Оба, и Александра Гончарова, и Аркадий Россет, стали невольными свидетелями последних дней жизни Пушкина, томительных и скорбных. И оба они, сколь могли, пытались сгладить ту несносную для поэта ситуацию.
Три амазонки. Неизвестный художник. 1830‐е гг.
Александрине ведомы были «чудесные» обстоятельства замужества Кати, те злокозненные интриги, что велись против Пушкина и Натали, и ныне канувшие в Лету. Иначе вряд ли явилось её откровение: не может она без мучений и ужасной тоски видеть «то, что происходит в этом подлом мире».
После столь внезапной свадьбы Катрин Александра, хоть и считала себя покинутой – всё же легче коротать безрадостные дни с такой же незамужней сестрой, – не прекратила встреч с ней. И была вхожа в дом Геккернов. Но, по её же признанию, «не без довольно тягостного чувства». Визиты те были более важны для Кати, потому-то, преодолевая неприязнь к её молодому супругу и новоявленному «свёкру», Александра переступала порог их дома.
Похоже, Пушкин понимал её чувства и не лишал свояченицу своей дружбы. Более того, он откровенен с Александриной, делясь с ней опасениями, что ловелас Дантес не женится-таки на бедной Коко.
Только ей, Александре (единственной из семьи!), Пушкин счёл нужным поверить фатальную тайну: в тот злосчастный день – 26 января 1837‐го – он отправил письмо-вызов барону Геккерну: дуэли не избежать!
По сей день не стихают споры об одном письме Густава фон Фризенгофа. «Ваша тётка (Александра. – Л.Ч.), – повествует барон племяннице, – перед своим чрезвычайно быстрым отъездом на Завод после катастрофы была у четы Геккерн и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерна, но, несомненно, также и на усопшего».
Что за старые дамы, державшие совет в доме Геккернов, эдакие «судьи в чепцах»?! Письмо барона явно наводит на мысль, что Александрина навещала Катю и её мужа после смерти Пушкина. И чуть ли заодно с Геккернами не осуждала убитого поэта за поединок?!
По счастью, нашлись доказательства, опровергающие сие послание, составленное спустя полвека после злосчастной дуэли. К тому же не очевидцем событий! Александра Гончарова действительно навещала сестру, обретшую заветное обручальное кольцо, обедала в её доме, да вот только до 27 января 1837 года!
И уж никак не могла она, видя невыносимые страдания бедной Таши – её страшные конвульсии, призывные крики по ночам и дневные рыдания, – бывать в доме убийцы Пушкина. С её прямотой и преданностью памяти поэта то было невозможным, предательство несовместимо с душевным строем Александрины.
В те зимние дни впервые трагическим образом соединились имена Пушкина и Лермонтова. Петербург взбудоражен страшной вестью о кончине поэта и одновременно – безжалостным приговором его убийцам, грозной элегией «Смерть поэта»:
И вы не смоете всей вашей чёрной кровью
Поэта праведную кровь!
Вот голоса современников, расслышанные в начале февраля тридцать седьмого:
Александр Тургенев: «Стихи Лермонтова прекрасные»;
Граф Александр Бенкендорф: «Вступление к этому сочинению дерзко, а конец – бесстыдное вольнодумство, более чем преступное»;
Николай Любимов: «Из появившихся стихов на его смерть замечательнее прочих Лермонтова»;
Император Николай I: «Приятные стихи, нечего сказать… Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону»;
Софья Карамзина: «Вот стихи, которые сочинил на его смерть некий господин Лермонтов, гусарский офицер. Я нахожу их такими прекрасными, в них так много правды и чувства, что тебе надо знать их. <…> Мещерский принёс эти стихи Александре Гончаровой, которая попросила их для сестры, жаждущей прочесть всё, что касается её мужа, жаждущей говорить о нём, обвинять себя, плакать».
Что ж? веселитесь… Он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.
В письме к брату Софья Карамзина упоминает Александру, желавшую достать те стихи, о которых говорил весь Петербург. Именно она принесла ходившие по рукам в списках лермонтовские стихи в дом на Мойке, и она же сочла нужным вручить их обезумевшей от горя младшей сестре. Знала, что читать Натали будет мучительно больно, но гневные строфы неведомого ей Лермонтова будут целительны для страждущей души. Подобно горькому, но сильному лекарству.
Убит!.. К чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
О чём думала, в чём упрекала себя молодая вдова, вновь и вновь повторяя те горестные строфы. Вероятней всего, рыдала… То было первое, пока ещё заочное знакомство Натали с Лермонтовым. Будет и другое…
Старшая Екатерина, баронесса Дантес-Геккерн, ещё в Петербурге, и она слышала о лермонтовских стихах, произведших столь оглушительный эффект. Верно, читала и эти строки:
Его убийца хладнокровно
Навел удар… спасенья нет:
Пустое сердце бьётся ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
Но что ей до того? Все помыслы – лишь о нём, её бедном «безвинном» Жорже!
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал!..
Да и эти полные презрения к французу-убийце строки не тронули сердца баронессы Дантес-Геккерн!
Александра верна памяти поэта. Ведь не побоялась разыскать вольнодумные и опасные стихи (чему есть августейшая резолюция!), принести их в осиротевший дом. При жизни Пушкина многие усматривали в её дружестве с поэтом… интимную связь. Свидетельством тому досужие доводы, но вряд ли они честны и правдивы.
Доверимся чувству: нет, не мог Пушкин, оберегая честь семьи, плести интрижку со свояченицей, да ещё в стенах собственного дома! Но тёмные слухи, сплетни, толки, намёки, – увы, вся та паутина лжи и зависти, опутавшая жизнь поэта, осталась в дневниках, мемуарах, старых письмах близких и чужих ему людей.
Александра Гончарова. Художница Н. Фризенгоф. 1841 г.