Что еще мне оставалось делать? Сказать, что я отказываюсь от любимого дела лишь потому, что оно не нравится моему будущему мужу? Потому что считаю, что именно так должна поступать любящая супруга? Какой же дурочкой я была тогда!
– Вот здорово! – воскликнул редактор. – Ну и шустрые же вы! Тогда не имею ничего против. Ступай и подари миру еще одну красавицу, а через три месяца возвращайся. Я не буду брать никого другого.
И поползли слухи: Рут ждет ребенка.
Через несколько месяцев после свадьбы я прошла курсы переквалификации и устроилась на полставки учителем фотографии в одну из расположенных неподалеку школ, так как Шука решил, что я не должна перенапрягаться. Я все-таки не хотела совсем оставлять любимое дело, надеясь когда-нибудь к нему вернуться. Шука был счастлив и не переставал хвалить меня.
В мой первый рабочий день он проводил меня до самой учительской.
– Не нужно… Я знаю дорогу, – отнекивалась я.
– А я хочу увидеть, как все устроится, тогда я смогу представлять тебя, когда буду далеко.
Окинув комнату пристальным взглядом, Шука перекинулся парой слов с учительницей физкультуры и, чмокнув меня в щеку, удалился. Все были в восторге. Включая меня.
Порой, когда занятия были во вторую смену, Шука поджидал меня после уроков у ворот школы. Поначалу я искренне радовалась, но потом стала подозревать, что он просто проверяет, на работе ли я, не болтаю ли по дороге домой с кем-нибудь из учителей, и прилагала все усилия, чтобы не сердить его. Но это не помогло. Шука, ослепленный всепожирающей ревностью, находил другие причины для ссор, заканчивающихся моими слезами. И хорошо еще, если только слезами.
Когда мы отпраздновали годовщину свадьбы, в претензиях Шуки появилось нечто новенькое: он стал подозревать меня не только в измене, но и в безудержной трате денег. В период ухаживания он был щедрым и даже расточительным: заказывал нам в ресторане самое дорогое вино, покупал мне шикарные духи и роскошные платья. И вдруг оказался ужасным скупердяем во всем, что касалось семейных расходов.
– Зачем ты купила этот дорогущий хлеб? Мне вполне хватит обычного, – выговаривал он мне. Или: – Что плохого в мороженом мясе? Моя мама прекрасно умеет его готовить…
По его словам выходило, что я ужасная транжира и всегда покупаю слишком много, плачу слишком дорого и при этом все у меня выходит невкусным.
По какому-то негласному соглашению раз в месяц мы отчитывались друг перед другом в своих расходах. И если поначалу этот странный ритуал казался мне смешным и милым и сопровождался большим количеством выпитого вина и шуток, то со временем он стал унизительным и болезненным.
– Что это за двести сорок покупок на рынке? Ты что, кормишь всю улицу? Крем для лица за сто двадцать шекелей! Совершенно несерьезно… А это что? Туалетная вода для твоего любовника? Ну-ка, покажи квитанцию… Зачем нам новые простыни? У тебя есть на них какие-то особые виды? Верни обратно в магазин.
Поэтому, когда я стала готовиться к побегу, я поняла, что у меня нет иного выхода, кроме как обратиться за помощью к тетушке Кармит.
Как я оказался в приемном отделении больницы «Изхилов», в моей памяти не сохранилось совершенно. Первые дни после операции вспоминались очень смутно. Откуда-то доносились приглушенные голоса, и порой ощущалось легкое покачивание. Покачивание и голоса.
А потом меня стали донимать кошмары и острая боль, которая пронизывала все тело и не давала мне покоя ни днем ни ночью.
– Лиор, сын мой, где ты?
– Папа…
– Мне не хватает воздуха, помоги мне, дай мне руку.
– Не бойся, папа, я рядом, открой глаза.
– Подойди ко мне, сынок, я не вижу тебя.
– Ты должен проснуться, папа.
– Дай мне руку, и я пойду за тобой.
– Это невозможно, папа, меня здесь нет. Проснись.
– Подожди, сынок, куда же ты? Не оставляй меня здесь. Я боюсь. Давай пойдем с тобой туда…
– Нельзя, папа… Проснись.
Я попытался подняться, опереться на него, задержать его, но он исчез.
Помогите мне… Кто-нибудь слышит меня? Пожалуйста… Я здесь, я жив…
Вокруг меня двигались какие-то тени, а я парил во мраке, не чувствуя опоры. Есть здесь кто-нибудь? Помогите мне, протяните руку, выведите из мрака. Может, они думают, что я уже умер? Тогда они закопают меня в землю, поставят сверху большой камень и оставят меня одного. Послушайте! Я еще жив. Надо подать какой-нибудь знак. На какое-то мгновение я приоткрыл глаза, но яркий свет ослепил меня, и я снова смежил веки.
Все вокруг было ослепительным, пронизывающим, болезненно-белым. Где я?
– Помогите… Я погружаюсь во тьму…
– Ты слышал? Он что-то сказал, – услышал я голос, донесшийся до меня словно с другого конца Вселенной.
– Кто?
– Вон тот. Готова поклясться, что он что-то сказал.
– Ошибаешься, это я говорила, – раздался еще один голос.
Помогите! Собрав последние силы, я приподнял голову. Вот он я. Посмотрите на меня.
– Теперь и я видела. Он пошевелился, – донеслось до меня, и я снова уронил голову на подушку.
Только не исчезайте, не оставляйте меня одного. Помогите мне, пожалуйста. Заберите меня отсюда…
– Ты уверена?
– Клянусь! Я видела, как он приподнял голову, – раздался голос совсем близко, и я снова попытался приподняться.
– Ури! Вы ведь Ури? Вы слышите меня? – снова второй голос.
– Ничего у тебя не выйдет.
– Если вы слышите, – кто-то коснулся меня, – пошевелите пальцами правой руки.
– Да не выйдет ничего, говорю.
Я изо всех сил пытался пошевелить пальцами. Подождите, я здесь…
– Проснитесь, Ури! Подайте какой-нибудь знак! – Кто-то потряс меня за плечо, и мне наконец-то удалось шевельнуть пальцем.
Да, я вас слышу, помогите мне.
– Видишь? Я была права, – победно произнесла женщина. – Он пошевелился.
– Доброе утро, Ури! – кто-то приподнял меня, и я наконец открыл глаза.
– Он волнуется, – на мой лоб опустилась прохладная рука. – Сейчас.
Голос был таким мягким и приятным, что я не смог сдержать слез.
– Не волнуйтесь, сейчас мы вас усадим. Вам не нужно ничего делать, просто обопритесь на нас.
Горячие руки подхватили меня и положили под спину несколько больших подушек. Я открыл глаза, и все вокруг закружилось в бешеном темпе.
– Все хорошо, Ури.
Одна из медсестер поднесла к моим губам сосуд с чем-то теплым и сладким. Я хотел спросить, что произошло и где я нахожусь, но язык меня не слушался.
– Меня зовут Юдит, – представилась медсестра. – Успокойтесь, все хорошо.
– Где я? – удалось наконец произнести мне.
– Вы в больнице. Все будет хорошо… Посмотри, он весь дрожит. Подай одеяло.
Меня накрыли вторым одеялом, медсестра вытерла мне лицо и поправила подушки. И тут я увидел свои перевязанные ноги и трубки, тянущиеся к беспрестанно пикающим приборам. Больница? Но почему?
В палату вошла еще одна медсестра и поставила передо мной поднос с ломтями нарезанного хлеба и белой кружкой, в которой дымилась какая-то жидкость.
– Приятного аппетита. Вы, наверное, проголодались.
Юдит поправила трубки и наконец объяснила, что меня привезли с переломом бедра и поэтому потребовалась операция.
– Вам страшно повезло.
– Повезло?
– Скажите спасибо.
– Что случилось?
– Авария, да не простая, а прямо как в кино, – улыбнулась Юдит.
– Как?
– Что как? – она помахала пачкой каких-то бумаг. – Если верить тому, что тут написано… вы въехали прямо в столб.
– Почему?
– Написано, что вы были пьяны, – произнесла Юдит, смутившись. – Простите, но так тут написано…
– И что?
– Все будет хорошо. Операция прошла успешно. Скоро придет ваша жена. Полиция сообщила ей об аварии, а она попросила оповестить ее, когда вы очнетесь.
Жена? Попросила? Скоро придет? Ко мне?
Хочу ли я этого? Смогу ли я это перенести?
Сменив мне пижаму, медсестры побрили меня.
– Чтобы жена видела, какой вы красивый, – засмеялась самая молодая.
Я не стал говорить ей, что Яира уже давно не замечает меня.
Когда Яира вошла, все взгляды устремились на нее, и в палате воцарилось неловкое молчание. Господи, какой же она была красавицей! Синие джинсы подчеркивали ее стройную фигуру, на лице никакой косметики, длинные волосы заплетены в косу, как тогда, когда я впервые увидел ее.
Вот только сердце, мудрое сердце, видит яснее разума. Передо мной стояла красивая и совершенно чужая женщина. Неужели я потихоньку отвыкаю от привычки любить ее? Неужели она теряет контроль над моей душой?
Одна из сестер протянула Яире стеклянный графин, и та поставила в него букет оранжевых лютиков. Цветы, которые я дарил ей каждую зиму. Ищет пути к примирению? Нет. В ее глазах не было ни проблеска доброты. Стараясь не смотреть в мою сторону, она молча уселась на стул, сцепив руки на коленях, словно опасаясь саму себя.
Я поблагодарил ее за цветы, и она, будто очнувшись, спросила, как я себя чувствую, нет ли болей, не знаю ли я, кто делал операцию, сколько я должен здесь оставаться и еще множество вежливых и совершенно ненужных вопросов. А когда вопросы закончились, заговорила о какой-то ерунде. О друзьях, с которыми встречалась, о соседских детях, о своей маме, в очередной раз сменившей сиделку, и, видимо, чтобы порадовать меня, о том, что нашла, наконец, ключ от фортепиано.
Через несколько минут она смолкла, и снова наступила тишина, которую нам нечем было заполнить. Яира сидела, сцепив пальцы в замок, как она всегда поступает в минуты смущения, а я продолжал молча смотреть на нее. Мне нечего было ей сказать.
Между тем самый главный вопрос – что нам делать дальше – так и остался без ответа.
– Гади считает… – произнесла вдруг Яира, собираясь уходить.
– Пожалуйста, Яира…
– Гади предложил, чтобы ты пожил у нас какое-то время. Мы поговорили с горничной, и она…
– Яира…
– Не сердись, я всего лишь предложила.
– Мне не нужны его одолжения.
– Он думает, что… Можно подать жалобу и получить от муниципалитета…
– Хватит, Яира!
– Мне пора, – выпрямилась она. – Ты справишься?
– Завтра начнется курс реабилитации.
– И как долго он будет продолжаться?
– Пока не знаю…
Я видел, что Яира хочет что-то сказать, но медлит. На ее красивом лице читались два чувства: нерешительность и сострадание.
– Ты только не расстраивайся… – начала она, но вдруг покраснела и осеклась.
Я молча смотрел на нее.
– Я хотела сообщить тебе, что мы…
Нет, Яира, я еще не готов. В отчаянии я изо всех сил надавил на кнопку вызова медсестры. Еще раз, и еще… Ну же! Где вы там? Уведите ее отсюда! Не хочу ничего больше слышать.
– Я устал. Будет лучше, если ты сейчас уйдешь, – произнес я.
– Мы хотим поехать в Индию…
Желчь подступила к моему горлу. Именно о такой поездке для нас двоих я всегда мечтал. Плывем на лодке, едем на велосипедах, поднимаемся в горы… Фестиваль огней в Индии, карнавал в Бразилии, Акрополь, музеи Парижа…
– Ты не сердишься?
Я отрицательно покачал головой.
– Я думаю, что поездка… поможет мне…
– Счастливого пути.
– Мы ничего не планировали, ничего не заказывали…
Замолчи. Хватит. Снова нажимаю на кнопку. Помогите мне, уберите ее…
– Гади считает, что стоит оформить развод перед поездкой… Надо только подписать, а остальное он сделает сам… Мне жаль, Ури, но для нас обоих будет лучше, если все уже закончится, – продолжала Яира.
Я в изнеможении закрыл глаза. У меня не было больше сил.
– Делайте, как сочтете нужным. Прости, но я действительно очень устал, – сумел прошептать я.
В палату, наконец, вошла Юдит и помогла мне лечь.
– Я постараюсь завтра зайти, – произнесла Яира, дойдя до двери.
Поняв все с первого взгляда, Юдит протянула мне таблетку снотворного, и я снова закрыл глаза. Исчезнуть, ни о чем не думать…
Но в палате еще долго стоял терпкий запах духов, всегда окутывающий Яиру.
На следующий день я позвонил ей и попросил прислать документы для подписи. Лишь бы не видеть ее снова.
– Я думала, что…
– Мне больно, Яира.
– Я не хотела… Думала помочь…
– Я знаю.
– Ты сердишься. Я знаю, что…
– Все нормально, – ответил я, кладя трубку.