Через несколько недель после того, как заведующий отделом культуры городского муниципалитета пожал руку Вики, я обнаружила на доме, в котором жила, написанную от руки вывеску: «Станцея первой помощи для ваших питомцев. Аткрыто с 6 утра до 8 вечера».
Это было бы забавно, если бы не создавало дополнительных проблем. Ведь я нуждалась в тихом и уединенном местечке, а тут Самеди, никого не спросив, что называется, проявила инициативу.
Удивительней всего было то, что соседи не только не стали возражать, но и приняли ее идею с огромным энтузиазмом.
– Это лишь на время, – объяснила Самеди, добавив, что собирается заказать настоящую вывеску.
– Нет ничего более постоянного, чем временное, – засмеялась я. – А как насчет ошибок?
– Какая разница? – возразила Самеди. – Кому надо, поймет.
Но на следующее утро ошибки были исправлены, а по краям вывески Самеди нарисовала рыбок.
– Почему рыбок? – спросила я.
– Это все, что я умею рисовать, – ответила Самеди. – Рыбок, гномиков и грибы.
Хотите верьте, хотите нет, но через неделю художник доставил нам настоящую вывеску, на которой помимо рыбок красовались рожицы кота и гуся.
Продолжая размышлять о том, не подвергает ли меня участие в проекте Самеди дополнительному риску, я все же не смогла отказать ей в помощи.
А началось все с птенца.
Однажды утром по дороге в парикмахерскую я увидела на тротуаре молодого голубя. Заметив меня, он захлопал крыльями, пытаясь взлететь, но безуспешно.
Бедняга, видимо, потерял всякую надежду спастись и не сопротивлялся, когда я наклонилась, чтобы взять его в руки. Найдя возле мусорного бака пустую картонную коробку, я осторожно поместила в нее раненую птицу и вернулась домой.
Набрав номер Вики, я сообщила ей, что сегодня вынуждена задержаться. Недовольно проворчав что-то нечленораздельное, она попросила меня поторопиться, так как сегодня мы готовим невесту, пять ее сестер, мать и бабушку к свадьбе.
Рухама, курившая на балконе, увидела, как я возвращаюсь домой с коробкой в руках, и немедленно пришла выяснить, в чем дело. Я показала ей своего «клиента».
– Клиента? Он что, покупает у тебя фалафель?
– Так мой дедушка называл своих пациентов.
– Симпатичный клиент, только несчастный. Что ты собираешься с ним делать?
Я объяснила.
– Помощь нужна? – спросила Рухама, и я утвердительно кивнула.
Птенцу повезло. Он попал в хорошие руки.
В Хайфе, где я росла, дедушка был самым известным ветеринаром. Его поликлиника находилась недалеко от нашего дома, и мама посылала меня туда отнести ему обед или просто узнать, как идут дела.
– Посиди у него немного, – говорила она каждый раз. – Он любит, когда ты помогаешь ему.
Скорее всего, уставшей от меня маме просто хотелось немного побыть одной, но я воспринимала ее просьбы всерьез.
«Почему ты всегда отправляешь к дедушке меня? Почему не Зои?» – спрашивала я, и мама отвечала, что у каждого на этом свете есть свои обязанности.
У входа в клинику меня встречал дед в белом запятнанном халате и с неизменной трубкой во рту.
– А вот и ты! – радовался он. – Тебя тут столько клиентов дожидается!
Поначалу я отказывалась помогать ему, и тогда он стал вознаграждать меня за работу – покупал мне карандаши и бумагу для рисования. Я чистила клетки, поила и кормила дедушкиных питомцев. Позже он разрешил мне наблюдать за перевязками и даже за операциями.
Больше всего мне нравилось слушать, как дедушка разговаривал со своими пациентами, объясняя, что он собирается делать. Для меня это было своего рода колдовством. Услышав дедушкин голос, кот протягивал ему свою когтистую лапу, пес умолкал и даже гусь прекращал щипаться.
– Он для них все равно что доктор Айболит, – объяснял мне отец. – Когда я был мальчишкой, тоже помогал ему, и мы много времени проводили вместе.
Когда наша мама покинула нас, я приходила в дедушкину поликлинику за утешением. Слушая, как он говорил хомячку: «Завтра опять встанет солнце» или голубю с перевязанным крылом: «Жизнь продолжается, и скоро ты снова будешь летать», я знала, что эти слова адресованы мне, что таким образом он пытается подбодрить и меня, и себя.
Я скучала по нему, особенно в те дни, когда, после гневных вспышек мужа мне приходилось гримировать синяки. Жаль, что теперь дедушка не мог поговорить со мной, приласкать, утешить, сказать, что все пройдет и я снова буду летать.
– Доброе утро, дорогие мои пациенты, – произносил он, заходя в поликлинику и включая свет.
Переходя от клетки к клетке, он проверял, хорошо ли они спали, блестит ли их мех или перья, гладил их по головам, словно желая прочесть их мысли.
Поначалу, протягивая дедушке сверток с обедом, я в страхе выбегала из кабинета. Меня пугал вид собаки с ампутированной лапой или голубя с поломанным крылом. Но дедушка, проявляя бесконечное терпение, учил меня сопротивляться страху. И вскоре я стала помогать ему, даже когда пушистый мех кота был покрыт пятнами засохшей крови.
Увидев, что я хватаю все на лету, он стал учить меня азам своей профессии и даже возложил на меня постоянные обязанности, такие как прививки от бешенства или измерение температуры.
Если меня спрашивали, кем я хочу стать, когда вырасту, я неизменно отвечала: ветеринаром – и дедушка горделиво поднимал голову. Мама же хотела, чтобы я стала служащей и ходила не в запятнанном халате, а в деловом костюме и туфлях на высоком каблуке.
Все изменилось, когда я записалась в класс фотографии, совершенно очаровавшей меня.
– Я буду фотографировать животных, – сказала я разочарованно поглядевшему на меня дедушке, – и мы сможем вместе поехать в Африку. Ты будешь лечить слонов, а я – снимать их.
Но дедушке моя идея не понравилась, ведь он мечтал оставить мне в наследство свою поликлинику. А когда я показывала ему фотографии, где он, улыбаясь мне, гладил хомяка или кошку, ворчал, что все это ерунда, что я упускаю свое истинное призвание.
Откуда ему было знать, что в один прекрасный день, убегая от Шуки, я буду прятаться в его заброшенной поликлинике, все еще хранившей запах лекарств и животных. Зато Шука быстренько догадался и через пару дней явился за мной. Это был мой третий побег.
– Прости меня, – произнес Шука, становясь на колени и обнимая меня.
Поцеловав мои ноги, он заплакал.
– Это не я. Это какой-то совсем другой Шука пытался задушить тебя. Я хочу от него избавиться. Верь мне. Дай мне еще один шанс. Без тебя наш дом – могила.
И я поверила, потому что хотела верить.
Вспомнив навыки, приобретенные в дедушкиной поликлинике, я положила голубя на стол и принялась осторожно ощупывать его, чувствуя пальцами удары крохотного сердечка. Он все еще был в шоке. Не бойся, маленький, тебе повезло. У Рухамы было доброе сердце и проворные руки. Пока я обрабатывала рану, она держала птенца и даже говорила ему что-то, совсем как мой дедушка, а потом отнесла к себе домой к огромному удовольствию Самеди. Через пару дней птенец, которого Самеди назвала Пуки, уже весело бегал по всей квартире.
Через неделю, когда птенец снова начал летать, я зашла к Рухаме.
– И что теперь, тетя Гили? – спросила Самеди, которая с некоторых пор решила называть меня тетей.
– Отпускаем.
– Кого? Пуки?
– Да. Ему нужен простор. Он не может жить в квартире.
– Откуда ты знаешь? Может, он предпочитает остаться здесь, – спросила Самеди, целуя птенца.
Все ясно. Она влюбилась в своего первого питомца.
– Пуки рожден быть свободным, – ответила я, и Самеди попросила оставить голубя еще на один день. Потом еще на один. На третий день она объявила мне, что готова.
На следующее утро мы вышли на балкон. Заплаканная Самеди не переставала спрашивать, уверена ли я, что голубь улетит, а не окажется в лапах бродячих котов. Осторожно прижав его к сердцу, она прошептала пару прощальных слов, посадила своего питомца на перила и стала ждать. Немного поворковав, голубь шагнул раз, другой и, наконец, взмахнув своими маленькими крылышками, взмыл в небо.
– Лети! – прокричали мы ему вслед.
Вечером мы втроем устроили небольшой праздник в честь выздоровления нашего первого пациента.
Неделю спустя Самеди пришла ко мне с кошкой, один глаз которой опух. Следом шла плачущая хозяйка.
– Вот, нашла тебе нового клиента, – Самеди протянула мне кошку. – Познакомься, это Моци.
– Сейчас она притащит тебе всех несчастных этого города, – произнесла Рухама, сияя от счастья.
– Тебе есть чем гордиться.
Самеди помогала мне во всем, и я с радостью наблюдала за тем, как она осторожно промывает воспаленный глаз Моци, попутно объясняя ей – совсем как дедушка, – что она делает. Словно понимая ее слова, кошка спокойно лежала на столе, слегка касаясь Самеди своей мягкой лапой.
И пошло-поехало. Сосед привел мне своего попавшего под машину пса, близнецы из соседнего дома – простудившегося хомячка, кто-то оставил у дверей кролика в клетке. И вот уже моя маленькая квартирка превратилась в станцию первой помощи попавшим в беду животным.
– Вырасту, стану ветеринаром, – говорила Самеди, с гордостью поднимая голову, когда ее называли «наш доктор Дулиттл».
– Я помогу тебе осуществить твою мечту, – пообещала я.
– Ты уверена, что у меня получится?
– Уверена.
– Правда? Ведь отметки у меня не очень…
– Ты умная и прилежная, – уверила ее я. – И потом, зачем же здесь я?
– А как этого добиться?
– Для начала ты должна получить высокие оценки по нужным предметам. Ясно?
– Ясно.
Кто я такая, чтобы читать проповеди Самеди? Тоже мне, праведник. Сама поверила в ложный образ счастья, подавила свои мечты и сдалась. Потому что он этого хотел. Потому что просил. И я подумала, что ради любви должна отказаться от призвания…
Слух о нашей маленькой клинике прошел по всему району, и мы даже стали взимать за визиты символическую плату, которая шла в «фонд мечты» – так мы назвали счет, который я открыла на имя Самеди, чтобы помочь ей с учебой. Рухама была довольна, Самеди – счастлива, а я, позабыв про все свои страхи, думала, что и впрямь нашла свой райский уголок. Семью, друзей, любимое дело, а главное – покой.
Но судьба, которая, казалось, уже вывела меня из тоннеля, снова сменила курс.
Увидев в местной газете большую статью об открывшейся в городе станции первой помощи больным животным, я не на шутку перепугалась. Автор не преминул упомянуть о том, что клинику открыла недавно приехавшая из центра страны женщина, которая к тому же вскоре организует в Йерухаме выставку фотографии.
Плохо, а самое главное – опасно. Оскорбленный Шука, пылая жаждой мести, без сомнения, продолжает разыскивать меня. А тут тебе все подробности: выставка фотографии, лечение животных… Но ведь статья уже вышла, так что мне остается только надеяться, что местная газета какого-то Йерухама вряд ли его заинтересует.
И все-таки я сняла на всякий случай четырехкомнатную меблированную квартиру в Ор-Акиве, сказав хозяйке, что возвращаюсь в Израиль из Австралии. Она не стала задавать лишних вопросов, и я послала ей щедрый задаток для того, чтобы избежать их и впредь.
Говорить с корреспондентом не имело смысла, ведь он желал мне только добра. К тому же я узнала в нем человека, который принес нам заболевшего кота. Питомец перестал есть и целыми днями лежал в углу. Ласками и уговорами Рухама вернула его к жизни, сообщив хозяину, что бедняга скучает по кошке, попавшей под машину.
– Это он вам сказал? – засмеялся мужчина.
– Разумеется, – объяснила Рухама. – Ему нужна пара.
– Как и всем нам.
Он обвел взглядом мою квартиру, заставленную клетками и фотоинвентарем, и вдруг спросил:
– А как же вы?
– Я?
– Где ваша пара?
– Я еще морально не готова к новым отношениям. Боль слишком велика, – ответила я, услышав, как Рухама шепчет ему что-то о моем умершем муже.
Самеди нашла коту молодую кошечку, и журналист был так доволен, что, не спросив нашего разрешения, написал большую статью, в которой поведал жителям города о нашей чудесной клинике. В статье он также упомянул о парикмахерской и готовящейся в ней выставке. И все бы ничего, но к статье прилагалась фотография. На переднем плане Самеди держала на руках серого кота, а позади нее стояла я. Блондинка с короткой стрижкой, в очках и широкой полосатой рубахе. Я сама с трудом узнавала себя на этом снимке, но все-таки…
Что будет, если…
Успокойся, говорю я себе. Ведь это всего лишь маленькая местная газетенка. Как она может попасть к Шуке?
Но сердце подсказывало мне, что пора двигаться дальше, и я с грустью принялась готовиться к неизбежному. Необходимо достать новое удостоверение личности, а для этого я снова должна просить помощи у Эйтана, который имел нужные связи.
А как же Рухама и Самеди? Оставить их? А Вики, а моя любимая парикмахерская? От этих мыслей мне стало грустно. Вот Самеди помогает мне перевязывать коту лапу, вот Рухама приносит свежеиспеченную халу, вот Вики заключает меня в объятия… И сердце мое разрывается от боли. Наверное, не надо было мне позволять этим людям стать частью моей жизни.
Хорошо, что я догадалась снять квартиру в ОрАкиве. Здесь мне нет спасения, надо двигаться дальше.
И снова надо мной сгущаются черные тучи страха, и я вздрагиваю от каждого телефонного звонка. Прошла неделя, за ней другая. Все газеты уже выброшены, но страх так и не покидает меня.
Прошел месяц. Жители Йерухама стали готовиться к Песаху. В воздухе запахло весной. А я все продолжала откладывать свой отъезд, надеясь, что все образуется само собой.
Среда, семнадцатое июля, первый день работы на новом месте в новом городе.
Семнадцать всегда было для меня счастливым числом. Семнадцатого марта родился мой брат Авнер, а семнадцатого апреля – мой отец Шимон. Семнадцатого августа меня призвали в армию, а семнадцатого октября – да к тому же ровно в 17:00 – я познакомился с Яирой. Лиор появился на свет в 23:55 шестнадцатого октября, не дотянув до счастливого числа всего пять минут… И когда пришла беда, мне стало казаться, что, задержись он в утробе матери еще немного, все в нашей жизни пошло бы по-другому.
Глупости, ругал я себя. Какое это имеет значение?
Дождавшись, когда часы показали семнадцать минут восьмого, я отпер двери музыкальной школы. Обычно я не суеверен, не обращаю внимания на переходящих дорогу черных кошек и прочую ерунду, но к числу семнадцать отношусь с особым почтением.
Семь часов семнадцать минут семнадцатого июля. Все указывает на то, что на этот раз мне должно повезти. Некоторые скажут, что это ерунда, но в моей ситуации мне просто необходимо было на что-то опереться, увидеть проблеск света в конце тоннеля.
И вот, облаченный в униформу, оставленную – как я и просил – в шкафчике под номером семнадцать, я заступил на свое первое дежурство.
– Добро пожаловать, – приветствую я каждого входящего, и они, останавливаясь, окидывают меня удивленными взглядами.
– Вы… новенький?
– Так точно, – улыбаюсь я в ответ. – Меня зовут Ави. Ави-новичок. Сегодня мой первый рабочий день.
«Ого!» – говорят одни. «Удачи!» – желают другие. «А что стало с Эли?» – спрашивают третьи. «Посмотрим, сколько вы продержитесь», – сомневаются четвертые. «Попросите, чтобы вам дали стул», – советуют пятые. Некоторые молча кивают или вовсе проходят мимо. Такие тоже встречаются.
После обеда потянулись ученики, бравшие частные уроки. Мамы несли за малышами футляры с инструментами, а те, что постарше, шли одни.
– Меня зовут Ави, – повторяю я снова и снова, чтобы не дай бог не перепутать. – Ави Хореш. Я – ваш новый охранник.
– Привет, Ави, – смеется Хагит, у которой я подписывал контракт.
– А с полицией у вас нет проблем? – спросила кадровичка, когда я уже поставил на контракте свою подпись.
– Все чисто, можете проверить, – уверенным тоном ответил я и, дрожа от страха, протянул ей свое новое удостоверение личности. Лишь бы она не стала задавать неудобные вопросы или, что еще хуже, копаться в Гугле, которому все известно…
Но мой вид, видимо, не вызвал у нее никаких подозрений.
– Ясно, – поставила она на бланке какую-то отметку. – Вы знаете, сколько будете получать?
– Да, мне все объяснили.
– И вас это устраивает? – посмотрела на меня она, надеясь, что я не стану просить у нее добавки.
– Абсолютно, – поспешил ответить я.
– Можно спросить, почему вы хотите занять эту должность?
– А это важно?
– По правде говоря, да, – прошептала она. – Нам нужен человек, который не уволится через месяц из-за того, что его не устраивает зарплата или хочет перейти в столярную мастерскую.
– Видите ли, – улыбнулся я. – Я начинаю жизнь с чистого листа.
– Здесь? В Йерухаме?
– У меня здесь друзья.
– Кто, например? – уставилась она на меня изучающим взглядом.
– Моти Бен-Июн.
– Кто? Моти, который тоже здесь работает?
– И маляр Иуда…
– Знаю, знаю, – вздохнула с облегчением она. – А что вы оставили в прежней жизни?
– Свою бывшую, друзей, работу, половину квартиры и кучу воспоминаний.
– А ваша бывшая…
– Все сложно. Сейчас я здесь, а там будет видно.
Хагит улыбнулась. Откуда ей знать, что перед ней стоит один из обиженных жизнью. Ходячее клише. Лузер, потерявший за несколько месяцев абсолютно все. Стать охранником музыкальной школы было для меня сейчас вершиной мечтаний.
Через час мне сообщили, что я принят.
Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы тут же не позвонить Яире. Ведь я всегда делился с ней всем – удачами и провалами, горем и радостью. Пока все это в один прекрасный день не кончилось…
Позвоню. Не сегодня. Может, завтра или через неделю…
– Удачи вам, Ави Хореш, – помахала мне рукой Хагит.
– Здесь я не Ави Хореш, а Ави-новичок, – ответил я с улыбкой.
– Познакомьтесь, – указала она на меня проходившему мимо директору. – Это Ави, которого рекомендовал Моти.
– Вот этот? – он окинул меня недоверчивым взглядом.
– Этот. Правда он похож не на охранника, а на генерала? – с гордостью произнесла Хагит.
– Ну здравствуйте, протеже Моти, – улыбнулся директор.
– Здравствуйте, господин директор, – улыбнулся я в ответ.
– Удачи, Ави-новичок, – пожал он мне руку.
Все, кто был рядом, засмеялись, и я почувствовал себя так, будто попал в рай.
Так я получил имя Ави-новичок, а потом кому-то показалось, что созвучнее будет Чок. Чок-новичок. Мне это прозвище понравилось. Похоже, я становлюсь своим в этом городе.
Привет, Чок! Как дела, Чок? Принести тебе стул, Чок? Чок-новичок.
Увидев меня, люди улыбаются, справляются о здоровье, похлопывают по спине. Уборщица Нава приносит мне каждое утро бутылку холодной воды. И лишь главный бухгалтер муниципалитета Хана, чьи седые волосы собраны в пучок на затылке, молча проходит мимо. Правда, как мне сказали, она обиделась на весь свет после того, как ее муж погиб в результате производственной аварии, и почти ни с кем не разговаривает. Но я не отчаиваюсь.
– Доброе утро, Хана!
– Что? – вздрогнула она. На лице недовольная гримаса,
Но я так легко не сдаюсь.
– Я сказал «доброе утро». Пусть у вас всегда будут лишь хорошие новости!
Через месяц произошло нечто невероятное – она улыбнулась мне. Даже она!
– Привет, Хана! – машу я ей рукой каждое утро.
– Привет, Чок! – отвечает она, улыбаясь.
Я проверяю на входе сумки и ранцы – смотрю, нет ли там подозрительных предметов, – слежу за тем, чтобы в здание не входили посторонние. Но основная моя задача – обеспечить тишину. Пожалуйста, дети, не бегайте и не кричите, дайте остальным спокойно заниматься.
Именно этого мне в последнее время так не хватало – тишины.
А теперь я ее обрел. Тишину. И спокойствие.
Правда, Моти утверждает, что я не замечаю очереди в бюро по трудоустройству, фабрик, находящихся на грани банкротства, закрытых магазинов и так и не открывшуюся поликлинику.
– Зато я вижу людей, – отвечаю ему я.
– Странный ты парень, – не выдержал Горчица, – и друзья у тебя, видимо, тоже были странные.
– Кто бы они ни были, их уже нет, – ответил я, и Моти поспешил перевести разговор в другое русло.
Моти с приятелями совершили маленькое чудо: превратили снятую мной развалину в место, где можно жить, – покрасили стены, сменили полы и плитку в ванной, укрепили перила балкона, протерли немытые годами окна. Притащили откуда-то новую дверь и кое-что из мебели: платяной шкаф, слегка шатающийся стол и диван-кровать.
– Оставь, мы сами, – отвечали они на все мои попытки помочь.
– Ну хоть лестницу дайте подержать.
– Ладно, – соглашались они, смеясь.
Они смеялись всегда. Смеялись, когда Иуду уволили с работы, когда Горчица был вынужден скрываться от кредиторов в Араде, когда жена заведующего отделением банка сбежала из дома с каким-то бедуином. Моти утверждал, что смех дан человеку, чтобы справляться с трудностями.
– Да ты с ума сошел, парень! – произнес он, увидев, какой взнос я сделал в «Фонд Моти для борьбы с чрезвычайными ситуациями».
– А ты не суй свой нос, куда не требуется, – возразил я, и мы снова засмеялись.
В магазине подержанных товаров, который содержал Элиша, родственник Моти, я приобрел небольшой холодильник, плиту и духовой шкаф, а у другого его родственника, Шимона, – несколько ковров и посуду.
Когда ремонт закончился, я почувствовал себя так, словно живу как минимум в Виндзорском замке. Компания не преминула отпраздновать это событие. Один принес вино, другой – горячие пирожки, третий – пиво и арахис, я купил торт, и все подняли бокалы за здоровье нового жителя Йерухама и за удачу Иуды, который нашел работу в Беэр-Шеве.
Когда парни спросили, почему я не пью, я сослался на проблемы со здоровьем. Больше подобных вопросов не последовало.
Вечером Моти, решивший, что я слишком худой и меня следует подкормить, притащил приготовленные его женой Диной тефтели с печеными баклажанами.
– Моти… Я и так чуть не лопнул днем, – запротестовал я.
– Не беспокойся, – улыбнулся Моти.
– Я не привык, чтобы…
– Так привыкай, – возразил он, макая ломоть хлеба в соус. – А теперь выкладывай.
– Что?
– Что ты здесь делаешь и почему согласился стать охранником.
– Но ведь мне нужна работа, разве не так?
– Я людей насквозь вижу, – произнес он, не отрывая от меня взгляда. – Там, в твоей прошлой жизни, ты ведь не был ни кладовщиком, ни…
– Оставь, Моти, – попытался остановить я его.
– Так что же случилось?
– Ну пожалуйста…
– И все же?
– Теперь это уже неважно. Я здесь, и все у меня хорошо.
– А что ты думаешь обо мне?
– Что ты классный парень.
– Спасибо. Но классный я там или нет, я твой друг. И не просто так, а навсегда. Так и запиши.
Я посмотрел на него и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Что скажет Моти, когда узнает, что я лузер? Ноль без палочки, да еще и пьяница. Ведь я с самого начала скармливаю ему одну ложь за другой. Я указал ему на помятую пачку сигарет на столе, он протянул мне одну, и мы молча закурили. Комок в горле мало-помалу отпускал.
– Ну что, теперь можешь говорить? – спросил Моти.
– Моти, – пробормотал я, – Ты ведь сказал, что ты мне друг.
– Все равно что брат, – ответил он, кивнув.
– Дай мне время.
– Сколько пожелаешь.
– Моти, если ты думаешь, что я какой-нибудь преступник в бегах…
– Ты что, с Луны свалился? Я же вижу людей насквозь. Ты думаешь, я каждого встречного подзываю к своему столику?
– «Сделай ему яичницу, как для меня», – засмеялся я, но Моти даже не улыбнулся.
– Я же вижу, что ты мучаешься, что с тобой что-то случилось. Но, между нами, я не верю ничему из того, что ты пытался нам тогда втюхать. Жена от него сбежала в Латвию… Ага!
Что я мог сказать ему в ответ?
– Дай мне время. Прошу тебя. Я еще не готов.
Моти молча потушил сигарету.
«Только бы он не ушел, не оставил меня одного», – думал я.
– Пожалуйста, Моти…
– Эй, приятель, – Моти поднялся, притянул меня к себе и крепко обнял, – не будь идиотом. Я же сказал, что все вижу. Ты – стоящий человек. Когда захочешь…
– Я знаю. Спасибо.
– К твоим услугам мои широкие плечи и вагон родни, – произнес он, и мы снова засмеялись.
Когда он ушел, я почувствовал себя как мальчишка, нашедший нового друга.