Лето 1835 года. Дача Миллера на Чёрной речке, куда всё семейство с новорожденным Гришей перебирается в середине июня. Вот и перемены. Всё же любопытно проследить, как меняется настроение сестёр Гончаровых и какие новые надежды сулит им дачная жизнь.

Коль они уже оказались за городом, возникает вполне естественное желание – блеснуть перед местным обществом искусством лихих наездниц. Характер сестёр под стать амазонкам – волевой и решительный. Чему невольно свидетельствует и сама Александра: «Но самый горячий конь покорится, если всадник так искусен, как я».

Неизбежные хлопоты в связи с переездом. Но более всего беспокоит сестёр отсутствие верховых лошадей: «Мы переезжаем на Чёрную речку, следственно, лошади необходимы. Ещё раз повторяю тебе от имени трёх очаровательных сестёр, ради Бога, не отказывайте нам…»

Сашенька просит брата прислать также конскую сбрую, женские седла для всех сестёр и одно, мужское, для Пушкина. По её письму можно узнать, что на Полотняном имелась некая породистая кобыла по кличке Матильда, любимица Таши.

Просьбу Дмитрий не замедлил исполнить, и праздная публика не раз любовалась явлением в живописных окрестностях трёх грациозных амазонок. Восторги публики, особенно её мужской половины, не могли не льстить сёстрам.

В письме Александры промелькнуло однажды имя старого знакомца, светского льва князя Мещерского: «Да, знаешь ли ты, что Платон Мещерский поселился здесь. Не думай, что это имеет какую-нибудь связь с только что сделанными размышлениями (о петербургских женихах. – Л.Ч.), нет, мне он вдруг в голову пришёл».

Не потому ли, что князь Платон Мещерский – бывший поклонник младшей сестры? И некогда его ухаживания за Натали заставляли ревновать самого Пушкина – соперник достойный: князь Платон молод, пригож, богат.

…Пролетело лето, семейство Пушкиных-Гончаровых вернулось в Петербург. И Александра погрузилась в привычное для себя состояние меланхолии: «Так грустно иногда приходится, что мочи нет; не знаю, куда бы бежала с горя. Только не на Завод. Кстати, что это у тебя за причуды, что ты хочешь нас туда вернуть? Не с ума ли сошёл, любезный братец…»

Значит, Дмитрий Николаевич в то время полагал, что его сёстрам будет лучше в фамильной усадьбе, и приглашал их перебраться вновь в Полотняный. Но отчего так? Не из-за их ли частых сетований на судьбу?

Вот и безжалостный «автопортрет» Сашеньки, вылившийся однажды из-под её пера: «А знаешь ли, я не удивлюсь, если однажды потеряю рассудок. Ты себе не представляешь, как я переменилась, раздражительна, характер непереносимый, мне совестно окружающих людей. Бывают дни, когда я могу не произносить ни слова, и тогда я счастлива; надо, чтобы никто меня не трогал, не разговаривал со мною, не смотрел на меня, и я довольна».

Словно опомнившись, резко обрывает себя: «Полно говорить вздор!»

То правда, характер у Азеньки отнюдь не ангельский, в чём она искренне признаётся и, похоже, раскаивается.

Но вот другое её откровение, сделанное тотчас после болезни: «Я не могу не быть благодарной за то, как за мной ухаживали сёстры, и за заботы Пушкина. Мне, право, было совестно, я даже плакала от счастья, видя такое участие ко мне, я тем более оценила его, что не привыкла к этому дома».

Верно, более всех в семье, видя резкие скачки в настроении Александрины, страдала Натали. Ей больно за сестру, но чем она может помочь ей? Кроме того, сколько иных тревог заставляют горько сжиматься её сердце, то дети болеют, то печален муж, которому так порой несладко… К тому же вечная нехватка денег!

Да и Александра заверяет брата о почти финансовом крахе в семье Таши: «Что касается денег за бумагу, то Пушкин просит передать, что он их ещё не получил и что даже когда они у него будут, он ничего не может тебе уплатить вперёд в настоящее время».

Грустно Пушкину, нерадостно Таше, безотрадно и ей. Но уже через месяц настроение Сашеньки чуть-чуть выравнивается. Возможно, благодаря встречам с Аркадием Россетом. Но он опять медлит с решением. И столь долгожданные для мадемуазель Александрины слова замирают на его устах.

«Мы очень приятно проводим время то у Карамзиных, то у Вяземских, дня не проходит, чтобы мы туда не ходили, – признаётся она брату. – И общество действительно очаровательное; одна беда: множество мужчин, но все юноши, нет подходящей партии, и выходит, что из пустого в порожнее переливаем, больше ничего».

Право, мысль о замужестве не покидает обеих сестёр. И как ни скрывает Александра боль и разочарование, как ни насмешничает над собой и Катей, чувства те зримо проступают на пожелтевшем листе добротной гончаровской бумаги.