Проснулась я от звона будильника. Экран телефона показывал шесть часов утра.
Где я? Что случилось? И тут я все вспомнила. Сегодня начинается моя новая жизнь в качестве Гили-Билли, мойщицы голов в парикмахерской Вики в Йерухаме.
– Будь с клиентами повежливее, – наставляла она меня вчера. – Меньше спорь, больше слушай, и получишь хорошие чаевые. Верно, Нуки?
– Абсолютно. И про массаж не забывай, – вставила та свои две копейки.
Ну что ж, жизнь налаживается. У меня уже есть и квартира, и работа. Шука, узнав о ней, просто лопнул бы от смеха, да и сестра ни за что бы не поверила. Ведь я всегда мечтала о выставках, мастер-классах, семинарах…
Я достала конверт и проверила, сколько денег осталось от подарка тети Кармит, который она сделала мне, когда я сказала, что собираюсь учиться.
– Учиться чему? – спросила она тогда, хитро улыбаясь.
– Учиться. В Бостоне.
– Так-так…
Я знала, что она о чем-то догадывается. Ведь не зря же она сказала однажды, что у меня самые грустные глаза на свете.
– Тетя, – прошептала я. – Помнишь, как ты пообещала помочь мне, не задавая вопросов?
– Помню и исполню свое обещание, – ответила она. – Ступай с богом.
Она все поняла. Когда придет время, я позвоню ей, чтобы все объяснить и извиниться за ложь.
Что лучше купить в первую очередь: холодильник, плиту или телевизор? Не торопись, Гили-Билли. Не вызывай лишних подозрений. Тебе не нужны слухи, порожденные каким-нибудь необдуманным поступком.
Раздался звонок в дверь, и по коже моей тут же пробежали мурашки. Кому я понадобилась? Неужели это Шука?! Вычислил меня и явился.
– Открой, Гиля!
Спокойно. Она назвала меня Гилей. Про Гилю знают только в Йерухаме. Это вам не Шукина Рути-Тути. Но, подойдя к двери, я в нерешительности остановилась. Если что, со второго этажа[17] не прыгнешь.
– Гиля! Это я, Самеди. Почему ты не открываешь?
Это всего лишь Самеди. Быстренько спрятав конверт, я поспешила открыть дверь.
– Доброе утро, – улыбнулась Самеди. – Как спалось?
– Прекрасно, – не рассказывать же ей, что полночи мне снились кошмары.
– Это от мамы, – протянула она мне что-то теплое, завернутое в полотенце.
– Что это?
– Спроси кого хочешь в Йерухаме, – с гордостью добавила Самеди. – Лучше выпечки не найдешь.
Приподняв краешек полотенца, я почувствовала сладкий запах сдобы.
– Пахнет замечательно! Спасибо.
– Потому что на масле, а не на каком-то там маргарине. Не забудешь вернуть полотенце?
И не успела я произнести слова благодарности, как Самеди исчезла.
Так начался мой второй день в Йерухаме.
Застелив постель, я подвинула кровать так, чтобы она не загораживала вход в крохотную спаленку, составила список необходимых покупок и села завтракать самым вкусным на свете хлебом.
В семь тридцать, держа в руке ключ и записку с адресом, я пересекла квартал и поднялась в квартиру Вики. Проклиная на чем свет стоит парикмахерскую и меня заодно, Вики заявила, что я уволена, – где это видано будить приличных людей в такую рань? Тогда, перейдя в гостиную, я набрала ее номер, и это сработало. Сегодня люди не пропускают телефонных звонков: кто знает, может, звонят передать, что вы получили наследство или вас нашла любовь вашей юности?
– Да! – раздался в трубке сонный голос.
– Вам звонят из сервиса пробуждения и усыпления. Вы уже встали или нам срочно высылать команду будильщиков?
– Это ты, Гили-Билли?
– Так точно! Уволенная Гили-Билли, – ответила я, и Вики чуть не лопнула со смеху, пообещав не увольнять меня как минимум до завтра.
Верьте не верьте, но я уже успела привязаться к своей начальнице Вики, которой сбежавший муж оставил в наследство лишь разбитое сердце да кучу долгов.
Первый этап прошел успешно. По дороге в парикмахерскую я купила молоко, кофе и печенье.
– Будет непросто, – пожелал мне успеха продавец бакалейной лавки. – Но вы должны помнить, что у Вики золотое сердце.
Объяснив, что Вики всегда берет для себя печенье с джемом, а соленое для клиентов, он уложил в пакет упаковку молока, мешочек молотого кофе, банку растворимого и салфетки, а затем записал все покупки в гроссбух.
– Напомните ей, что послезавтра начинается новый месяц. Пусть не забудет заплатить.
Проходя мимо прачечной, я прихватила стопку выстиранных полотенец и, нагруженная всем этим добром, направилась в парикмахерскую, насвистывая песню Наоми Шемер «Если хочешь, чтоб я показал тебе…». Почему именно ее? Не знаю. Все было хорошо, просто замечательно, но мелодия звучала в голове, не переставая.
В восемь тридцать я принялась за уборку. Протерев зеркала, вымыла пол, раковины и даже стены.
Войдя в десять часов в парикмахерскую, Вики просто остолбенела от восторга.
– Боже мой, – похлопала она меня по спине, прижав к себе, словно вернувшуюся блудную дочь. – Клиенты подумают, что они не туда попали. А я и не догадывалась, что стены здесь белые… А раковина-то! Спасибо, дорогая.
Вечером мне доставили из магазина подержанных товаров телевизор и плиту, которая, если верить обещаниям продавца, будет выглядеть совсем как новая – достаточно лишь как следует ее вымыть. А как насчет холодильника? Шалом из бакалейной лавки обещал мне найти его через пару дней.
Телевизор удивил меня качеством изображения. Плита же никак не хотела отмываться. Ну ничего, подумала я, никуда она от меня не денется.
Ни в газете, ни в телевизионных новостях я не обнаружила никаких признаков того, что меня кто-то разыскивает. Хороший знак? Скорее тревожный. Если Шука никому не сказал о моем исчезновении, значит, он действует в одиночку и с течением времени его злость лишь растет, а это очень опасно. Уж кому как не мне это знать.
Остается надеяться лишь на то, что мои перемещения, постоянно сменяемые телефоны, новое обличье и другое имя сделают свое дело.
Каждый вечер с тех пор, как меня застало врасплох это ужасное известие, я подходил к большому окну и, прислонясь лбом к стеклу, всматривался в ночной мрак, словно ожидая, что все чудесным образом изменится к лучшему. Или, наоборот, я снова увижу вестников смерти…
В тот вечер, услышав звонок и распахнув дверь, я ожидал увидеть тебя, Лиор, но на пороге стояли два незнакомых парня. Они словно старались спрятаться друг за друга и избегали смотреть мне в глаза.
– Вы господин Хореш? – спросили они.
– Да. В чем дело?
– А еще кто-нибудь есть дома?
– Почему вы спрашиваете?
– Ваша жена дома?
– Да. Так в чем же все-таки дело?
Высокий парень толкнул локтем того, что пониже.
– Вы должны поехать с нами в больницу, – произнес тот, прочистив горло.
– Зачем?
– Потому что… Случилась…
Нет! Не продолжайте. Не хочу ничего знать!
– Понимаете… Случилась авария, – закончил фразу высокий.
– Какое отношение это имеет ко мне?
– Ваш сын… Нам очень жаль… Он…
– Его нет дома, – ответил я, все еще не понимая, что происходит, ведь такие слова не сразу доходят до сознания.
– Он в отделении скорой помощи. Вы должны поехать с нами.
– Не понимаю. Что мне делать в отделении скорой помощи? – твердил я, как будто защищаясь от надвигающегося ужаса.
– По всей вероятности, он… Нам сказали, что его мотоцикл потерял управление, и…
– Когда это случилось?
– Час назад.
Ошибаетесь, ребятки. Убирайтесь. Не нужны вы мне тут.
– С моим сыном… С Лиором все в порядке. Произошла какая-то ошибка, – пробормотал я, захлопывая дверь. Лишь бы ничего не слышать.
– Что с ним? – с трудом прошептал я, снова открыв дверь.
– Плохо… – ответил тот, что пониже, поправляя очки.
– Он в тяжелом состоянии… – добавил второй, и только тут до меня начал доходить смысл их слов, и сердце застучало, как сумасшедшее.
– Кто там, Ури? С кем ты говоришь? – услышал я голос Яиры.
Но ответить я был не в состоянии. Я замер в дверях, не в силах двинуться с места.
И тут до меня дошло, что ничего уже не будет таким, как прежде. Это говорило мне сердце, которое никогда не ошибается.
Глаза мои прикованы к дороге, высматривают тебя, Лиор. Поговори со мной, сын мой, повторяю я вечер за вечером. Что, если бы той ночью, когда с небес низвергались потоки воды и дороги стали скользкими как стекло, ты остался дома? Что, если бы я прислушался к Яире и купил тебе небольшую, но безопасную машину вместо проклятого мотоцикла? Что, если бы я не был таким глупцом?
А может, все это лишь кошмарный сон и ты вот-вот помашешь мне рукой и скажешь: «Привет, папчик! Что ты делаешь там, у окна? Снова беспокоишься обо мне? Я же просил тебя не волноваться. Со мной все в порядке». «А ты потолстел, папчик, – произнес бы ты, похлопывая меня по животу, и добавил: – Почему в этом доме вечно нечего есть?»
В этом доме.
В доме, где тебя уже нет.
В доме, над которым клубятся черные тучи.
Яира в депрессии, я в депрессии, даже пес твой в депрессии. Сидит или лежит, почти не притрагиваясь к еде, целыми днями у тебя под дверью и тихонько скулит. Иногда мне хочется так же, как он, лечь у двери и ждать, когда тебя выпустят оттуда, где ты сейчас.
Депрессия – неотъемлемая часть скорби, повторяю я снова и снова слова психолога, задача которого, как он сам заявил, помочь человеку продолжать жить как прежде, и тогда, с течением времени, в конце тоннеля забрезжит свет.
Свет?
Откуда возьмется свет во мраке, окружившем нас со всех сторон?
Яира ходить к психологу отказалась. Сказала, что справится сама. Без меня…
Той ночью, когда из-за занавески вышел врач и на лице его без всяких слов читался ответ, она повернулась ко мне и произнесла слова, которые навсегда останутся в моей памяти, будут жечь мою душу, как раскаленный металл…
– Убийца! Ты! Это ты убил его, и меня вместе с ним! – кричала Яира, а я лишь молча пытался обнять ее, не дать ей упасть.
Подоспевшая на помощь медсестра вколола ей что-то в руку, и она, бросив на меня взгляд, который я никогда не забуду, потеряла сознание.
Там, за занавеской, лежал мой сын, которого я сам отправил на смерть… Да, это он – мой Лиор, мой мальчик.
Яира попросила оставить ее наедине с сыном. «Всего на несколько минут, – сказала она, – но без тебя». И я согласился.
Когда она вышла, глаза ее были опухшими, а лицо покрыто красными пятнами. Я протянул руку, чтобы поддержать ее, но она, не обратив на меня внимания, прошла мимо.
Лиор! Как же мне хотелось еще хоть раз прикоснуться к твоим непослушным волосам, которые не брала ни одна расческа, вдохнуть твой запах, услышать твой раскатистый смех, обнять тебя. Всего лишь на час. На один только час, и больше я никогда не стану просить.
А сколько еще я должен был сказать тебе, сколько песен спеть, сколько красивых мест показать. Но, увы, не успел. Слишком коротким оказалось счастье…
– Хватит, папа, перестань…
– Ты здесь? Где ты?
– Маме сейчас тяжело. Не обижай ее.
Но ведь и мне тяжело, хотелось сказать мне. Я тоже не сплю по ночам, а услышав, как она плачет во сне, хочу утешить ее, но она лишь отворачивается к стене.
Мне хотелось рассказать сыну о местах, где я постоянно ищу его: о холме на берегу моря, где мы падали в изнеможении после долгого бега, площадке перед детским садом, где когда-то мы расставались каждое утро…
Ах, если бы можно было обратить время вспять! Почему ты отдаляешься от меня так быстро? Подожди, сын мой, всего одну минуту. Мы ведь так и не договорили. Возьми меня с собой, Лиор.
Почему я встал на твою сторону, когда Яира умоляла меня отказаться от этой затеи с мотоциклом? Ну почему мотоцикл, спрашивала она снова и снова, почему не какой-нибудь «фиат»? Вот получишь водительские права, и мы сразу же его купим.
– Почему я согласился с тобой?
– А помнишь, что ты сказал маме? Что на «фиате» тоже можно врезаться в столб.
Да, именно так я и сказал тогда.
Потому что спятил.