Вот он, адрес первой семейной квартиры поэта в Петербурге. Во всяком случае, так принято считать, – всего несколько дней прожили Пушкины на Вознесенском проспекте у Измайловского моста в доме Берникова по возвращении из Царского Села. В середине октября 1831‐го поэт привозит свою Натали в дом на Галерной. Понравилась ли ей квартира на унылой петербургской улице, где сплошь дома да камень, после роскоши царскосельских садов? Да и задавалась ли таким вопросом Натали, – ведь рядом был Он, знаменитейший в России поэт, её муж, и она уже носила под сердцем его дитя…

Ах, как говорливы камни! Они впитали в себя голоса, звук шагов, шелест платьев, смех, ночные всхлипывания… И готовы говорить, говорить без умолку. Им надо столько успеть рассказать, пока они есть, пока безудержное всесильное время не источило их и не лишило памяти.

…Вероятней всего, переехать на Галерную посоветовал Пушкиным Дмитрий Гончаров, временно поселившийся на ней, а затем навестивший сестру и её мужа-поэта в Царском Селе. Петербургские новости добросовестно описывает он «Любезнейшему Дедушке»: «Прибывши сюда благополучно… переехал в Галерную улицу в дом Киреева… Я видел также Александра Сергеевича, между ими царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который также её любит; дай Бог, чтоб их блаженство и впредь не нарушалось. Они думают переехать в Петербург в октябре, а между тем ищут квартиры».

Квартиры, что сдавала внаём вдова тайного советника Ольга Константиновна Брискорн, были: «в бельэтаже одна о 9, а другая о 7 чистых комнатах с балконами, сухим подвалом, чердаком … на хозяйских дровах по 2500 рублей в год». На одну из них и пал выбор Александра Сергеевича.

Прежде таких дорогих квартир в Петербурге снимать Пушкину не приходилось. «Женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро», – пенял он на дороговизну петербургской жизни другу Нащокину.

Когда-то в Москве, устав от нравоучений тёщи, поэт мечтал о вольной жизни в столице: «То ли дело в Петербурге! Заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна».

На новой квартире Пушкиным предстояло прожить осень, первую в их совместной жизни, встретить Новый, 1832 год и его весну. Сюда, на Галерную, из мастерской Александра Брюллова, брата великого Карла, возвращалась с портретных сеансов Натали, художник работал тогда над акварельным портретом красавицы Пушкиной. Супруг жаждал поскорее увидеть творение мастера: «Брюллов пишет ли твой портрет?»

Несколько недель, пока Пушкин уезжал по делам в Москву и жил у Нащокина, Натали пришлось быть одной. На Галерную, в дом Брискорн, «Милостивой государыне Наталии Николаевне Пушкиной» доставлялись из Москвы его письма.

Исполненные любовных признаний и беспокойства: «…Тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне всё что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы».

Первые месяцы супружеского счастья или, по Пушкину, покоя и воли. А ведь ещё недавно друзей Пушкина так занимала его будущая свадьба: не погасит ли проза семейной жизни святой огонь поэзии?

Опасения напрасны: увидели свет восьмая глава «Евгения Онегина», третья часть «Стихотворений Александра Пушкина», подготовлен альманах «Северные цветы», изданный в пользу осиротевшего семейства друга Дельвига.

Мудрец Василий Жуковский, пристально наблюдая за душевным состоянием женатого Пушкина, нашёл, что его семейная жизнь пошла на пользу и поэзии.

В этом доме Натали и сама дерзнула писать стихи, или, точнее, послать их на отзыв мужу. «Стихов твоих не читаю. Чёрт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе, о своём здоровьи», – её робкие поэтические опыты Пушкин безжалостно пресёк. Почти как Онегин, резко одернувший милую Татьяну после её первых робких признаний. Продолжала ли Натали втайне от мужа заниматься стихотворчеством? Кто может сейчас ответить…

Супружеская жизнь потребовала от неё вскоре иных забот, и дом на Галерной стал для Натали своего рода «школой молодой хозяйки», а муж – первым наставником в житейских делах. Пушкин недоволен слугами: Василием и Алёшкой, их дурным поведением. И выговаривает жене, не проявившей должной твёрдости с ними, да ещё принявшей без его ведома книгопродавца: «Вперёд, как приступят к тебе, скажи, что тебе до меня дела нет; а чтоб твои приказания были святы».

Жизнь в доме вдовы тайного советника по какой-то причине Пушкиных не устроила. Возможно, дело было в самой Галерной: в веке девятнадцатом, как и ныне, ни единое деревце на ней не радовало глаз – сплошная каменная «першпектива». Рискну предположить, что, думая о будущем младенце, Наталия Николаевна хотела подыскать квартиру где-нибудь в зелёном уголке Петербурга. Видимо, дом Алымова на Фурштатской улице вблизи Таврического сада (да и окна самой квартиры выходили на бульвар) удовлетворял её пожеланиям. Как-никак, а место это считалось аристократическим кварталом Литейной части Петербурга.

В начале мая 1832‐го чета Пушкиных перебирается на Фурштатскую: слуги перетаскивают в экипаж вещи, Александр Сергеевич бережно усаживает в карету отяжелевшую супругу. Наталия Николаевна на сносях…

Уже из новой квартиры Пушкин поздравляет Прасковью Александровну Осипову с рождением и крестинами внука: «Кстати о крестинах: они будут скоро у меня на Фурштатской в доме Алымова. Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо».

В доме Алымова в семействе поэта случилось радостное прибавление: родилась дочь Маша. Здесь Пушкин пережил все волнения, свойственные молодому отцу, и, как признавался друзьям, плакал при первых родах и говорил, что обязательно убежит от вторых. С оттенком иронии и явного самодовольства сообщает он о счастливом событии княгине Вере Вяземской: «Представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на всё своё самомнение».

Сергей Львович, не раз бывавший в гостях у сына и невестки, – иного мнения. Отец поэта в умилении от маленькой Маши и своими восторгами спешит поделиться с дочерью: «Она хороша как ангелок. Хотел бы я, дорогая Оленька, чтоб ты её увидела, ты почувствуешь соблазн нарисовать ее портрет, ибо ничто, как она не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем».

Появление на свет Маши Пушкиной дало повод и для нового… злословия. «Пушкин нажил себе дочь, – замечает Энгельгардт. – Но стихотворство его что-то идёт на попятную».

В доме на Фурштатской бывал и патриарх гончаровского рода дедушка Афанасий Николаевич. Будучи по делам в Петербурге, он ходатайствовал о получении субсидий для имения либо же о разрешении на продажу майоратных владений. И, конечно же, не преминул навестить свою любимицу Ташу. Поздравил внучку с новорождённой, положил той «на зубок» пятьсот рублей и крестил правнучку Машу.

Вслед за дедушкой ещё одна «гостья» из Полотняного Завода «пожаловала» на Фурштатскую – «медная Бабушка». Бронзовая статуя Екатерины Великой, назначенная Наташе в качестве приданого, царственно «возлежала» во дворе дома Алымова. «Я хотел бы получить за неё 25 000 р., что составляет четвертую часть того, что она стоила… – обращается Пушкин к Бенкендорфу. – В настоящее время статуя находится у меня (Фурштатская улица, дом Алымова)».

Видимо, этот петербургский адрес помнился Натали необычным подарком – поэтическим подношением от графа Дмитрия Ивановича Хвостова, чьи стихотворные опусы не раз вызывали усмешку её мужа. Стихотворение «Соловей в Таврическом саду» сопровождалось любезным посланием графа:

«Свидетельствуя почтение приятелю-современнику, знаменитому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, посылаю ему песенку моего сочинения, на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне».

«Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок», – спешит с ответом Пушкин и обещает на днях «явиться с женою на поклонение к нашему славному и любезному патриарху».

Напевала ли Наталия Николаевна подаренную ей «песенку»? Впрочем, почему бы и нет? Ведь однажды Пушкин в разговоре со старой уральской казачкой обмолвился: красавица-жена будет петь её старинную песню.

Ну, а граф Хвостов, польщенный благосклонным отзывом Александра Сергеевича, не преминул сделать запись, что «музыка на сей голос и со словами помещена в Музыкальном журнале г. Добри». Но разыскать ноты славной песенки, что когда-то порадовала Натали, пока так и не удалось.

После рождения первенца Натали ещё более похорошела, и князь Вяземский извещает о том супругу: «Наша поэтша Пушкина в большой славе и очень хороша».

Ему вторит и молодой граф Владимир Соллогуб: «Самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица жена. Много видел я на своём веку красивых женщин, много встречал женщин ещё обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал женщины, которая соединила бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, её маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более… Да, это была настоящая красавица, и не даром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при её появлении. На вид она была сдержана до холодности и мало вообще говорила».

В записках графа есть и весьма тонкие наблюдения, объясняющие многое в грядущих событиях: «В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал её муж, – она бывала постоянно и в большом свете, и при Дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в неё влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; её лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьёзно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно её даже и не видевших».

…В сентябре Пушкин выехал в Москву «поспешным дилижансом». Дом на Фурштатской опустел: Наталии Николаевне вновь предстояла разлука с мужем. А ему – новые тревоги: «Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же всё беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится…; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну (прислуга Пушкиных. – Л.Ч.), которая тебя грабит. А Маша-то? что её золотуха…? Ах, женка душа! что с тобою будет?»

Но «женка душа» вполне освоилась с ролью не только супруги, матери, но и хозяйки. «Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват-баба! что хорошо, то хорошо».

Наталия Пушкина. Художник В. Гау. 1841 г.

В этих стенах Натали довелось испытать и чувство, прежде ей почти неведомое. Верно, ревнивые строки молодой жены доставляли поэту особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как радостно отшучивался Пушкин: «Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc.».

Дом Алымова, единственный из всех петербургских адресов женатого Пушкина, не сохранился: на его месте в конце девятнадцатого века воздвигнут великолепный каменный особняк. А вот ангелочки, с коими Сергей Львович сравнивал некогда маленькую Машу, и по сей день взирают на прохожих с фасада изысканной в стиле барокко лютеранской церкви-ротонды Святой Анны, что на другой стороне улицы. Как и в те достопамятные времена, когда по Фурштатской прогуливались супруги Пушкины.

Возвращение из Москвы осенью 1832‐го сопряжено было для Пушкина с большими беспокойствами. «Приехав сюда, нашёл я большие беспорядки в доме, – пишет он в начале декабря Нащокину, – принуждён был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартиру…» К хлопотам хозяйственным добавились и семейственные. В том же письме поэт доверительно сообщает другу: «Наталья Николаевна брюхата опять, и носит довольно тяжело. Не приедешь ли крестить Гаврила Александровича?»

Именно так Пушкин хотел почтить память своего далёкого предка, снискавшего славу в Смутное время. Но Наталия Николаевна с этим именем не согласилась, и сына нарекли Александром.

Грядущее событие не осталось незамеченным, и князь Вяземский в начале 1833 года спешит поделиться с Жуковским собственными «наблюдениями»: «Пушкин волнист, струист, и редко ухватишь его. Жена его процветает красотою и славою. Не знаю, что делает он с холостою музой своей, но с законною трудится он для потомства, и она опять с брюшком».

Итак, в декабре того же 1832 года Пушкины перебрались с Фурштатской на новую квартиру в дом Жадимеровского, что на углу Большой Морской и Гороховой. Стоили новые апартаменты недешево – три тысячи триста рублей банковскими ассигнациями в год.

Дом на Большой Морской памятен светскими успехами Натали, от его парадной экипаж доставлял первую красавицу Петербурга в Зимний и в Аничков, на Дворцовую и Английскую набережные к особнякам Лавалей, Фикельмонов и Салтыковых. Зима в тот год выдалась на редкость весёлой: костюмированные балы, рауты, музыкальные вечера и масленичные гулянья казались одним нескончаемым празднеством. В феврале 1833‐го на маскараде жена поэта в облачении жрицы солнца имела особый успех – тогда сам Николай I провозгласил ее «царицей бала».

И в этой светской блестящей суете грустные раздумья одолевали Пушкина: «…Нет у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде – всё это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения».

Но муза не покидает поэта: появляются новые главы романа «Дубровский», ложатся на бумагу строфы поэмы «Езерский», переписывается набело баллада «Гусар», рождаются стихи. Пушкин приступает к «Истории Пугачева», днями пропадая в архиве…

В доме на Большой Морской кипит литературная жизнь: захаживает к Александру Сергеевичу молодой Гоголь, живущий поблизости, на Малой Морской. Бывает в гостях Владимир Даль, декабрём 1832‐го он помечает в записной книжке свой первый визит на Большую Морскую.

Отсюда Пушкины часто выезжают в театр (у них – своя ложа), к Карамзиным, к Жуковскому. Александр Сергеевич становится членом Английского клуба и частенько туда захаживает, благо клуб находится неподалёку от дома, на набережной Мойки, у Синего моста.

От дома Жадимеровского рукой подать до Невского проспекта, а там – великолепный книжный магазин Беллизара и лавка Смирдина, где всегда можно купить литературные новинки, такое соседство не могло не радовать Пушкина.

В доме на Морской случались и семейные торжества: в феврале 1833 года в его стенах праздновали девятнадцатилетние Сергея Гончарова, по сему случаю у виноторговца Рауля было заказано шампанское «Мадам Клико»; в мае Пушкины (в гости к сыну и невестке пожаловали родители поэта) снова собрались за праздничным столом поднять бокалы с шампанским за здоровье годовалой Маши. Здесь, на Морской, поздравляли именинника Александра Сергеевича.

Пушкин с женой в Петергофе. Художник Н. Ульянов. 1937 г.

Летом Пушкины перебрались на дачу на Чёрной речке. На даче Миллера в июле 1833 года поэт вновь испытал радость отцовства – на свет появился сын, его любимец и отрада. «Рыжим Сашей Александр очарован; говорит, что будет о нём всего более тосковать, – Надежда Осиповна делится с дочерью наблюдениями, – Всегда присутствует, как маленького одевают, кладут в кроватку, убаюкивают, прислушивается к его дыханию; уходя, три раза его перекрестит, поцелует в лобик и долго стоит в детской, им любуясь. Впрочем, Александр и девочку ласкает исправно».

Ну а в следующем, 1834 году для семейства Пушкиных настали разительные перемены – с ними в Петербурге поселились барышни Гончаровы – Екатерина и Александра. Вместе, под одним кровом, они жили в доме на Дворцовой набережной, а потом – в доме на Мойке, ставшем свидетелем последних земных часов поэта.