На заправке в Холоне меня уже ждала другая машина, заказанная Эйтаном, – маленькая «судзуки свифт», зарегистрированная на мою девичью фамилию Брин. Припарковав красный «ниссан» у ворот, как мы и договаривались, я оставила вместе с ключами записку «Спасибо. Любящая тебя Аяла[13]» – как напоминание о нашем детстве.
Следующим пунктом назначения был «Дом Дарьи», находящийся в мошаве в пятнадцати километрах от Йерухама, куда я с трудом добралась, вымотанная долгой дорогой.
– Добро пожаловать. Я Шура, – представилась женщина, у которой я получала ключи.
Синее пятно над правым глазом, повязка на локте – намеки на то, что было и что случится еще не раз. Ошибки быть не могло. Передо мной стояла моя сестра из семейства безмолвных униженных женщин. Заметив мой взгляд, она поспешила прикрыть лоб прядью волос.
Вот такие мы, униженные. Не дай бог увидят, не дай бог узнают. Стыдно. Ведь мы сами виноваты в том, что с нами происходит, сами пробуждаем в мужчинах дремлющего в них зверя. А если узнают, с этим надо будет что-то делать.
– Вам помочь с чемоданами?
– Не надо. Я одна.
– Хотите уединиться?
Молча киваю.
– Вот бы мне так! Иногда так хочется сбежать куда-нибудь на пару деньков… Да пусть хоть на пару часов. Однажды я почти села в автобус и… Неважно.
– Чтобы сбежать?
– Нет, – покраснела она и тут же добавила, спохватившись: – Но это бывает нечасто.
– Потому что… – подойдя к ней вплотную, я осторожно прикоснулась к пятну над глазом. Женщина стояла неподвижно, словно надеясь, что прикосновение облегчит ей боль.
– Потому что… Нет, вы не думайте… Он хороший человек, только ему нелегко.
– Ему? Ему нелегко?
– В мошаве все его так любят.
– И только с вами он так?
Удивленно посмотрев на меня, женщина отошла в сторону, прикрыв щеку рукой, словно я нанесла ей пощечину.
– Я знаю, что это такое, – прошептала я. – Именно поэтому я здесь.
Я улыбнулась, и женщина смущенно улыбнулась мне в ответ.
– Вы ведь верите в то, что сами во всем виноваты, верно?
– Иногда.
– И не хотите разрушать семью…
– Именно так. Семья – это важно. Очень важно. Но, клянусь, если дети узнают, я не стану ждать ни… – лицо Шуры покрылось красными пятнами, и она, поглядев на дверь, мгновенно перешла на прежний деловой тон. – Вы, госпожа, приехали слишком рано. Сейчас свободна только угловая комната. Так что давайте, решайте… Это ты, Коби? Познакомьтесь, мой муж Коби.
На моих глазах произошла удивительная метаморфоза. В мгновение ока Шура как-то сжалась, лицо ее удлинилось, и на нем застыла подобострастная улыбка.
Войдя в холл, Коби – крупный мужчина в заляпанном масляными пятнами оранжевом комбинезоне – огляделся вокруг, словно стараясь понять, что здесь произошло в его отсутствие, не рассказала ли она, не дай бог, о том, о чем ни в коем случае нельзя говорить. Что должно навсегда остаться между ними.
– Это ваша машина там, у входа? – спросил он и, когда я молча кивнула, распорядился: – Придется подвинуть. Она загораживает проход.
– Нет проблем, – произнесла я, видя, что с ним лучше не спорить, и пожала его огромную шершавую лапу, способную с легкостью раскроить череп.
Все видно невооруженным глазом – подозрительность, демонстрация силы, взгляд, рыскающий по сторонам, выбирающий, куда бы нанести следующий удар. Взяв у Шуры ключи, я поспешила ретироваться.
– Помощь не требуется? – услышала я позади себя его голос и ощутила исходящий от него тяжелый запах.
– Нет, спасибо.
– И это все?.. – удивился он, подхватывая мой чемоданчик. – А где же ваш муж?
– Надеюсь, приедет завтра. Не смог освободиться.
– Значит, вы одна? Вот бы мне так! Я бы поехал в Тель-Авив и посмотрел разом фильмов пять. Вы любите кино?
– Нет, – такому нельзя дать ни малейшего повода.
– Ну, отдыхайте, – буркнул он, удаляясь.
Комната оказалась убогой до невозможности. Двухспальная кровать, покрытая синим бархатным покрывалом, а рядом – три топчана с серыми шерстяными одеялами. На полу возле каждого – потертый коврик. В ванной – застиранные полотенца и мыло с неопределенным запахом.
Включив первым делом телефон, я увидела на экране пять сообщений от Эйтана. Плохой знак. А что, если Шука снова приходил к нему, угрожал, сумел выжать из него какие-то подробности? Что, если забрал у Эйтана телефон? Я отвечу, и он тут же вычислит меня.
– Пойми, дурочка, – объяснил Шука, доставив меня домой после второго побега. – У нас, офтальмологов, особенное зрение. Сверхъестественное. Так что лучше больше не пытайся. Обещаешь?
– Обещаю, – промямлила я.
– Громче, драгоценная моя, – приказал он, целуя меня в шею.
– Обещаю.
– И помни, что я все вижу. От меня никакая мелочь не ускользнет.
И мы оба засмеялись. Да, и я тоже.
– Пойми, любимая ты моя, – произнес он, подчеркивая каждое слово. – Ты моя навсегда. Ты – часть меня.
…Доносившийся из радио голос диктора обещал к вечеру сильные дожди. Утром она решила, что пришла пора оставить этот роскошный дом, сад с цветущим в нем жасмином, кошку… Она должна это сделать. Прошлым вечером, разыскивая ключ от пианино, который он от нее спрятал, она обнаружила в ящике комода, где хранились его трусы, «беретту» и коробку с патронами. Зачем ему пистолет, подумала она. Неужели он приготовил его для меня?
Плохо. Слишком просто и предсказуемо. Надо начать по-другому.
– Чего ты ждешь? – спросила она, глядя на окровавленное лицо в зеркале. – Беги отсюда, пока ты не превратилась в маленький некролог на последней странице газеты, в неприметную цифру статистических отчетов. Ведь он, плача крокодиловыми слезами, легко докажет всем с помощью купленного адвоката, что ты просто оступилась на лестнице…
Опять плохо. Слишком драматично. Чуткий читатель, увидев такое начало, тут же выбросит книгу и перейдет к роману, в котором цветут белые лилии, а золотые рыбки кружатся в танце любви.
– Депрессия, – объяснил ей терапевт, – вторгается во все аспекты вашей жизни. Она лишает вас того, что раньше приносило удовольствие, и даже может вызвать физические симптомы, такие как боль, усталость, расстройство сна, потерю аппетита.
Нет. Так тоже не годится.
Уже многие годы мне хочется написать книгу об униженных женщинах, уверенных в том, что они сами виноваты во всех своих бедах. Протянуть им руку помощи, дать понять, что подчинение лишь возбуждает насильников, что нужно всегда опережать их на шаг, чтобы не произошла катастрофа.
Я частенько проигрывала в уме сценарии избавления. Вот мы едем вдвоем, я резко поворачиваю руль, и машина улетает в пропасть. Вот я подаю ему яблочный пирог, сдобренный крысиным ядом. А может, лучше столкнуть его с лестницы или ударить по голове тяжелой разделочной доской?
Я восхищалась тем, как героини моего любимого фильма «Жареные зеленые помидоры» решили избавиться от деспотичного мужа. Вот только их было двое. Две отважные женщины, выступившие против всего мира. Я же была одна. Совсем одна.
– Ты моя навсегда, Рути-Тути, – произнес Шука однажды в минуту примирения, целуя меня в плечо, и по телу моему пробежала дрожь, как если бы меня коснулась бархатная кошачья лапа, скрывающая в себе острые, как бритва, когти. – Понимаешь ты это?
Я издала неопределенное мычание. Лишь бы он отстал.
– Хорошо тебе со мной, Рутуш? – не унимался он.
– Хорошо, – промурлыкала я. Черт бы его побрал!
– Ты ведь знаешь, что я от тебя без ума? – снова поцелуй в плечо, и вот уже губы его спускаются в ложбинку между грудями.
Шука, надо отдать ему должное, был прекрасным любовником, балующим меня без границ в промежутках между провалами в бездну, когда мне приходилось соблюдать осторожность, не давать ему повода для очередного взрыва.
Проблема заключалась в том, что это было невозможно. Живущее в нем чудовище ни на минуту не переставало прислушиваться и присматриваться ко мне, ища любого повода, чтобы вырваться наружу.
«Когда идешь к женщине, не забудь прихватить с собой кнут», – любил цитировать Шука слова Ницше, а вот другое высказывание Ницше – «Не позволяйте никому, находясь в состоянии влюбленности, решать что-либо за вас» – доводило его до бешенства.
После того, что случилось на Хануку, она решила поговорить со своей сестрой, попросить ее о помощи.
– Почему? – удивленно спросила сестра, когда она сказала, что должна исчезнуть.
– Потому что я больше не могу жить в жерле вулкана.
– А почему бы тебе не подумать о нем?
– На что ты намекаешь?
– Может, в тебе самой есть что-то, что сердит его.
– И что тогда?
– Тогда ты поймешь, как надо себя вести.
– Он выходит из себя, даже когда я просто покупаю цветы или варю варенье. А вчера он запретил мне петь в хоре.
– И что с того? Подумаешь, хор!
Нет, ничего сестра не поймет. Да и как такое можно понять?
И вот однажды она почувствовала, что больше так продолжаться не может, и, надев пальто, вышла из дома, чтобы принести ему пиво и сигареты…
Я остановилась. Еще один рассказ о насильнике-муже и избитой женщине. Еще одна ложь в приемном покое больницы, еще один синяк, замазанный крем-пудрой. Кому это интересно? Вот если кого-нибудь из нас найдут застреленной, задушенной или закатанной в китайский ковер, тогда им станет интересно. Тогда они примутся обсуждать, кем мы были и как утратили способность к борьбе, как не почувствовали признаков приближающейся трагедии, не поняли того, что происходит, не поговорили с отцом, сестрой, друзьями, соседями. Почему она не ушла? Почему не пожаловалась в полицию? Ведь речь идет чаще всего об образованных женщинах. А в Международный женский день наши имена назовут среди имен тысяч других женщин, и на площадях в память о нас будут звучать сладкие женские голоса…
Почему я не ушла раньше? Например, тогда, когда после очередных побоев я очнулась завернутая в ковер…
Как вообще это случилось?
А случилось это после того, как я прочла на каком-то сайте очередной бред о том, что насильники на самом деле – слабые и жалкие существа, которые мстят окружающим за свою неполноценность, что слабость противоположного пола лишь разжигает их ненависть. И я решилась ответить. Доказать ему, что я не такая. И когда в следующий раз он поднял на меня руку, я достала из-под кровати припрятанную там палку и замахнулась ею, чтобы ударить в ответ.
Я помню страх, промелькнувший в его глазах, открывшийся в изумлении рот… Но тут же ярость исказила его лицо. Вырвав у меня из рук палку, он принялся остервенело наносить удары, и я потеряла сознание.
Очнувшись, я обнаружила, что лежу со связанными руками и ногами, замотанная в ковер, словно в жесткий, причиняющий боль кокон.
– Выпусти меня.
– Сначала попроси прощения.
– Выпусти меня.
– Не слышу. Повторяй за мной: «Прости меня, Шука, я плохо себя вела».
– Выпусти…
– Ты ведь знаешь, что упрямство ни к чему не приведет, – произнес он, исчезая из поля зрения.
Дернувшись всем телом, я попыталась освободиться.
– Шука… Шука…
– Что Шука?
– Прости меня, Шука.
– Прости и что?
– Прости меня за то, что я сделала. Я больше никогда… Пожалуйста, выпусти меня.
– Ты и в самом деле просишь у меня прощения?
– Да, – прошептала я. – В самом деле…
– Хорошая девочка, – пробурчал он, разрезая путы и доставая меня из ковра – подарка его родителей.
Наутро он позвонил в школу и сладким голосом сообщил, что сегодня я не смогу прийти на работу.
– Только сегодня? – услышала я в трубке голос директрисы.
– Нет, пожалуй, ближайшие пару недель, – ответил он, глядя на меня.
Директриса заговорила о том, что я слишком часто отпрашиваюсь, и попросила меня к телефону, но он ответил, что я еще сплю и перезвоню ей после обеда.
– Привет тебе от Ноа, – произнес он, подходя ко мне. – Она просила передать, что хотела повысить тебе зарплату, а теперь сомневается из-за того, что ты часто пропускаешь работу.
Думаю, после третьего раза Ноа что-то почувствовала и именно поэтому не уволила меня.
На следующий день я отдала ковер старьевщику, который, окинув его долгим взглядом, предложил мне двести шекелей. Уломав его на пятьсот, я увидела в его глазах нескрываемую радость, ведь мы оба знали, что он стоит как минимум в двадцать раз больше. Вернувшийся домой с букетом оранжевых лютиков Шука не произнес по поводу исчезновения ковра ни слова, а матери сказал, что отдал его в чистку.
Наконец-то он что-то понял, подумала я. Теперь все будет хорошо. Каким все-таки наивным может быть человек…
Дождавшись наступления сумерек, я решила пройтись по мошаву.
– Вам подать ужин? – услышала я и, обернувшись, увидела Шуру с двумя серыми одеялами в руках – близнецами тех, что лежали в моей комнате.
– Спасибо, не надо. Я кое-что прихватила с собой.
– Ну хотя бы суп. Фасолевый. Он такой вкусный! – произнесла она с таким видом, словно я обидела ее.
Какое мне до нее, в сущности, дело? Мне бы с собой хоть как-то разобраться. Но мне стало ее жалко.
– Ладно, давайте.
– Я принесу его в комнату. Когда вы вернетесь?
Было видно, что ей хочется высказаться, выплакаться в жилетку. Готова ли я к этому? Что я могу ей дать? Телефон скорой помощи? Совет о том, какой крем-пудрой лучше пользоваться или как правильно прикрывать голову?
– Через пару часов.
– Где ты?.. – услышала я голос Коби, зовущего ее, свою неотъемлемую собственность, и на лице Шуры снова появилась подобострастная улыбка.
– Видите, он хочет, чтобы я всегда была возле него. Жить без меня не может, – прошептала она.
Как мне это знакомо!
– Жить не может?
– Он ведь неплохой человек, заботится обо мне. Вы знаете, он всю одежду мне покупает, даже лифчики…
Именно так. Заботится, дает, покупает. Лепит из тебя все, что ему заблагорассудится. Ведь ты всего лишь бессловесная тряпичная кукла в его руках. Плавали, знаем.
– Видите эти туфли? На прошлой неделе привез.
– Удобные?
– Какое это имеет значение? Главное, это доказывает то, что он любит меня… Позвоните мне, когда вернетесь.
Она опустила голову и поспешила на зов мужа.
– Где ты была? Я тебя целый час ищу! – донесся до меня крик, а наступившая затем тишина подсказала мне, что Шуре в очередной раз досталось.
Шука тоже всегда знал, какие именно туфли мне нужны.
– Видите? – с гордостью произносил он. – Это все ей купил я. Я просто не могу пройти мимо витрины магазина без того, чтобы не подумать о ней.
– Понимаешь, как тебе повезло? – вторила Шуке его мать. – Забрала у меня мое сокровище.
Когда он в первый раз купил мне голубой брючный костюм, я была счастлива до небес. Видите, как он заботится обо мне? Постепенно он стал покупать мне все – платья, туфли, даже шелковое белье. Он прекрасно умел баловать, особенно после того, как приносил меня в жертву своему чудовищу.
Через пару недель после первой оплеухи я увидела на нашей стоянке белую машину с высоким капотом и блестящим бампером.
– Что за хрень? – пробурчала я себе под нос, думая, что мою машину угнали.
И вдруг из-за машины вышел ухмыляющийся Шука.
– Что смешного? – рассердилась я. – Я звоню в полицию.
– Дорогая моя… – он протянул мне деревянную коробочку, в которой на розовой бархатной подушечке лежали ключи.
– Что это значит?
– Это значит, что отныне моя избранница будет ездить не на каком-то там «мини-купере», а на новой машине.
А мне как раз гораздо больше нравился мой старенький «купер».
Покупает, приносит, заказывает, приказывает, бьет головой об стену, дарит бриллиантовый браслет, ставит синяк под глазом, шлет букет белых лилий, разбивает в кровь лицо…
У меня оставался единственный выход – бежать.
Продолжая размышлять, я вышла за пределы мошава и набрала номер Эйтана.
– Можно Амирама?
– Не бойся, я один, – ответил Эйтан.
– Мне нужен Амирам. Я звоню по поводу вашего заказа…
– Значит, так. Я Эйтан из оленьего сада, что в маленьком переулке недалеко от улицы Арлозоров.
– Что еще за олений сад?
– Там была олениха, которой мы приносили листья салата. Помнишь?
После этой фразы я, наконец, успокоилась.
– Ты забрал машину со стоянки?
– Все в порядке. Где ты?
– Тебе лучше не знать.
– Звонил твой отец…
– Отец? Что Шука с ним сделал?
– Твой отец спросил, нет ли у меня какой-либо информации, и обещал ничего не рассказывать Шуке.
– Послушай, Эйтан, я уже говорила, что этот путь я должна проделать сама. Пожалуйста, перестань задавать вопросы. Когда я пойму, что пришло время, я тебе позвоню.
– Так ты…
– Да, – прервала я его.
– Ненормальная. Ты думаешь, я не знал?
– Мне неважно, знал ты или нет.
– Тебе еще что-нибудь нужно?
– Чтобы ты забыл о моем существовании.
– Ну уж нет.
– Всего на несколько месяцев…
Прервав разговор, я достала из телефона сим-карту и закопала ее под гигантской сосной. В чемодане у меня лежало еще несколько карт, припасенных заранее.
Когда я сбежала от Шуки во второй раз, он нашел меня через три дня.
Это случилось за несколько дней до Пурима, когда мы должны были пойти на вечеринку к одному из его приятелей. В спальне уже лежали приготовленные костюмы: арабского шейха для Шуки и японки – для меня.
– Что это? – спросил Шука, проведя рукой по краю кимоно.
– Костюм японки.
– То есть гейши. Ты что, намереваешься соблазнять мужчин?
– Да ну тебя, Шука, – попыталась успокоить я его. – Просто мне дала его учительница математики.
– И ты ни о чем не подумала?
– Ни о чем, Шука.
– Ты хочешь быть гейшей?! – в мгновение ока чудовище вырвалось наружу, и я уже ничего не могла с этим поделать…
Через два дня после потери сознания от удара головой об стол я, прихватив с собой кое-какие вещички и зубную щетку, сбежала к своей сестре.
– Какой сюрприз! А где Шука? – поинтересовалась она, открывая мне дверь.
– На сборах.
– Приехала навестить меня? – обрадовалась Зои, заключая меня в объятия, и я почувствовала себя так, словно нахожусь в самом безопасном месте на свете.
– Да, решила проветриться. Месяц выдался очень тяжелый, – солгала я своей сестре. Единственному близкому мне человеку.
Промямлив что-то неопределенное, Зои повела меня в спальню. Спать. Забыться в глубоком сне.
На третий день раздался стук в дверь. На пороге стоял небритый Шука в помятой рубашке. Я тут же спросила его, как проходят сборы, и он все понял. Сказал Зои, что приехал на пару дней в увольнительную и, не обнаружив меня, страшно перепугался, а потом, опустившись на колени, перецеловал все пальцы у меня на ногах. Все до единого.
И Зои, моя вечно подозрительная Зои, ему поверила.
– Разве можно было уехать, не оставив записку? Видишь, как он испереживался? – спросила она, когда я выходила за дверь.
И даже тогда я не смогла признаться себе в том, что я – еще одна униженная женщина.
Остановив машину возле цветочного магазина, Шука купил мне букет из семидесяти роз.
«Этого никогда больше не случится, – плакал он. – Хочешь, я начну принимать лекарства? Хочешь, поедем вместе в Индию или в Коста-Рику? Я сделаю все, что ты захочешь, только не уходи, ведь ты – единственная, кто меня понимает».
Ну вот, подумала я. Он готов измениться. Вместе мы сумеем побороть его чудовище.
Почему женщины не уходят от насильников? Ведь в нормальных отношениях нет места страху. Все остальное – лишь горы лжи, которые мы сами громоздим, чтобы убедить себя в обратном. Ведь мы помним не то, что было на самом деле, а то, что мы хотим помнить.
За несколько дней до Дня независимости Шука вернулся домой часа в три ночи. Где он провел все это время, было неясно, но разило от него за версту.
Я, разумеется, уже спала.
В то время Шука позволял себе – с моего «разрешения» – устраивать раз в неделю «вечер отдыха», как он это называл. Я не возражала. Пусть снимет напряжение, думала я. Правда же заключалась в том, что мне хотелось иметь свои, тихие вечера.
Проснулась я от грохота захлопнувшейся двери. Войдя в дом, Шука тут же принялся разыскивать меня, пиная по дороге все, что попадалось на пути.
Меня здесь нет. Я во сне, догоняю воздушный шарик где-то далеко-далеко.
– Жена моя… Рут… Где ты?! – кричал он, поднимаясь по лестнице, оступаясь и проклиная все на свете.
Услышав, как он открывает дверь спальни, я сразу поняла, что нахожусь в опасности.
Не отвечать. Делать вид, что сплю и ничего не слышу.
– Это я, – начал он трясти меня. – Проснись, вставай.
Я продолжала лежать с закрытыми глазами.
– Проснись. Смотри, что я принес тебе, – улегшись на меня сверху, Шука попытался запихнуть в меня свой мягкий член. – Помоги ему, – продолжал он, надавливая мне на шею. – Приласкай, сделай что-нибудь…
Не открывая глаз, я попыталась вернуться в сон. К женщине в красной юбке и синей блузке, бегущей по желтому полю под голубым небом, в котором сияло весеннее солнце.
– Что ты лежишь как бревно?
– Я сплю, Шука.
– Вот теперь уж точно нет. Возьми и приласкай его, – сунул он мне в руку что-то мягкое и теплое.
– Нет, – ответила я, пытаясь столкнуть Шуку. – Пожалуйста, хватит. Ты пьян. Я так не хочу.
– Что значит не хочу? – закричал он. – У тебя есть обязанности перед мужем.
– Я тебе ничего не должна.
– Ты… что? Не должна? Ах ты, сука… – и он ударил меня кулаком изо всех сил.
Еще удар. Мгновенно я ощутила на правой щеке что-то теплое и мокрое. Кровь. Не дожидаясь третьего удара, я оттолкнула Шуку, и он упал на пол. Вскочив с кровати, я побежала в сторону ванной, стараясь попасть туда прежде, чем Шука придет в себя.
Но Шука оказался проворнее меня. Он стоял в коридоре без штанов с торчащим вперед членом. Распахнув дверь ванной, он затащил меня внутрь.
– А сейчас ты будешь делать то, что я скажу, – прорычал он и, схватив мою голову обеими руками, потянул ее вниз.
Руки нащупали бутылку шампуня. Схватив ее, я ударила Шуку по голове. Раз, второй, третий…
– Ты… Хватит… Ты что… Что ты делаешь? – перепугался он на мгновение. Увы, его испуг длился недолго.
Больше я ничего не помню.
Очнувшись на полу в ванной, я увидела рядом с собой Мишку, свернувшуюся в клубочек у моей руки.
– Прости меня, Мишка, – сказала я, сама не зная почему, и осторожно встала на ноги.
Вроде ничего не сломано. Лоб покрыт пятнами запекшейся крови.
– Все в порядке, Мишка, – произнесла я, и она тут же исчезла.
Смыв с лица и рук кровь, я медленно поплелась в спальню.
Утром я позвонила директрисе:
– Извините. Я поскользнулась на лестнице и, по-видимому, сломала…
– Не беспокойся, – прервала меня она. – Желаю тебе скорейшего выздоровления.
– Но ведь я обещала снимать церемонию на День независимости…
– Пусть это тебя не волнует, – ответила директриса и добавила: – Береги себя.
Неужели они о чем-то догадываются?
«Вся страна покрыта флагами…» – неслась из открытого окна знакомая с детства песня.
– Почему ты позволяешь ему делать с собой такое? – спросила я у женщины в зеркале. – Надо бежать отсюда, и как можно скорее.
Это был первый раз, когда я решилась уйти. Помирившись, мы назвали это в шутку «временным решением».
В тот раз Шука, видимо, зная, куда я побегу, нашел меня сразу. Мой отец, осторожный судья, предпочитавший быть точным в своих суждениях, попался в его ловушку и выдал меня. Возможно, это случилось от излишней самонадеянности. Отец каждый день имел дело с матерыми лжецами и мошенниками и не думал, что его сумеет обвести вокруг пальца собственный зять.
– Я люблю вашу дочь, – произнес Шука, пожимая руку отца. – Иногда с ней бывает нелегко. Да и я, надо сказать, не сахар, но… Рут – любовь всей моей жизни.
Отец смахнул слезу, а его жена поспешила подать нам чай.
– Ступайте домой, дети, – произнес он. – Любовь всегда побеждает.
– Знаешь, как я беспокоился? – спросил Шука по дороге домой. – Бегал по всему району, думал, что ты… Два дня не мог прийти в себя, не оперировал…
Я молча слушала его словоизлияния.
– Скажи хоть что-нибудь, извинись, объясни…
Я продолжала молчать.
– Не слышу извинений. Ведь это ты сбежала.
– За что я должна извиняться? Ведь это ты ударил меня, ты должен извиниться первым.
– Если тебе это настолько важно, прошу у тебя прощения… Но ведь мы же просто поссорились.
– Поссорились? Да ты чуть… – я прервалась на полуслове. Не надо снова лезть на минное поле. – Неважно.
– Главное, я понял, что не смогу отказаться от тебя. Никогда.
Я промолчала. Главное сейчас – добраться домой, положить голову на подушку и заснуть. На неделю, месяц, год…
– Шука, – все же осмелилась промолвить я. – Я ведь ушла потому, что боялась тебя. Боялась, что в следующий раз…
– Обещаю тебе, что следующего раза не будет.
– Ты мне это уже говорил однажды.
– Знаю. Но ведь я же стараюсь. Знаешь, как я по тебе соскучился? Давай подумаем, что я могу сделать, чтобы снова зажечь тебя. – Положив ладонь мне на коленку, он начал осторожно подниматься вверх.
– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – ответила я, оттолкнув его руку.
– Если тебе это так важно, иди.
– Нет, мы должны пойти вдвоем.
– Для чего?
– Чтобы понять. Тебя, меня, всё… Это мое условие. Так больше продолжаться не может…
– Только не надо мне угрожать, – прервал меня он, но тут же смягчил тон: – Ладно, пойдем вместе. Довольна?
Его рука снова поползла вверх по моему бедру. И я не стала его отталкивать. Ну вот, уже прогресс, думала я. Пойдем к психологу и поймем, как надо жить. Выпустим его чудовище из клетки, и пусть убирается восвояси.
Всю ночь мы занимались любовью. Шука был совсем другим – терпеливым, понимающим, внимательным.
– Видишь, женушка? – произнес он, когда мы сидели на веранде, прихлебывая розовое вино. – Мы с тобой вдвоем навсегда. Навсегда. Ты принадлежишь мне, а я тебе.
И я в очередной раз поверила, что он наконец все понял, что мы научимся жить вместе. Ведь меня с детства учили, что любовь всегда побеждает.
И продолжала щебетать в золотой клетке…
Когда жить стало невмоготу, я закрыл пианино на ключ. Когда же мне снова захотелось поиграть, ключ куда-то исчез. Я перебрал всю одежду, перевернул весь дом, заглянул под каждый шкаф, но ключа не было. И тогда я подумал, что это, наверное, знак, намек свыше перестать прикасаться к клавишам. Слушать музыку я тоже перестал.
– Вы уверены? – спросила меня секретарша директора, когда я пришел к ней подписывать договор.
– Уверен. Почему вы спрашиваете?
– Потому что вы… выглядите не как охранник, а, скорее, как…
– Вас это смущает?
– Нет, – засмеялась она. – Вам сказали, что рабочий день продолжается восемь часов?
– Да.
– Начало работы в полдень. Если кто-то из учителей остается после девяти вечера или случаются длинные репетиции, вы будете получать надбавку.
– Прекрасно.
– Если хотите, можете приходить пораньше и помогать с уборкой. За это тоже полагается надбавка.
– Замечательно.
– А еще вам полагаются пенсионные и медицинская страховка, – с гордостью добавила она, – и двухнедельный отпуск.
– Спасибо.
Бросив на меня быстрый взгляд, она сделала в тетради какую-то пометку.
Еще и двух дней не прошло, а у меня уже есть новое имя, квартира – если так можно назвать сарай, в который я вселился, – работа с пенсионными, страховкой и оплатой сверхурочных, форменная рубашка, на которой изображен силуэт здания музыкальной школы, дверь высотой три метра, которую я должен охранять, дети, спешащие на занятия, а главное – музыка.
А сверх всего этого у меня есть Моти Бен-Июн со всеми его родственниками и веселой, шумной и щедрой компанией.
Хотя наедине с собой я все еще вынужден бороться с обуревающими меня мыслями и подступающим к горлу комком.
Хватит, говорю я себе в таких случаях. Выпрямись, держи выше голову. Ведь ты родился заново и идешь по новому пути. Чего еще желать?
Да, мне очень повезло. У меня есть друг, новая компания и наполненный светом город, в который я влюбляюсь с каждым днем все больше и больше.
Яира пришла бы в ужас. Директор отдела маркетинга стал простым охранником? И где? В Йерухаме, который даже в новостях никогда не упоминается. Как ты мог так опуститься?
А как мы смогли стать совсем чужими друг другу?
Вечер. Осенний ветерок колышет ветви деревьев, сбрасывая с них пожелтевшие листья. В эти часы, когда свет тускнеет и чувство боли обостряется, я подхожу к пианино, стираю с него пыль, регулирую высоту стула и открываю крышку. Вот они, клавиши. Вот они, ноты. Но отвыкшие от игры руки не слушаются меня, и я, закрыв крышку, отхожу к окну.
– Я иду наверх, а ты? – спросила она, вставая с кресла, в котором дремала по вечерам.
– Еще нет, – попытался я подбодрить ее, зная, что само мое присутствие раздражает ее. – Ветер… Ночью, наверное, будет дождь.
– Разве это важно?
– Я люблю дождь. Ты помнишь, что мы познакомились под дождем?
– Устала…
– Еще рано. Я останусь здесь.
– Как хочешь, – произнесла она таким тоном, словно я был чужим человеком, и прошла мимо, надеясь, что я не передумаю.
А что же я? Мне так хотелось, чтобы она остановилась и прижалась ко мне, поцеловала меня в лоб. А я бы протянул руку и крепко обнял ее, чувствуя тепло ее тела, как это случалось прежде. Как я истосковался по ее прикосновениям! Пусть будет хотя бы одно, легкое, быстрое, невольное… Как я нуждаюсь в тебе, Яира! Но тебя нет… Хорошо ли тебе сейчас? Помнишь ли ты эти моменты любви?