– Выбирайте, – произнес парень в зеленом спортивном костюме и с длинными волосами, собранными на затылке в конский хвост. – Тут около тысячи образцов.
– А бабочки есть?
– Сколько хотите, – протянул он мне потрепанный от интенсивного использования каталог.
– С чего это вдруг? – спросила Рухама, когда я сказала ей, что хочу сделать татуировку.
– А что здесь такого?
– Необычно. Тебе ведь уже не шестнадцать. Так почему?
– Просто захотелось.
– Вот так просто захотелось?
– Да. Захотела и сделала.
– Хорошо, что ты к нам приехала, – улыбнулась Рухама. – Каждый день я учусь у тебя чему-то новому. Так и надо – делать то, что ты хочешь.
В том-то и дело. Вот уже пять месяцев я чувствую себя бабочкой, порхающей без страха там, где захочется. А теперь у меня и друзья появились, которых не надо бояться, которых можно пригласить к себе в дом или пойти к ним. Я могу улыбаться почтальону или парню, подметающему тротуар возле дома, покупать все, что взбредет мне в голову, приходить домой, когда мне вздумается, идти спать, когда мне захочется, и готовить лишь ту еду, что нравится мне самой. Если захочу, полечу на воздушном шаре в Антарктиду или пойду пешком в Мозамбик. Если только захочу. А пока что я потратила половину своей первой зарплаты на совершенно ненужные мне сапоги бордового цвета, торшер, вышитую скатерть и мохнатые банные полотенца. И вот теперь на моей правой руке будет красоваться татуировка бабочки, а еще одна, побольше, будет на левом бедре. Потому что я так хочу.
С каждым днем Шука отдалялся от меня все больше и больше. Эйтан, мой тайный помощник, передал Зои, что со мной все хорошо, и попросил ее не волноваться, не искать меня и не подавать виду, что ей что-либо известно, а она, в свою очередь, должна была успокоить отца.
– А ты? – спросил он.
– Что я?
– Можно мне навестить тебя?
– Еще нет, Эйтан.
– Как скажешь.
– Так будет лучше всем.
Невзрачная прежде квартира превратилась в уютный уголок. Несколько ковров, привезенных Рухамой с блошиного рынка в Беэр-Шеве, добавили цвета, новая мебель заполнила пустое пространство, и повсюду теперь стояли горшки с цветами, которые, несмотря на сухой климат пустыни, чувствовали себя прекрасно.
При этом мне приходилось быть осторожной. Такое активное обустройство могло привлечь внимания грабителей, поэтому я никогда не расставалась с конвертом, в котором держала все деньги. Лишь на четвертый месяц я купила пылесос – совершенно незаменимую в Йерухаме с его песчаными бурями вещь. Покупка обрадовала всех соседей и особенно Рухаму, которая, с моего разрешения, стала распоряжаться, кто и когда может им пользоваться.
– Слишком ты добрая, – объяснила она. – Если бы не я, его бы уже давно украли.
Больше всего мне нравились поездки в пустыню, распахивавшую передо мной свои просторы всякий раз, как я покидала город. Запахи пустыни приносили мне покой, которого я искала. Время от времени ко мне присоединялись Рухама и Самеди, а иногда и Вики с неизменной корзинкой пирожков в руках.
– Откуда вы друг друга знаете? – спросила она меня однажды.
– Здесь познакомились, а что?
– Вы ведете себя почти как сестры.
Может, между нами и впрямь образовалась родственная связь и у меня теперь появилась еще одна сестра? Вики виднее.
Единственное, чего мне не хватало, так это моей камеры. Мне хотелось ощущать в руке ее тяжесть и снимать все вокруг: пейзажи пустыни, детей, строителей, дворников, трепещущие на дереве листья, крохотный мирок под камнем – открывать с ее помощью то, что недоступно невооруженному глазу.
Я нуждалась в ней, как пекарь в дрожжах, гончар в глине, художник в кисти, а парикмахер – в ножницах. Всякий, кто когда-либо занимался фотографией, легко поймет меня. Не зря, наверное, все мои попытки взяться за перо провалились. Чтобы рассказать миру о своих чувствах, мне требовалась камера.
До знакомства с Шукой я любила бродить с ней по рынкам, переулкам старого Яффо и пляжам или путешествовать по просторам Израиля, подбирая очередную тему для рассказа.
Пока Шука не наложил вето на мои занятия фотографией, я могла снимать приближающуюся бурю, корзиночки для пыльцы на задних лапках пчел, выпученные глаза лягушек. Но больше всего мне нравилось фотографировать людей – испуганных, счастливых, грустных, покорных или, наоборот, торжествующих победу. Я была словно наделена дополнительными чувствами, позволяющими мне найти правильный ракурс и передать настроение.
Мне нравилось фотографировать. Нажимать на кнопку и бежать в темную комнату, чтобы поскорее узнать, что получилось.
Шуке же мое занятие не пришлось по вкусу, и он не преминул выразить свое недовольство. Правда, поначалу, в период ухаживания, он пытался несколько раз присоединиться ко мне, но потом сказал, что это ужасно скучно, а позже и вовсе запретил мне притрагиваться к камере.
– Как ты не понимаешь, – заявил он, – что твое занятие фотографией разрушает гармонию наших отношений?
– Не понимаю, Шука. Каким же образом оно ее разрушает?
– Ты должна принадлежать мне, а я – тебе. От начала и до конца.
– Разумеется, Шука. Я вся твоя, но почему ты запер камеру в шкафу?
– Потому что она отнимает тебя у меня. Фотография – твое дело, в котором мне нет места.
– Ты всегда можешь…
– Откажись от нее, милая. – Шука смотрел на меня полными любви глазами. – Я уверен: мы сумеем найти что-то не менее интересное, что понравится нам обоим.
– Ты знаешь, насколько… – пыталась возражать я.
– Знаю, но мне хочется, чтобы мы все делали вместе, ты и я. Я верю, что, если мы будем вдвоем, восходы станут красочнее, а море – синее, – произнес он, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой. И я, как и все романтические натуры, считающие подобные заверения признаком всепоглощающей любви, позволила Шуке спрятать камеру, купленную для работы над моей первой выставкой под названием «В пути».
И вот теперь пришло время купить новую камеру, чтобы запечатлеть изнывающую от зноя, жаждущую дождя пустыню, сверкающие над ней в ночи звезды и красочные восходы.
В интернете продавалось немало подержанных камер по доступным ценам, но я боялась воспользоваться этой возможностью, так как понимала, что Шука, зная мое пристрастие к фотографии, сумеет таким образом меня вычислить.
«А не попросить ли Эйтана купить мне камеру?» – подумала я, но сразу отказалась от этой идеи. Он и так помог мне достаточно. На сестру тоже не стоило рассчитывать, так как Шука, само собой, следит за ней, надеясь, что она наведет его на мой след. Я не сомневалась, что чувство уязвленного самолюбия не позволит ему отказаться от своих намерений.
В понедельник, когда парикмахерская была закрыта, я отправилась в магазин, над входом в который висел плакат: «Борис, профессиональный фотограф из Москвы с двадцатилетним стажем». Услышав, какая камера мне нужна, он чуть не упал со стула.
– Что вы хотеть?
– А что вас так удивило?
– Очень дорого, госпожа, – произнес он, с грустью глядя на протянутую мной бумажку с названием камеры. – Такой у меня нет. Но если вы хотеть, есть другие, тоже неплохие.
– А почему не эту?
– Ужасно дорого. Просто страшно.
– Понимаете, она нужна мне для отца, – сделала я грустное лицо. – Ему скоро исполнится восемьдесят, и он всю жизнь мечтал о такой камере. Мы хотим сделать ему подарок от всей семьи.
– А-а-а, – улыбнулся Борис. – Для отца попробуем сделать.
Полистав блокнот, он набрал номер и стал что-то говорить по-русски, а потом, наморщив лоб и наклонив голову набок, пообещал мне, что все будет в порядке. Его люди обо всем позаботятся.
– Какие еще ваши люди? – испугалась я.
– Не беспокойтесь, – улыбнулся он. – Хороший люди. Старый друг.
Через неделю он зашел в парикмахерскую с известием о том, что один из его друзей нашел для меня камеру.
– Только нужны деньги. Наличные, – прошептал он.
– Вот вам задаток, а остальное разделим на пять платежей.
Он стал спорить, говорить, что «его люди» хотят получить все деньги сразу, но я была непреклонна.
– Вы же видите, какая у меня тут зарплата.
– Но вы же сами сказали, что хотеть эта камера. Есть сильно дешевле.
– Хорошо, пусть будет три платежа. Идет?
Тяжело вздохнув, Борис согласился, а через три дня с видом победителя вручил мне большую коробку, в которой лежала именно та камера, о которой я мечтала. От радости я готова была расцеловать его при всех.
Свернув купюры в рулон и сунув их в карман, Борис сказал, что знаком с людьми, которым может понадобиться фотограф, и готов замолвить за меня словечко.
– Спасибо, – вежливо ответила я. – Только вот отец далеко живет.
Борис понимающе кивнул.
Не успела я достать из коробки свое сокровище, как все взгляды устремились на меня.
– Фотоаппарат? – разочарованно спросила Вики.
– Правильно, фотоаппарат.
– Зачем он тебе? Ты что, фотограф?
Я объяснила, что фотография – мое хобби.
Батарея была заряжена почти полностью. Привинтив объектив, я протерла линзы, погладила камеру, подняла ее к глазам, снова погладила и направила на полку с бутылками шампуня. Клик. Потом повернулась к раковине, за которой стояла наша новая уборщица Шули – Вики взяла ее на работу после того, как повысила меня в должности. Клик. Улыбнувшись, она подхватила ведро. Клик. Продавец сэндвичей, пес Лили, полка с голубыми полотенцами. Клик, клик, клик. Какое наслаждение!
– Нет! – закричала Вики, прикрыв лицо ладонями, когда я приблизилась к ней. – Пожалуйста, не надо. Я нефотогеничная.
– А теперь будешь. – Клик.
– Еще ни разу хорошо не получилось.
– Всего одна улыбка, и все. – Клик.
В отличие от Вики, посетительницы салона не стали стесняться. Напомадив губы и нацепив на лица голливудские улыбки, они принялись задирать ноги, поворачиваться в профиль, подмигивать. Мне всегда нравилось наблюдать за реакцией людей, на которых нацелена камера. Ее «взгляд» никого не оставляет равнодушным, даже если кто-то делает вид, что это не так.
– Ты только погляди, как вышло, – удивилась Нуки, глядя на экран. – А сними-ка меня с другой стороны. Так будет еще лучше.
– А у меня вообще ни одной фотографии нет, – пожаловалась Шули. – Дети только внуков и фотографируют.
– В следующий раз я приду с дочкой. Снимешь нас вместе? – спросила одна из посетительниц.
Интерес был так велик, что у меня тут же родилась идея – каждый посетитель получает за дополнительную плату свое фото с новой прической, – которой я не замедлила поделиться с Вики. Та, по обыкновению, мгновенно привела все доводы против, но быстро сдалась, довольная тем, что жители Йерухама смогут увидеть творения ее рук.
А через несколько дней родилась идея выставки.
Нуки сказала о ней как бы между прочим, когда занималась ногтями госпожи Шруки, а та не переставая нахваливала фотографию, которую я вручила ей накануне.
– Какая еще выставка? – удивилась Вики. – Займись-ка лучше полотенцами.
– Пораскинь мозгами, Вики, развесим вокруг фотографии посетительниц…
– И зачем это вам? – спросила госпожа Шруки.
– Такого больше нигде нет.
Идея была принята Вики на ура. Выставка! В ее парикмахерской!
Мне же ее энтузиазм совсем не понравился. Сейчас не время, думала я. Неужели мне придется из-за нее оставить Йерухам и двигаться дальше?
– И бизнес лучше пойдет, – восторженно присоединилась Малка, наша постоянная клиентка.
– Дело не в бизнесе, а в искусстве, – обиделась Вики. – Бизнес и так хорошо идет.
– А будет еще лучше, – вступила в разговор племянница Вики Мали, мечтавшая создать в городе империю сервиса для женщин.
– Это будет выставка портретов наших постоянных клиентов, – вынесла вердикт Вики. – Такого в Йерухаме еще не было.
Все посетительницы салона с энтузиазмом присоединились к ней.
– Ну а ты что скажешь? – обратилась она ко мне, и я увидела в ее глазах огонек, означающий, что возражения не принимаются.
– Скажу, что мне эта затея не нравится.
– Пойдем-ка, – потащила она меня в подсобку, подальше от чужих ушей. – Что это на тебя наехало?
– Что на меня наехало?
– Тебя же все просят. Новые зеркала, люстры, соцсети – все это замечательно, но все равно недостаточно, чтобы расплатиться с долгами, которые мне оставил этот гад. Подумай, как расцветет бизнес!
– Я думаю, что…
– Это нужно мне. Очень нужно. Весь Йерухам будет стоять в очереди на эту выставку.
– Не уверена, что…
– Уверенной можно быть лишь в том, что в один прекрасный день нас не станет. Так по рукам?
Попалась. И зачем мне нужно было лезть? Почему я не могла продолжать мести пол и раскладывать полотенца?
– Повторяю еще раз. Я не думаю, что…
– А ты не думай, а делай, – раздался голос хозяйки магазина сувениров Сюзан из-под груды фольги, покрывающей ее голову.
– Но ведь это всего-навсего хобби.
– А получается очень хорошо, – возразила Юлия, доставившая в салон цветы.
– Дайте мне попрактиковаться, ну хотя бы год.
– Почему год? Ты думаешь, я проживу еще год? – пошутила Вики.
– Мне очень жаль, Вики, но я не согласна.
Услышав эти слова, посетители возмущенно задвигали стульями.
Вики не на шутку рассердилась и объявила мне бойкот – перестала здороваться, стала сама покупать печенье и даже подала в газету объявление о поиске новой сотрудницы. Потом она решила повлиять на меня с помощью Самеди и Рухамы. Те пришли ко мне домой и принялись уговаривать, увещевать и даже пригрозили лишить меня моей любимой Рухаминой халы.
– Мне кажется, ты делаешь ошибку, – произнесла Рухама. – Это важно… Не только для Вики, но и для меня с Самеди. А ведь мы здесь твоя единственная семья.
Именно так, я не ослышалась. Она сказала «семья».
– Я так рада быть частью твоей семьи.
– Ты ей была с самого начала.
– Ты ведь знаешь, что я очень это ценю… – слова застряли у меня в горле.
Рухама обняла меня, и мы вместе заплакали и засмеялись сквозь слезы.
И я сдалась. Точнее, сделала вид. Не могла же я сказать им, что эта выставка положит конец моему пребыванию в Йерухаме.
Надо было начинать думать о том, куда двигаться дальше. На север? Попробовать обосноваться в одном из поселений? Ведь там тоже есть парикмахерские и всегда не хватает рабочих рук.
Хуже всего, что Вики хотелось славы – мэр города перерезает красную ленточку, интервью с фотографом, отзывы, даже короткий фрагмент на телевидении.
Но, во-первых, пыталась я успокоить себя, вряд ли Шука узнает о выставке, которую проводят где-то на краю света. Какое ему дело до нее?
Во-вторых, кто сказал, что надо спешить? Можно продолжать фотографировать и под разными предлогами откладывать открытие выставки. В-третьих…
Пора уносить ноги, и точка.
В парикмахерской царило всеобщее оживление. Идея выставки словно придала всем дополнительные силы. Все началось с того, что Вики с согласия клиентов попросила меня фотографировать их во время работы мастеров – с мокрой головой, с полосками фольги в волосах, под сушилкой и за маникюрным столиком. Потом она объявила, что главный приз – бесплатная укладка волос в течение года – достанется тому, кто победит в конкурсе на лучшее название выставки. Следом за ней Дина, жена Моти, переговорив с одним из своих «родственников», объявила, что после парикмахерской выставка переедет в зал для приема посетителей муниципалитета. И вот уже секретарь заведующего городским домом культуры во время мытья головы говорит мне о том, что хорошо было бы открыть у них курсы фотографии для детей и взрослых…
Господи! Как я умудрилась забыть об осторожности и что мне теперь делать? Надо бежать, но что подумают обо мне жители города, открывшие мне свои сердца? Ничего, сказала я себе, настанет день, я вернусь и все им объясню.
Я перестала спать по ночам, когда поняла, что деваться некуда. В парикмахерской клиенты записывались на неделю вперед, являлись в своих лучших нарядах и, стараясь убедить меня в том, что именно их я должна запечатлеть, давали щедрые чаевые и приносили подношения в виде домашней еды и выпечки. Каждое утро Вики и Нуки доставали из почтового ящика конверты с вариантами названия выставки и обновляли претендентов на победу на доске объявлений.
После долгих пререканий и криков комитет, состоявший из «родственников» Моти, присудил первое место названию «Осветли свою жизнь» и назначил открытие выставки на День независимости, до которого оставалось три месяца. Значит, самое большее через месяц мне надо исчезнуть.
– Кто из вас фотограф? – осведомился председатель комитета, когда пришел познакомиться с нами.
– Она, – указала на меня Вики.
И начался обратный отсчет.
На моих плечах, словно многотонная скала, лежит груз вины.
Мне надо научиться жить с болью, смотреть на мир открытыми глазами.
Я видел, как земля приняла тебя, сам бросил горсть в твою могилу, но все еще не могу смириться с тем, что больше не увижу тебя.
И несу свою вину, как горб на спине…
А что же Яира?
Есть ли у нас хоть малейший шанс?
В те дни, когда мне казалось, что шанс есть, я пытался сказать ей, что вместе мы все победим. Как тогда, когда после третьей процедуры она поняла, что не сможет больше родить. Как тогда, когда мне удалили опухоль из легких. Как тогда, когда пятилетний Лиор лежал в больнице с менингитом. Но она отвергла все мои попытки.
– Я верю в то, что надо пройти курс реабилитации, а не носить боль в себе, – начинал я.
– Перестань.
– Смотреть на все открытыми глазами.
– Пожалуйста, Ури, оставь меня в покое.
– Там, в группе, были люди, которые рассказывали…
– Оставь меня в покое!
– Мне кажется, что…
– Мне неинтересно знать, что тебе кажется.
«Лечение позволит вам понять, – объясняла кудрявая девушка-психолог с большой задницей, – что и после тяжелой утраты можно продолжать жить и ставить перед собой новые цели».
После трех сеансов я ушел от нее.
Я не мог жить без страданий, они помогали мне бороться с чувством вины. Я нес этот крест и склонялся под ним все ниже и ниже.
Издалека донеслись раскаты грома, от которых задрожали стекла. Дождь усилился.
Я смотрел, как Яира запирает входную дверь и пересекает кухню, перед тем как подняться наверх, и подумал: а не пойти ли вслед за ней? Лечь рядом, и пусть она свернется клубочком у меня под боком, как раньше. Я поглажу ее по спине, скажу что-нибудь нежное, и, может, она даже засмеется, как тогда, когда все казалось ей смешным. Помнишь, Яира, как по утрам ты спрашивала меня, отчего мы так хохотали прошлым вечером… Наш мальчик называл нас парочкой ненормальных, и ты любовно шлепала его полотенцем, и мы все снова смеялись…
Я окликнул ее. Если она остановится, это будет хорошим знаком. Но она не остановилась, и мы снова разлетелись в разные стороны, как случайно пронесшиеся друг мимо друга кометы.
В окнах соседних домов погас свет. Покончив с дневными заботами, люди отправились спать, позволяя снам уносить их в небывалые страны, и лишь я остался стоять у окна, прислонясь лбом к холодному стеклу.
Я лежу на ковре в твоей комнате, Лиор, не отрывая взгляда от телефона. Может, мне стоило пойти проветриться, поговорить с другими людьми, послушать оперу Верди? Вместо этого я пялюсь на стену за твоей кроватью, выкрашенную в оранжевый цвет. «Почему вдруг оранжевый?» – спрашивал я тебя. «Сам не знаю, так вышло», – отвечал ты, смеясь.
Я поднимаюсь, включаю радиатор и возвращаюсь к кухонному окну. Вон бредут, обнявшись, две подружки. Может, одна из них даже знала тебя…
Часы показывают три тридцать. Я снова в твоей комнате, провожу рукой по холодной постели и опускаюсь на ковер, подзывая свистом твоего пса. Подняв голову, он тяжко вздыхает и не двигается с места.
Завтра надо будет попробовать заново, говорю я себе. Закажу столик в итальянском ресторанчике на улице Бен-Йегуда, где готовят любимую лазанью Яиры. Посидим, поговорим. Только если ты захочешь, Яира. Или куплю билеты на «Волшебную флейту». Ты ведь так любишь Моцарта…
Звон будильника напоминал оглушительный крик: «Вставай! Начался новый день!» Но голова была полна обрывками снов, и я так и остался лежать. А может, лучше и вовсе не вылезать из кровати? Для чего?
Яира тоже еще не вставала. Вскоре после аварии она начала принимать таблетки, которые погружали ее в тяжелый сон. Вчера вечером, пока они не подействовали, она несколько часов ворочалась в постели. Когда же я подошел к ней и протянул руку, чтобы погладить ее по голове, она лишь молча повернулась на другой бок.
Звякнув в последний раз, будильник обиженно замолчал. Я накрыл голову одеялом и попытался отключиться, перестать присутствовать в мире, где нет тебя, заснуть и снова увидеть тебя во сне…
Иногда меня посещают странные мысли о том, что сон – это явь, а вот часы бодрствования, когда дом наполняется скорбью, это как раз сон, который окончится, как только мы все проснемся.
Тихонько, чтобы не разбудить Яиру, я прокрался в ванную. В зеркале отражался смутно похожий на меня незнакомец. Глаза запали, кожа посерела, волосы поседели, будто рука судьбы провела по ним своей кистью.
Не забыть бы про заседание.
Мне надо сосредоточиться и как следует подготовиться к сегодняшней встрече, где будет обсуждаться, какие именно супы мы будем рекламировать к Песаху. Господи, дай мне сил, чтобы с умным видом рассуждать о преимуществах тыквенного супа перед гороховым, который так обожает доктор Гвирц. Мысленным взглядом я окидывал недавно отремонтированный зал заседаний, в центре которого красовался лакированный стол, на котором секретарша Гвирца, госпожа Адлер, уже, несомненно, разложила рекламные проспекты зеленого – олицетворяющего природу – цвета.
Если не поторопиться, я снова опоздаю, а уж более тяжкого преступления, чем опоздание, по мнению Гвирца, просто не существует.
Заседание. Длиннющее обсуждение результатов продаж нового, более полезного майонеза с добавлением чеснока и горчицы. Нет, сегодня на повестке дня «Тунимон» – революционные консервы из тунца с добавлением лимона, придуманные возглавляемым мной отделом маркетинга.
Нет, не могу…
Чуть больше года прошло с тех пор, как я поменял должность креативного директора рекламной компании на должность начальника отдела маркетинга фирмы «Гвирц, технологии продуктов питания». Значительное продвижение: существенное повышение зарплаты, личная секретарша, автомобиль, кофе-машина, кабинет с окном, выделяемый лишь любимцам доктора Гвирца…
Моя верная Наама, наверное, высматривает мою машину на стоянке и заранее придумывает уловки, к которым придется прибегнуть, если я не приду, чтобы не вызвать гнев Гвирца.
Провожу рукой по щеке. Двухдневная щетина. Надо побриться. Начальство мне уже не раз намекало, что положение обязывает. Я заметил, что сотрудники начали приглядываться ко мне, стараясь понять, насколько глубоко я погружен в свое горе. Многие теперь сторонятся меня при встрече, будто горе – это заразная болезнь. А некоторые даже открыто говорят о том, что нельзя вечно находиться в трауре, пора двигаться вперед.
Но как? Как, скажите, двигаться хоть куда-то, когда порой нет сил даже встать с постели?
Я снова вспоминаю тебя, Лиор, и улыбаюсь своему отражению в зеркале. Помнишь, как ты приносил в ванную стул величиной с себя самого, взбирался на него и наблюдал за тем, как я бреюсь? Где папа? Вот он. А вот это тоже кусочек папы, смеялся ты, указывая на мое отражение.
– Где вы? – кричала Яира. – Что вы там делаете?
– Наряжаемся в снежного человека, – отвечал я, и мы с Лиором покатывались со смеху.
– А разве уже Пурим? – присоединялась она к нашей игре. – Ладно, выходите уже, завтрак на столе.
Черт! Заседание!
Никогда не думал, что можно отключиться вот так, стоя у раковины. Даже если я выйду прямо сейчас, в лучшем случае опоздаю на полчаса. Пожалуй, стоит остаться дома. Присоединиться к Яире и дождаться вместе с ней наступления темноты.
Я вернулся в кровать. Может, мне снова удастся увидеть тебя…
Яира еще спала, свернувшись калачиком. Последние три месяца она почти не вылезала из постели, наверное, из-за таблеток, которые выписал ее брат Амир.
– Не спорь, – сказал он. – Ей надо спать, отдыхать телом и душой. Мне кажется, тебе бы это тоже не помешало.
Но я отказался. Хождение по ночам из комнаты в комнату приносило мне своего рода утешение. Погружение в воспоминания. Помнишь, как ты любил, когда я купал тебя? Мы обливали водой друг друга и все вокруг. Оборачивая тебя зеленым полотенцем, Яира говорила, что у нее не один младенец, а целых два.
В ушах у меня звучит мелодия Листа. Помнишь, как тебе нравились его симфонии? Все тринадцать… А «Весну священную» помнишь? А «Танец огня»?
– Только не «Танец смерти», – предостерегала нас Яира. Словно в воду глядела…
– Что сыграть для вас сегодня вечером, ваше высочество? – спрашивали мы с Лиором.
– А что у вас в репертуаре? – осведомлялась, помахивая веером, Яира, делая вид, что сидит в роскошной ложе венского дворца.
– Моцарт, Бетховен. Или ваше высочество желает послушать ноктюрн Шопена или адажио Альбиони?
– Сыграйте мне вот это, – просила она, покопавшись в нотах.
– Лист, – говорил Лиор. – Опять Лист, мама?
– Разве ты забыл, откуда приехали твои бабушка с дедушкой?
Яира была без ума от Листа.
А когда-то и от меня.